Лаванда увядает в сентябре

      Они вернулись в поместье с первыми звёздами и ещё какое-то время бродили по старому саду. Они не держались за руки и не целовались среди аллей, но и не прятались тоже. К полуночи Хан ушёл. Они провели ещё один день вместе, а во вторник, как и было оговорено, вернулся господин этого дома со своей супругой. Джисон опять пропал. То есть он всё ещё находился где-то среди стен этого дома, но приходил к конюшням только перед самым заходом солнца. Зачастую Минхо там не было, и если им и удавалось увидеться, то только ночью. Джисон выходил на балкон и несколько минут стоял у каменных перил, глядя вниз. Они не могли ни поговорить, ни прикоснуться друг к другу – только обменивались взглядами и прощались до следующей ночи. Хан не появился даже в воскресенье: в поместье приехал его старший брат, и в стенах дома начались приготовления к грядущему празднеству. Это было время, когда ворота поместья практически не закрывались. Слуги доставляли из города еду, напитки, новое столовое серебро, скатерти и свечи. Мать Джисона встречала знатных дам из женского клуба, и они подолгу засиживались в розовом дворике. К отцу на стакан бренди и пару шахматных партий заглядывали его давние друзья и те состоятельные господа, с которыми тот имел деловые связи. Сам званый ужин должен был состояться вечером среды. Это обещало быть пышное мероприятие с вином и изысканными блюдами, музыкой и танцами в большом зале. Слуги сновали по поместью ещё с рассвета. Хан видел их, когда покидал свои покои, когда шёл по коридорам и миновал холл, и даже когда вышел во двор, где садовники отмывали фонтанную чашу, стригли кустарники и высаживали цветы в каменные вазы вдоль аллеи. Джисон прошёл мимо них и устремился в сторону конюшен, откуда доносились голоса и фырканье встревоженных лошадей.       С приездом гостей работы стало в два раза больше. За лошадьми прибывших экипажей тоже нужно было присматривать.       — Осторожней, — послышался голос Мартина, — этот жеребец стоит дороже тебя!       Спустя несколько секунд мужчина вышел. В его руках было пустое ведро и щётки. Он кивком поприветствовал молодого господина семьи Хан и двинулся в сторону кухни, чтобы умыкнуть для себя что-то с хозяйского стола.       Минхо остался в конюшне. Он перекидывал сено, а после собирался перетащить мешки с овсом в дальний конец помещения, но появление Джисона заставило его остановиться. Облокотившись о воткнутые в землю вилы, Ли устало стёр со лба капли пота.       — Чем могу быть полезен, молодой господин? — спросил он, но, несмотря на покорный тон, его губы растянулись в мягкой улыбке.       Минхо скучал.       Хан тоже. Он скучал каждый день, проведённый без Хо, и каждую ночь, когда кошмары подбирались особенно близко, и уснуть не помогали ни свечи, ни лавандовые капли, ни мешочек успокаивающих трав под подушкой. Ему хотелось сорваться с места, броситься на шею Ли и даже заплакать. Заплакать из-за тоски, которую он ощущал все эти дни, из-за невозможности быть рядом и видеться хотя бы по вечерам. Хан этого очень хотел, но старался держаться.       Он сдвинулся с места и подошёл ближе. Одетый, как и полагается молодому господину, с украшениями на запястьях и шее он так разительно отличался от Минхо, но совершенно этого не замечал. Несколько долгих секунд Джисон вообще ничего не замечал, кроме красиво изогнутых глаз и аромата бергамота, который перекрывал все прочие. А после он очнулся и протянул Минхо руку раскрытой ладонью вверх.       — Я пришёл забрать тебя, — сказал Хан. — Забрать насовсем.       Джисон так сказал, и в глазах Ли проскользнуло непонимание. Он крепче сжал черенок вил, словно опасаясь, что сейчас земля уйдёт у него из-под ног. В ушах уже привычно зашумела кровь, и близко подкрался страх того, что, вымотанный тяжёлой работой, иссушенный летней жарой, он просто уснул где-то под тенью дерева, и сейчас ему нужно было очнуться и понять, что всё это было сном. Эти слова и Хан… Красивый и тонкий Хан, который сейчас протягивал ему свою руку.       — Что? — несмело шагнув вперёд, Ли едва ощутимо коснулся раскрытой ладони. — Куда? Почему?       В его голове всё ещё не укладывалось, что желание Джисона могло осуществиться. Что его действительно могли забрать из этого пропахшего навозом и сеном места.       — Домой, — тихо ответил Хан, как-то заворожённо наблюдая за тем, как к его ладони прикасаются чужие пальцы. — Я забираю тебя домой, молодой господин.       Сказав это, Джисон вновь поднял взгляд на Минхо и коротко улыбнулся. Ему действительно удалось. Впрочем, не столько ему, сколько его матери. Отец, когда только услышал об этой затее, разозлился и запер его. Чтобы приносить Хо еду, Хану приходилось сбегать из собственных покоев в то время, когда отец уже готовился ко сну. Он сам от еды отказывался. Это был простой и неприкрытый шантаж. То самое умение быть невыносимым или, скорее, одно из его самых невинных проявлений. Впрочем, Джисон пребывал в уверенности, что на отца повлияла не столько его показательная голодовка, сколько какие-то из слов матери. Он не спрашивал напрямую, но ему казалось, что она ощущает вину перед Минхо или, возможно, перед госпожой Ли, с которой в прошлом они были очень дружны. Но что бы ни было причиной, Минхо было позволено войти в поместье в статусе наперсника.       — Как бы я хотел обнять тебя сейчас, — на глаза Минхо навернулись слёзы. Он не хотел этого, но его тело словно жило само по себе. Тело дрожало, и чувства, переполняющие его изнутри, причиняли боль.       Ли сжал ладонь Хана и вопреки сказанному всё же прикоснулся. Он не обнял Джисона, но позволил себе уткнуться лбом в его плечо. Минхо было стыдно за свою слабость и за то, что слова застревали в горле. А ещё за то, что он был грязным от тяжёлой работы. И всё же ему нужно было вдохнуть аромат Хана, чтобы немного успокоиться. Чтобы дышать стало немного легче.       — Всё закончилось, — шепнул Джисон.       Сейчас он не мог обнять Минхо так, как ему бы того хотелось, но Хан всё равно поднял руку и прикоснулся к его спине, поглаживая в попытке успокоить.       — Уже всё, — повторил он, хотя и понимал, что это не совсем так.       Конечно, Хо было позволено уйти из конюшни, подняться на несколько ступеней выше и в каком-то смысле вернуться в общество, и всё же новая история его жизни только начиналась. Ему ещё предстояло пройти этот путь, наладить связи и вновь стать тем, кем он был рождён, но, несмотря на это, сегодняшний день всё равно был по-своему счастливым и, что важнее, значимым.       — Пойдём со мной. Твои покои уже готовы, — произнёс Хан, подсознательно желая убраться из этого места.       Лошадей и конные прогулки он всё ещё любил, но сегодня не хотел задерживаться здесь дольше, чем это было необходимо. В особенности сейчас, когда желание обнять Минхо всё ещё было таким сильным, но быть застуканным Мартином не хотелось.       — Хорошо, — тихо ответил Хо.       Груз, который он нёс на себе все эти годы, никуда не исчез. Он всё ещё давил на плечи, а страх быть отвергнутым обществом снова затягивался вокруг шеи петлёй. И всё же, пока Джисон был рядом, пока говорил с ним так мягко и пах так ярко, Минхо готов был следовать за ним куда угодно, только бы тот никогда не отпускал его руку.       — Я пойду туда, куда ты скажешь.       — Хорошо, — сказал Хан.       Они простояли так, едва прикасаясь друг к другу, ещё несколько минут. После Джисон подождал, пока Хо найдёт для вил подходящее место и заберёт свои вещи, самыми ценными из которых были его собственный носовой платок и расшитый мешочек с сушёной лавандой. Когда они уходили, старый конюх ещё не вернулся, что, пожалуй, было и к лучшему. Хан проводил Минхо в поместье. В таком виде войти через центральные двери тот не мог, так что им пришлось воспользоваться входом для прислуги, а уже оттуда подняться в то крыло, где сейчас было относительно тихо. Хозяева поместья завтракали в обеденном зале, прислуга готовила гостевые спальни и бальную комнату. Здесь же находились покои Джисона и библиотека, где он часто засиживался допоздна.       — Обычно эта часть дома мало кому интересна, — произнёс Хан, идя по коридору мимо окон с подобранными жаккардовыми шторами и ваз со свежими цветами. — Тут моя спальня, — сказал он, указав на дверь с изящной ручкой, — а здесь, — Джисон остановился у двери, расположившейся по соседству, — теперь твоя.       Он улыбнулся коротко и, кажется, немного смущённо, а после толкнул дверь. Комната, которую Хан выбрал, несколько уступала размерами его собственной, но она была светлой, окна выходили во двор, и здесь имелся хороший камин. Мебель, ковры и шторы были ничуть не хуже, чем во всём остальном доме, над кроватью висел тяжёлый балдахин из плотной расшитой ткани, и воздух пах утренней свежестью и немного эфирными маслами. Их добавили в горячую воду, когда набирали ванну, скрывающуюся за резной ширмой.       — Когда готовили эту спальню, я вдруг понял, что совсем не знаю, что тебе нравится. Мне пришлось полагаться на собственный вкус. Но если что-то не так или чего-то не хватает – скажи. Это обязательно исправят.       Хан так сказал и, когда Минхо вошёл, закрыл за ним дверь, и в тот момент ему показалось, что дышать наконец-то стало легче.       — Мне всё нравится, — не сразу ответил Ли.       Когда он только переступил порог этой комнаты, то замер. Всё это по-прежнему казалось ему ненастоящим, навеянным воспоминаниями и тоской по собственному дому. Дому, в котором ему было хорошо и уютно, и в котором пахло яблочными пирогами.       Ли сдвинулся с места, чтобы прикоснуться к пушистым кисточкам на балдахине. Аккуратно его пальцы прошлись по резному изножью кровати.       — Знаешь, я так давно не спал в кровати, — поделился он так некстати пришедшим на ум откровением.       Последние годы у него не было ничего из того, что прежде он принимал как должное. Он спал, где придётся, и укрывался, чем придётся. Он мылся, только когда выпадала такая возможность, и вместо мыла использовал травы. Ли не помнил, каково это — стоять посреди комнаты и понимать, что сегодня будет лучше, чем вчера, а завтра не встретит его болью, холодом и болезнями.       — Спасибо, — обернувшись, Минхо вновь улыбнулся, и его голос звучал очень мягко. — Спасибо за всё, что ты для меня делаешь.       Он был благодарен Джисону и, сделав шаг в его сторону, опустился на колени.       — Я обязан тебе всем. Ты спас мою жизнь, Ханни. Ты вселил в меня надежду на то, что жизнь ещё может быть прекрасной. Спасибо тебе за это. Тебе и твоим родителям за то, что вы все дали мне шанс. Обещаю, я не подведу и не разочарую.       Хан отозвался улыбкой и, прежде чем ответить, опустился напротив Хо. Он точно так же встал на колени и обнял его очень крепко. Джисон наконец-то мог это сделать. Он знал, что сюда никто не придёт. Точно не сейчас. И знал, что после ему придётся переодеться. Он вообще многое знал и понимал, но в эту минуту всё это не имело никакого значения. Сейчас весь его мир и, возможно, даже дыхание были сосредоточены только на взгляде Минхо, на его руках и тонком аромате бергамота. Джисон не нуждался в его благодарности. Он только хотел, чтобы Ли улыбался, чтобы на его теле больше не появлялось жутких следов и чтобы ему не приходилось питаться едой, спрятанной в соломе. От воспоминаний на глаза навернулись слёзы, но Хан не заплакал. Он закусил губу и сделал несколько глубоких вдохов, а после немного отстранился, чтобы прикоснуться к лицу Хо ладонями.       — Я рад, — признался Джисон. — Рад, что у меня получилось. Иначе... иначе я не знаю, как смог бы снова посмотреть тебе в глаза. Я обещал, что защищу тебя, чтобы после ты защищал меня. — Хан подался вперёд и, прикрыв глаза, прижался лбом ко лбу Ли. — Тебе больше не будет больно. И холодно тоже не будет. У тебя будет еда, и лекарства, и хорошая одежда. И я смогу быть рядом с тобой. