Лаванда увядает в сентябре

      Ли уснул, так и не услышав ответа и того, как спустя какое-то время Джисон мягко выбрался из его объятий и ушёл, тихо прикрыв за собою дверь. Он оставил Минхо одного с ночью, которая была сегодня с ним по-особенному ласковой. Сегодня Ли снилась мать, чьё лицо он уже, казалось бы, успел позабыть. Ему снился их старый дом, уютный дворик, старый дуб и деревянные качели, о которых он говорил молодому господину. И Феликс, тянущий к нему свои тонкие руки, чтобы обнять. Это был приятный, сладкий сон, после которого на душе становилось тоскливо. Минхо скучал по своему дому, по прошлому, но сегодня, проснувшись, он впервые не плакал, потому что его ждал Джисон. И пусть утро было ранним, и сон ещё блуждал где-то рядом, но Минхо поспешил подняться на ноги, чтобы привести себя в порядок и умыться. Он проверил лошадей, подкинул им сена и натаскал воды, чтобы после выйти во двор, туда, где должен был быть молодой господин.       Хан сидел на краю каменной чаши фонтана и наблюдал за рябью на прозрачной воде. Выглядел он немного заспанно, но, судя по улыбке, вполне довольно, и одежда на нём была куда проще, чем обычно: изящная, но без вышивки золотой нитью, без серебряных пуговиц и инкрустированных брошей. Джисон выглядел по-домашнему. И это была одна из причин, по которой он любил то время, когда его родители покидали поместье. Он любил их, а они любили его, но в их отсутствие Хан ощущал себя куда свободнее. В последнее время в этой свободе он нуждался особенно сильно. В ней или, скорее, в часах, которые он мог бы потратить на себя и на то, что ему было действительно интересно.       Хан поднял голову и прикрыл глаза. Он улыбнулся, подставив лицо лучам утреннего солнца, и глубоко вдохнул росистый воздух, а после ему показалось, что на него кто-то пристально смотрит. Это было неприятное ощущение. Оно заставило его резко обернуться, но быстро утихло, когда посреди аллеи он увидел Минхо.       Улыбка на лице Хана стала шире. Он торопливо поднялся. Броситься к Хо и повиснуть у него на шее Джисон не мог, но подойти и разговаривать с ним столько, сколько захочется – вполне.       — Доброе утро, — выдохнул он, останавливаясь в шаге.       — Молодой господин, — поприветствовал его Ли, а после склонился, и было в этом поклоне что-то тонкое, аристократическое. Так не кланялась прислуга. — Сегодня вы сияете ярче солнца, — уже тише добавил он, выпрямившись.       В руке Ли держал сложенный платок с тонкой вышивкой по краям. Эту вещь Джисон дал ему в первую их встречу в этом доме, и в ней Минхо хранил ценную для себя вещь. Вещь, которую сегодня он хотел отдать Хану.       — Не стоит обращаться ко мне так официально, — отозвался тот, так же склонив голову в знак приветствия, которое было принято в их обществе. — Даже если кто-то и услышит, ни отцу, ни матери об этом не расскажут. Кроме Мартина в этом доме больше опасаться некого, — сказал он, а после кивнул на знакомый платок в руках Ли. — Ты его всё-таки сохранил?       Конечно, Минхо вряд ли бы выкинул эту вещь, но всё же мог тайком подкинуть в прачечную, чтобы так она вернулась владельцу. Джисон допускал подобную мысль, но всё же никогда об этом не спрашивал.       — Сохранил, — кивнул Ли. — Оба платка, — уточнил он.       Для Минхо это были не просто клочки ткани, а нечто большее. Это были воспоминания о Хане и его доброте. В дни разлуки он тайком вынимал один из платков и мешочек с лавандой. Он прижимал их к груди, и цветочный аромат обволакивал его тело, даря призрачное ощущение чужого присутствия.       — Я хочу отдать тебе кое-что, но не здесь.       Даже если бы никто не донёс на него, Ли всё равно не хотел, чтобы кто-то видел, как в платке он прятал фамильное кольцо семьи Ли. Кольцо, которым он очень дорожил, и которое напоминало ему, кем он когда-то был.       — Тогда, быть может, ты составишь мне сегодня компанию? — поинтересовался Джисон и повёл рукой в сторону достаточно громоздкой корзины, оставленной у чаши фонтана, и двух удочек, лежащих в траве поодаль. — Сегодня чудная погода. Я хотел бы спуститься к реке. На кухне уже собрали нам завтрак. Быть может, нам посчастливится увидеть черепаху, а если нет, то хотя бы выудить что-то, что можно было бы съесть на ужин.       В отсутствие родителей Хан не мог посещать город, но ему всё равно было позволено выходить за пределы поместья, и он часто этим пользовался. Впрочем, далеко Джисон никогда не уходил. Всё, что ему было нужно, находилось поблизости. До леса он всегда мог добраться на лошади, до реки дойти пешком. Там у него было своё место, деревянный мостик, установленный по велению отца, и качели над мелководьем. Хан подолгу засиживался там, если не был чем-то обременён, но у него не было никого, кого бы он захотел туда привести. По крайней мере, так было до недавних пор.       — С удовольствием, — кивнул Минхо.       Как и полагается слуге, он взял на себя ношу – корзину и удочки. Ли вёл себя сдержанно и практически не говорил с Ханом до тех пор, пока они не вышли за ворота и не свернули на тропу, ведущую в сторону реки. Только после он словно ожил. Минхо расспрашивал, хорошо ли Джисон спал и не видел ли никто, как тот покидает конюшню тёмной ночью. За этими разговорами они прошли часть пути и когда добрались до реки, Минхо оставил корзину и удочки на берегу, а сам вышел на мост и скользнул взглядом по зеркальной глади, нарушаемой водомерками и порывами летнего ветерка.       — Когда я ехал к тебе домой, я видел эту реку, но не думал, что смогу оказаться рядом с ней в ближайшее время, — произнёс Ли, вдыхая речной воздух полной грудью. — Как думаешь, вода тёплая?       — Здесь неглубоко, так что в это время года обычно уже да, — ответил Джисон, останавливаясь рядом.       Он не пытался поцеловать Хо в губы или даже обнять. Ночью они были близки, и тело, если и жаждало ласки, то точно не такой откровенной, так что Хан просто стоял и едва касался его плеча собственным, наблюдая за мерным течением и тем, как колышутся кроны деревьев, нависающих над самой водой.       — Ты умеешь плавать? — спросил он. — Если хочешь, можем искупаться, а уже после позавтракать.       — Умею, — кивнул Минхо, и его губ коснулась печальная улыбка. — Отец научил.       Ли злился и ненавидел своего отца за то, что тот поставил на кон всё, что имел, ради удовлетворения своих желаний. И всё же эта ненависть не была всепоглощающей. Он помнил и хорошие моменты. Помнил, что до его десяти лет в их доме царил уют. В то время он много времени проводил со своим отцом, который и научил его плавать, охотиться. В отличие от Феликса, больше привязанного к матери, Ли знал, что, повзрослев, ему придётся взвалить на свои плечи обязанности главы семьи, поэтому он запоминал всё, чему учил отец, включая азы парфюмерного дела. За эти знания и умения Минхо был ему благодарен, но за все последующие годы – нет. Его отец предал семью, а такое, по мнению Ли, нельзя было простить. Он бы точно не простил.       — Так что мы можем искупаться.       — Вещи можно оставить вон там, в тени.       Хан повернулся, чтобы указать в сторону раскидистого дерева. Оно было старым, накренённым к реке, и почему-то нравилось ему больше прочих. Там он проводил время в те дни, когда задерживался тут до самого вечера. Это случалось не так уж и часто, но место всё равно стало по-своему любимым. Здесь жило много его воспоминаний, здесь же Джисон прочитал множество тех книг, которые хранились на полках в его покоях.       — Такое приятное чувство, — выдохнул он, потянувшись к вороту своей рубашки, чтобы ослабить завязку. — Приятно знать, что нас никто не потревожит. А ещё... ещё, когда я прихожу сюда, мне кажется, что время замирает. Кажется, что пока я здесь, день никогда не закончится.       — Если бы время можно было остановить и остаться в этом дне, было бы здорово, — выдохнул Минхо.       Он перевёл взгляд в сторону Джисона и замер. Его неосторожный собственнический след сейчас цвёл на коже омеги. Ли видел его, и он казался ему эстетически красивым. Настолько, что хотелось прижаться к нему губами и обновить, чтобы он никогда не бледнел.       — Прости, — протянув руку, Минхо кончиками пальцев коснулся следа на шее молодого господина. — Я был неосторожен.       Хан улыбнулся, но сделал это скорее снисходительно, чем нежно. Он накрыл ладонь Хо своей, мягко прижимая к коже, и на мгновение прикрыл глаза, впитывая живое тепло.       — Не делай так больше, — попросил Джисон.       Ему понравилось. Очень. Это было интимно. Это было желанно. И всё же он не привык, чтобы на его коже оставались такие следы. Из-за этого Хан опасался забыться и повести себя неосторожно. Опасался, что это кто-то увидит. Он не смог бы объясниться, и его в лучшем случае заперли бы в поместье до самого замужества. В худшем и более вероятном отец бы устроил охоту на того, кто это сделал. Последнего Джисон страшился особенно сильно, и его спасало только то, что сейчас семья была в отъезде. За время их отсутствия след бы не исчез полностью, но стал бы бледнее, и его легче было бы скрывать.       — Если кто-то узнает о том, что между нами было, — прошептал он и прижал ладонь Хо к собственным губам, — всё закончится скверно. Я не смогу оправдаться.       — Я знаю, — виновато произнёс Ли. — Знаю, — повторил он, подступая ближе, чтобы мягко обнять. Он скользнул взглядом по реке и противоположному берегу, по тропе, которая привела их сюда. Вокруг было тихо, не считая лягушачьих песен и редких птиц, и Ли смог обнять Джисона немного крепче. — Этого больше не повторится. Я обещаю.       Страхи Джисона были ему близки. Минхо боялся, что их связь раскроют. Что их разделят. Но искушение было так велико. И нежное место на стыке плеча и шеи Хана звало его, дразнило. Сопротивляться этому зову с каждым разом становилось всё сложнее. Хан понимал, поэтому не винил. Он только просил, потому что и дальше хотел быть рядом. Потому что не знал, как будет жить, если однажды им придётся расстаться. Если их заставят это сделать. Это были очень тяжёлые и тревожные мысли. Они заставили Джисона прижаться сильнее и вцепиться в рубаху на спине Хо так, словно этот день уже настал. Но вокруг по-прежнему не было ничего, кроме этой реки и деревьев, так что через несколько минут волнение утихло. Джисон расслабился, но не отступил.       — Однажды наступит день, и я стану твоим уже окончательно, — прошептал он. — Это обязательно произойдёт. Нам нужно только подождать.       — Я буду ждать столько, сколько понадобится.       Слова, похожие на эти, Ли уже говорил. Тогда и сейчас они были пропитаны смирением и болью, знанием того, что ему, Минхо, не выжить без Джисона. Что если тот вдруг однажды исчезнет, то и его самого тоже не станет, потому что то, что называли истинностью, на самом деле было ядом и противоядием в одном флаконе. И чем ближе Хан подпускал его к себе, чем больше Ли вдыхал аромат лаванды, тем зависимее становился. Это была любовь на грани одержимости. Это была одержимость, похожая на смерть.       — Я, правда, буду ждать, — повторил он и едва отстранил Джисона от себя, чтобы вытащить из кармана своих штанов свёрнутый в несколько раз платок.       Аккуратно Минхо раскрыл ткань и взял в руки кольцо своей матери. Он мягко провёл пальцем по золотому ободку и произнёс:       — Это единственное, что осталось от моей семьи. Оно дорого мне как память. Я знаю, что оно не подходит в качестве обручального и, скорее всего, будет тебе велико, но я прошу тебя, Хан Джисон, сохранить его для меня. До тех пор, пока всё не наладится и я не смогу подарить тебе настоящее кольцо.       Минхо вновь улыбнулся и опустился на одно колено.       — Позволишь? — спросил он, едва ощутимо касаясь руки молодого господина.       Ли нервничал, и то, что он делал сейчас, было неправильным и смущающим, но ему было важно, чтобы Джисон знал: он не уйдёт. По крайней мере, не сделает этого добровольно.       Хан замер, только его взгляд метался от лица Хо к протянутому украшению. Всё это было неожиданно, волнительно и очень интимно – практически так, как и в тех книгах, которые Джисон читал. И всё же книги не понимали. Они не передавали всей палитры человеческих чувств. Они не передавали всего того, что он сам чувствовал в этот момент: трепет, волнение, безграничную любовь, смущение, страх быть обнаруженным и, пожалуй, даже тоску. Тоску из-за того, что даже чтобы подарить это кольцо, Минхо нужно было скрываться, искать уединённое место и озираться вокруг. А ещё Хан знал, что даже если примет это украшение, то всё равно не сможет его носить, но сохранить... сохранить он мог.       — Да, — тихо шепнул Джисон, запоздало кивнув. — Да...       — Спасибо, — на выдохе шепнул Минхо, чувствуя, как волнение заставляет его пальцы подрагивать.       Возможно, это были не те слова, которые альфа должен был говорить своему омеге, но Ли был безмерно благодарен Джисону, что тот сказал заветное «да». Что он не попросил его подождать, не стал отказываться от кольца и позволил надеть его на указательный палец, так как для безымянного оно действительно оказалось велико.       Когда это случилось, Минхо поднялся на ноги, чтобы обнять Джисона. Обнять крепко, бережно, потому что в этот момент рядом с ним было всё самое ценное для него. Его истинный и кольцо его матери. И единственное, о чём он сейчас жалел, так это о том, что рядом не было Феликса. И всё же он был ещё молод, и при условии, если судьба будет к нему благосклонна, Ли мог его отыскать или хотя бы попытаться это сделать. Главное, Феликс был ещё жив и находился не так уж и далеко. В каком-то смысле, пусть и не видясь, они всё ещё могли дышать одним воздухом и видеть одинаковые звёзды.       — Меня совсем не за что благодарить, — отозвался Хан, отвлекая от уплывающих мыслей. Джисон действительно так считал. Он не сделал ничего выдающегося, ничего из того, что действительно стоило бы благодарности Хо. — Я сохраню его для тебя. Может, позже оно будет мне впору.       — Я благодарен за то, что ты принимаешь меня, не имеющего ничего. Что ты проявляешь ко мне доброту и искренность. И за то, что подпустил меня близко после того... — Минхо запнулся, ощущая, как лицо обдаёт жаром от одного воспоминания об их первом разе. О том, как он, Ли, всё испортил. — Если в будущем, — уткнувшись носом в шею Хана, произнёс он, — если в будущем оно всё ещё не будет тебе подходить, тогда его можно будет отнести к ювелиру. — Хо отвлекался, говорил, чтобы не молчать, и не позволить неприятным и тяжёлым мыслям осесть в голове. — В будущем всё может измениться, а сейчас... сейчас я не хочу красть у тебя этот день.       — Это наш день, — поправил его Хан. — Один из тех дней, которые мы проведём вдвоём, — продолжил он, отстраняясь, чтобы обнять лицо Хо ладонями.       Минхо был юным, островатым и всё ещё выглядел немного голодно, но хотя бы не так, как в их первую встречу. Джисон всё ещё приносил ему еду и планировал делать это до тех пор, пока не добьётся своего и не сможет забрать его в поместье. О том, что эта затея может оказаться провальной, Хан старался не думать, потому что ему нужно было за что-то держаться. Хотя бы за призрачный шанс. И всё же для этого дня подобные мысли были слишком тяжёлыми.       Джисон улыбнулся и мягко прижался губами к щеке Минхо в невинном поцелуе, а после прикоснулся к ткани его рубашки и потянул вверх.       — Мы, кажется, хотели искупаться, — напомнил он. — Думаю, уже пора...       Ли улыбнулся. Колотящееся израненное сердце начало замедляться. Хан исцелял его своими прикосновениями, взглядами и словами. Поцелуями, оставляющими на щеке ощущение чужих губ, приятное и очень волнующее.       Минхо не стал сопротивляться, когда Джисон попытался его раздеть. Он помог снять рубашку, а после ненадолго замер, когда пальцы зацепились за шнурок на штанах. Хан уже видел его обнажённым, и стесняться здесь было нечего, но так открыто они ещё не раздевали друг друга.       — Иди ко мне, — шепнул Минхо, первым войдя в воду по самую грудь, обернувшись и протянув к Хану свои руки.       Тот стоял на берегу, обнажённый, подсвеченный лучами летнего солнца. Джисон щурился, и его волосы колыхались от порывов тёплого ветра, а вокруг стрекотали цикады и по-прежнему звучали трели гнездящихся птиц. Ступив в воду, Хан поёжился и инстинктивно обнял себя за плечи, но только на несколько мгновений. После он всё же сдвинулся с места и неспешно подошёл, чтобы сжать ладони Хо своими, чтобы вновь прикоснуться к нему, оказаться близко и вдохнуть аромат, сейчас разбавленный речной сыростью       — Я же говорил, вода тёплая, — выдохнул Джисон, пытаясь привыкнуть к температуре и ощущениям.       — Тёплая, — согласился Минхо.       За последние пять лет он практически не видел ванны. Он мылся холодной колодезной водой, и вот такие прогулки на речку, где вода была тёплой от летнего солнца, для него были праздником. Они и приятное общество.       Сделав глубокий вдох, Ли нырнул под воду. Он вынырнул спустя несколько секунд и пятернёй зачесал назад свои мокрые волосы, открывая лоб.       — Так хорошо, — обняв Джисона за талию, Хо скользнул ладонями ниже, чтобы поднять его под бёдра. — В воде ты становишься почти невесомым, — выдохнул он.       Джисон улыбнулся. Он привычно обнял Минхо за шею и скрестил ноги у него за спиной. И ещё недавно Хана бы смутило и такое положение, и собственная нагота, но сейчас он вполне мог позволить себе такую близость. То есть на его щеках всё равно блуждала тень робкого румянца, но это было не то чувство, которое могло бы заставить его отстраниться, вернуться на берег и вновь одеться. Напротив, быть обнажённым и прижиматься так близко Джисону нравилось. Ему нравился аромат бергамота, немного разбавленный, но всё равно ощутимый, ласковые лучи на коже, звуки луга и шелест камышей. Здесь он мог быть собой и ощущать себя по-своему свободным.       — Поцелуй меня, — попросил Хан.       И Минхо не стал переспрашивать, правда ли Джисон этого хочет. Сейчас их желания были одинаковыми: юными, немного бесстыдными, но искренними. Ли нравилось держать молодого господина в своих руках и то, как тот смотрел на него. В его собственном взгляде читалось восхищение и любовь. Он любил Джисона этим взглядом.       — Я люблю тебя, — повторил Хо то, что говорил молодому господину прошлой ночью. — Люблю больше жизни.       Он подался вперёд, целуя пылко, чувственно. Так, словно это был самый желанный в мире рот. Хан отзывался, приоткрывая губы, прижимаясь ближе, обнимая крепче. Его тело покрывалось чередой мелких мурашек, и ему нравилось это ощущение близости и необходимости быть друг с другом. А ещё он знал или, по крайней мере, догадывался, что сегодня они вновь будут по-особенному близки. Может, не сейчас, но позже точно, когда вновь окажутся на покрывале. Тогда, сытые и разморенные, они вновь будут ласкать друг друга губами и пальцами, и их голоса смешаются со звуками этого места.       — И я тебя, — шепнул Хан, отрываясь от губ, чтобы уложить голову на плечо Хо и замереть так на какое-то время.       Он чувствовал, как там, под клеткой из рёбер, билось сердце Минхо – быстро и громко. Живое, оно словно взывало к его собственному, такому же беспокойному, но в моменте счастливому.       А мир вокруг не переставал двигаться ни на секунду. Ли чувствовал, как летний ветер касался влажной кожи, как он путался в волосах. Где-то вдали снова послышалась лягушачья песнь и шёпот потревоженных деревьев. Совсем рядом серебристой чешуёй сверкнула рыба, и Минхо ближе прижал к себе Хана, словно опасаясь, что чьи-то перепончатые руки сейчас покажутся из воды и попытаются отобрать у него молодого господина.       — Я никому тебя не отдам, — прижавшись губами к нежному месту на стыке плеча и шеи, прошептал он.       Они вылезли из воды только спустя полчаса. Минхо нравилось наблюдать, как, высыхая, кожа Джисона покрывалась мурашками. Он лежал рядом, лениво жуя виноград и кончиками пальцев водя по его бедру.       — Как жаль, — произнёс Ли, скользнув пальцами выше к острым тазовым косточкам, — что я не стал художником. Сейчас я мог бы рисовать тебя. Каждый изгиб твоего тела. Я бы прятал эти рисунки подальше от людских глаз и любовался бы ими, оставшись наедине с собой.       — Зачем тебе эти картины, когда у тебя есть я? — поинтересовался Хан.       Он лежал на боку, пил разбавленное вино, заедая печёным мясом, и его бёдра были едва прикрыты тонкой тканью рубашки. Джисон был тёплым, обласканным прикосновениями рук и дуновениями лёгкого ветра. За то время, которое они провели на берегу, его волосы высохли и немного топорщились, но Хана это не тревожило. Сейчас его вообще ничего не тревожило: ни тяжёлые мысли, ни собственные страхи, ни смазанные воспоминания о ночных кошмарах, которые мучили его время от времени.       — Просто не отдавай меня, как и обещал, и тогда ты сможешь видеть меня всегда, — выдохнул он, протягивая Хо чашу с вином. — Но если задуматься, я бы и сам хотел иметь такую картину. Не чтобы любоваться ею. Скорее чтобы сохранить память о том, какими мы были, ведь пройдёт время, и мы изменимся. Наша молодость увянет, а мне бы так хотелось иногда вспоминать эти дни.       — Ты ещё так юн, — качнул головой Минхо.       Ему сложно было представить их совместную старость, ведь для него будущее было туманным и зыбким. Любой неверный шаг мог как сблизить их, так и отдалить друг от друга. Эта простая истина огорчала, и Ли поспешил сделать глоток, чтобы спрятать в чаше то, как дрогнули его губы. Вино мягко обволокло рот и стекло вниз по горлу. Минхо понравилось, как оно осело в желудке, и как по телу медленно начала растекаться нега. Он давно не пил ничего крепче воды. Его организм отвык от вина, и сейчас на щеках блуждал хмельной румянец.       — Я хотел бы сказать, что тебе ещё рано о таком думать, но это совсем не так. — Ли вернул Джисону чашу и, облизав влажные от вина губы, продолжил: — Лучше я сохраню твоё желание на будущее. На то будущее, где мы с тобой сможем быть вместе, и где у нас был бы такой портрет.       Джисон согласился. День был приятным, солнце пригревало и тёплый ветер блуждал над рекой, и сейчас ему совсем не хотелось думать о плохом. Даже о старости. Хан отпил ещё вина и, раскинув руки в стороны, лёг на покрывало. Он лежал и смотрел вверх на крону старого дерева, через которую пробивались редкие солнечные лучи, а после приподнялся и всё-таки потянулся к штанам. Джисон хотел порыбачить и, может быть, если очень повезёт, найти черепаху.       — Ты когда-нибудь пробовал рыбу, зажаренную прямо на костре? Это очень вкусно, — говорил он, когда уже сидел на мостике с простенькой удочкой в руках и наблюдал за гусиным пером, мерно покачивающимся над водой.       Минхо собирался сказать, что да. Что только так он спасался в дни голода, но после решил, что не стоит. Ему нравилось смотреть, как Хан приободряется. Слушать, с каким интересом тот рассказывал о разных мелочах и о вещах важных. И если Джисон хотел рассказать ему ещё что-то, поделиться чем-то сокровенным и не очень, Ли готов был его выслушать и где-то приврать, чтобы увидеть улыбку на лице молодого господина.       — Нет, — он отрицательно покачал головой, — но я бы с радостью попробовал. — Удобнее перехватив удочку, Минхо вдруг нахмурился и, прищурившись, спросил: — А черепах? Ты пробовал черепах? Говорят, из них можно варить суп. Мне кажется, он должен быть странным на вкус.       — Нет, — отозвался Хан и действительно расплылся в какой-то ностальгической улыбке. — Как-то матушка хотела меня им накормить. Врач, посещавший нас, утверждал, что это очень полезно. Мне было тогда года четыре или, может быть, пять, и когда я узнал, что именно лежит в моей тарелке, у меня случилась такая истерика, что ни мать, ни нянюшки не могли успокоить. Только брату удалось. Он сказал, что суп рыбный, а матушка по незнанию перепутала название. Я поверил, но больше ничем подобным накормить меня не пытались. Ни черепахами, ни кроликами, ни всем тем, в ком я видел домашних питомцев вместо еды.       — Полезно, — повторил Минхо едва поморщившись. — Люди бывают странными. Я бы не удивился, если бы они назвали полезными кошачьи усы.       Ли никогда не понимал любовь людей есть то, что, как ему казалось, было непригодным к употреблению. Как бы он сам ни голодал и как бы ни лип желудок к спине, желания съесть бродячую кошку или пойманную в траве ящерицу в его голове никогда не возникало. Он предпочёл бы грызть яблоки и груши, искать съедобные ягоды и грибы, но точно не варить суп из черепахи.       — Надеюсь, мне никогда не захочется ничего подобного.       — Даже если захочется, постарайся, чтобы я об этом никогда не узнал. Мне до сих пор не по себе от такой еды, — ответил Хан, а после поплавок над водой дёрнулся, и всё его внимания сосредоточилось на реке, удочке и возможном улове.       И в тот момент он был совершенно не похож на молодого господина. Скорее на ребёнка из обычной семьи, привыкшей работать руками, питаться тем, что выросло на клочке земли, или было добыто в лесу. Несмотря на это, Джисон выглядел совершенно счастливым. Особенно в тот момент, когда доставал из воды первую рыбёшку. Он хорошо понимал ценность золота и редких вещиц, но его самого радовали абсолютно простые вещи: конные прогулки, тихий летний день у реки, рыба с корочкой, зажаренная на костре. Такая, которую они ели, когда солнце только начало клониться к закату.       Удочки лежали где-то в высокой траве, разведённый костёр потрескивал и выплёвывал искры, на тарелке остались кости и рыбьи плавники. Джисон лежал на расстеленном покрывале. Он совсем недавно вылез из воды. Его обнажённое тело обсохло, но волосы были ещё влажными и липли ко лбу. Хан склонил голову в сторону Хо, мягко улыбнулся и протянул к нему руки. Тот улыбнулся в ответ и, приподнявшись, навис над ним.       — Ты похож на сытого кота, — Хо мягко коснулся щеки молодого господина кончиками пальцев. Его подушечки всё ещё были твёрдыми, но прикосновения были аккуратными, трепетными, словно он сейчас прикасался к чему-то возвышенному, тонкому и ранимому, как лепестки цветов, как лунная дорожка на воде. — Такой красивый. Желанный. Хочется прикоснуться откровеннее. Ты... позволишь мне это?       — Нет, — качнул головой Джисон.       Он был пьян, но совсем немного – только до бледного румянца на щеках и приятной лёгкости в теле, и ему понравилось, как в глазах Хо проскользнуло что-то похожее на непонимание.       — Нельзя, — выдохнул Хан, приподнимаясь, чтобы коснуться губ Минхо своими, а после упереться в его плечи и заставить лечь. — Но я хочу прикоснуться к тебе. Прикоснуться по-особенному, — выдохнул он у самого уха и, прикрыв глаза, сглотнул, ощущая, как щёки обдаёт жаром от подступающего близко смущения. — Только я... я никогда этого не делал.       Джисон скользнул ладонью вдоль тела Хо и несмело прикоснулся к его плоти, ощущая лёгкий жар под пальцами. Сердце в груди забилось немного быстрее, и Хан глубже вдохнул аромат бергамота и чего-то влажного, сырого, древесного.       — Могу я... могу я попробовать?       Джисон спрашивал его, и Ли никак не мог понять, как в этом хрупком существе сочетается невинность и соблазн. Как они вообще сосуществуют, и в какой из моментов чаша весов перевешивает в ту или иную сторону. А главное, почему он сам не может сопротивляться.       — Да, — кивнул Минхо, и по его телу проскользнула сладкая дрожь. Кровь вновь отлила от головы, концентрируясь в месте, где блуждали пальцы Джисона. Ли шумно выдохнул, и его руки легли на ягодицы Хана, требовательно сжимая. — Ты можешь...       Минхо позволил, но Хан решился не сразу. Какое-то время он ещё целовал его губы, прикасался к щекам и пытался собраться с мыслями. Несколько раз Джисон вроде бы отстранялся и собирался склониться ниже, но после застенчиво прятал лицо в изгибе шеи. Он вился вокруг, прижимался, и его руки всё ещё блуждали там, внизу. И когда Хан понял, что не сможет вот так просто склониться и прикоснуться губами к очень интимному и нежному месту, то сначала прижался ими к шее, после к ключицам. Так было проще. Так он проложил влажную дорожку до самого низа, а после замер. Его лицо горело, в пальцах ощущалась лёгкая дрожь. Джисон приоткрыл губы и коснулся кончиком влажного языка налитой плоти. И когда Хо легонько дёрнулся, он неосознанно поднял на него взгляд, но только на мгновение, а после всё же склонился, чтобы обхватить губами горячую головку, вобрать её в рот. Он втянул щёки и пошевелил языком. Хан делал всё так, как и тогда, когда во рту были пальцы Хо. Тогда им обоим понравилось, и он надеялся, что сможет добиться этого и сейчас.       И когда с губ Ли сорвался какой-то скомканный стон, больше похожий на всхлип, Джисон понял, что всё делает правильно. Он не видел, как лицо Минхо, кончики его ушей и ключицы краснеют. Как он кусает собственные губы, чтобы сдержать стоны, звучащие так откровенно. Ли и не знал, что его голос может звучать так. И что внутри чужого рта может быть так горячо и хорошо тоже. Хан прикасался к нему так, как никто и никогда этого не делал. Минхо чувствовал, как тело перестаёт его слушаться. Как дрожь становится бесконтрольной.       — Д... Джисон. Ханни... Ханни, — сбивчиво зашептал Ли, приподнимаясь на локтях, чтобы посмотреть на омегу. Чтобы одной рукой прикоснуться к его волосам в попытке привлечь к себе внимание, заставить посмотреть прямо в глаза. — Подожди... Пожалуйста. Это слишком. Слишком, слышишь?       Минхо чувствовал, что был на грани уже сейчас. Джисон бросил на него торопливый взгляд исподлобья, но не отстранился. Он только шумно втянул воздух, попытался немного шире открыть рот и опуститься ниже. В тот раз, когда пальцы Хо касались его горла, оно вздрагивало, и у него слезились глаза. Сейчас было также. Это было не слишком приятное, но терпимое ощущение. Оно заставляло отстраняться, но после Джисон опускался вновь. Он двигал головой в неторопливом, но ровном темпе, всё ещё втягивал щёки и немного помогал себе рукой. Это было неумелое волшебство, но Минхо откликался, и что-то внутри Хана нашёптывало, что так и должно быть. Что он всё делает правильно. Что если постараться, то он сможет доставить альфе удовольствие.       Погружённый в эти мысли, Хан словно не замечал, что его истинный держался из последних сил. Что Минхо кусал губы и сжимал в пальцах покрывало в попытке оттянуть неизбежное. Но чем ниже опускался молодой господин, чем глубже вбирал в рот его плоть, тем меньше у Ли оставалось шансов продержаться ещё хотя бы минуту. Его тело жаждало разрядки, и в очередной раз, когда Джисон приподнялся, когда его горячее дыхание обожгло влажную головку, Минхо не сдержался. Он снова дёрнулся и глухо застонал, кусая ребро ладони. Удовольствие, блуждающее рядом, давящее на низ его живота, наконец-то дошло до пика, заставляя его излиться, пачкая губы Джисона, его подбородок.       Хан вздрогнул и инстинктивно зажмурился. Несколько долгих секунд он не шевелился, а после открыл глаза и несмело высунул кончик языка. Джисон облизал свои влажные губы, пробуя вязковатые капли на вкус. Солоноватый, немного пряный – он показался ему странным, но совсем не отталкивающим. Хан улыбнулся только уголками губ, и в тот момент, раскрасневшийся и обнажённый, он выглядел как никогда невинно, даже несмотря на то, чем занимался минуту назад. Протянув руку, Джисон прикоснулся животу Минхо, к подрагивающим мышцам, и тихо позвал альфу по имени.       Тот отозвался не сразу.       Его грудная клетка хаотично вздымалась, в голове не было ни одной здравой мысли. Ли плохо понимал, кто он, что он и зачем вообще существует. Всё, на что он сейчас был способен, это приподняться и посмотреть на Джисона. На его красивое лицо, влажные губы. Минхо не сразу сообразил, что случилось, и что молодой господин только что попробовал его на вкус.       — Ты.. неужели ты, — щёки Ли вспыхнули. Он, сжав подбородок Хана, подушечкой большого пальца смял его губы, слегка надавливая в своём желании убедиться, что молодой господин действительно всё проглотил. — Тебе не было противно?       Джисон приоткрыл рот то ли в желании показать, что там действительно ничего нет, то ли чтобы прикоснуться языком к подушечке пальца, а после покачал головой. Противно ему не было. Совсем. Было странно, было непонятно, было волнующе. Было как угодно, но точно не противно. Напротив, этот вкус заставил его млеть. Он или аромат бергамота, такой обволакивающий и густой. Хан ощущал, как там, между бёдер, становится влажно, и его собственный аромат расцветал, смазывая все запахи вечера на речном берегу.       — Разве должно было быть? — прошелестел Джисон, подбираясь немного ближе. — Это ведь ты...       — Не знаю, — честно признался Минхо.       Когда в их самый первый раз он затерялся между разведенных бёдер Хана, ему тоже не было противно. То, что он тогда делал, было возбуждающим. Кожа Джисона блестела от его слюны, и ему хотелось, чтобы так было всегда.       — Хочу, — шепнул Ли, притягивая молодого господина ближе, сжимая его ягодицы пальцами, — тоже к тебе прикоснуться. Хочу попробовать тебя на вкус снова. Можно?       Не сразу, но Хан кивнул. У них было ещё немного времени на то, чтобы побыть друг с другом. Они могли заняться любовью, а после вновь искупаться в реке и вернуться обратно в поместье. И сегодня им не пришлось бы прощаться поспешно и тайно. Сегодня, даже будучи в саду у дома, они ещё могли провести час или несколько рядом.       Джисон дрогнул, когда хватка рук на его теле стала крепче, и неосознанно прижался ближе к телу Хо. Оно влекло его, и Хан поддавался и отдавался тоже. Он позволял к себе прикасаться. Он этого даже хотел, потому что это было правильно. Потому что он принадлежал Минхо.       — Ты возьмёшь меня снова? — прошептал Джисон у самых губ.       И Ли не мог и не хотел ему отказывать.       — Да, — выдохнул он, переворачиваясь и подминая молодого господина под себя.       Минхо мог бы войти сразу. Толкнуться внутрь, вжаться пахом в ягодицы. Он знал, что у него получится. Что будет больно, узко, но так хорошо. Ли хотел этого, и он почти поддался этому желанию, накрывая губы Джисона своими, двигая бёдрами так, словно они уже занимались любовью. Ему нравилось, как отзывалось тело молодого господина. Как оно становилось влажным для него. Из-за него.       — Ханни, — прошептал Ли в губы Джисона. Ему нужно было произнести это вслух, чтобы вспомнить, что он не один, что Хан тоже должен был получить удовольствие. Не такое острое, как от проникновения, но новое, неизведанное. — Ханни, — повторил он, соскальзывая поцелуями вниз к линии челюсти, шее, к тонким ключицам и груди.       Минхо не спешил, накрывая губами горошину соска, чувствуя, как он становится твёрже от давления языка, как кожа вокруг натягивается, краснеет, когда он втягивает её в рот, слегка посасывая. Хан отзывался стоном, дрожью, а Ли – тихим довольным рычанием. Он проделал со вторым соском то же самое, прежде чем соскользнуть поцелуями вниз к животу и впадине пупка. Минхо замер, только оказавшись рядом с плотью молодого господина. Джисон был красив даже здесь, и Хо, не удержавшись, слегка подул на влажную головку, вспоминая, что ему самому это принесло массу странных, но приятных ощущений.       Хан вздрогнул, глухо застонал и неосознанно попытался свести ноги и даже прикрыться. Он шумно дышал, и его лицо горело, и заниматься любовью в мягком свете догорающего дня было куда волнительнее, чем под покровом ночи. На нём не было одежды и вокруг не было теней, в которых он мог бы скрыться. И сейчас перед Хо Джисон был абсолютно открытым, беззащитным и очень податливым. Не сразу, но он всё-таки убрал руку и развёл ноги. Чего бы Минхо не желал, он мог это сделать. И всё же смущение никуда не ушло, так что в какой-то момент Хан прикрыл лицо изгибом локтя.       — Ты очень красивый, — улыбнулся Ли, несмотря на то, что Джисон этого не видел.       Он мог бы промолчать, но слова сами рвались наружу. Они и желание, чтобы румянец никогда не сходил с лица молодого господина, чтобы его тело всегда было таким жаждущим, доступным и юным для него. Чтобы они оба никогда не постарели и никогда не расстались. Минхо хотел этого, снова склоняясь к паху Джисона, к его плоти. Ему хотелось повторить всё то, что делал с ним Хан. Хотелось исследовать губами и языком каждый изгиб тела и начать с влажной головки. Ли взял её в рот сначала медленно, несмело. Несмотря на накатывающее возбуждение и желание вновь поскорее оказаться внутри омеги, Минхо не спешил. Он не знал, когда ещё ему выпадет возможность прикоснуться к Хану так откровенно. Когда ещё он снова сможет попробовать его на вкус.       Хан отзывался. Он то напрягался и пытался немного выгнуться, то напротив вжимался в покрывало и цеплялся пальцами в плотную ткань. Иногда его движения были хаотичными. Джисон хотел, чтобы это закончилось и чтобы продолжалось тоже. Для него это было слишком. Слишком остро. Слишком откровенно. Слишком интимно. И если о таком и писали в его книгах, то очень завуалированно и размыто. В тех строках не было ни одного слова, которое описывало бы, как обжигает тепло и влага чужого рта. Как внутри всё сворачивается, вздрагивает, затягивается. Это ощущение нарастало, становилось всеобъемлющим, оглушало. Оно заставляло разводить ноги сильнее, подаваться навстречу, жаждать. И оно же ослепило, заставив Джисона крупно дёрнуться. Он застонал протяжно и громко, выгнулся и излился.       — Ханни, — позвал Ли, когда дрожь в теле омеги немного утихла, — скажи... тебе ведь тоже было хорошо? — спросил он, нависая сверху, прижимаясь губами к шее, очерчивая языком влажные узоры на коже, поднимаясь выше, чтобы замереть в сантиметре от его губ.       — Было, — сбивчиво прошелестел Хан, мечась поблёскивающим взглядом от глаз Хо до его губ и обратно. — Мне всё ещё хорошо. Хорошо прямо сейчас.       Джисон всё говорил, и аромат лаванды цвёл, обволакивал, и его тело было влажным от проступившего пота, и пряди тёмных волос липли к лицу. А рядом всё ещё потрескивал костёр, и над берегом неслись птичьи трели и стрекот цикад. Хан ненадолго прикрыл глаза, впитывая эти звуки и эту близость тоже, а после немного подался вперёд и накрыл губы Минхо своими. Он двинулся под ним лёгкой волной и обнял обеими руками, и во рту возник тот самый странноватый, но уже знакомый привкус.       Вкус, который связывал их, делал одним целым. Ли чувствовал его. То, как он становится блёклым, разбавленный слюной. Как теряется на фоне сплетённых ароматов, которые хотелось зачерпнуть ладонями и спрятать в стеклянном флаконе.       Минхо вошёл в Джисона медленно. Он вжался в его ягодицы пахом, и в этот момент в его голове больше не было ни одной здравой мысли. Всё, чего он хотел, – это чтобы им снова было хорошо. И когда он двинул бёдрами на пробу, его поцелуи соскользнули вниз к нежному месту на стыке плеча и шеи. К месту, которое хотелось укусить, и чтобы хоть как-то отвлечься от этого желания, Ли двинулся немного резче, до влажного шлепка кожи о кожу. Хан вскрикнул, и над берегом пронеслось эхо его голоса. Оно звучало, пока горел костёр, пока солнце клонилось к горизонту, и тела, сплетённые друг с другом, не были видны за высокой травой.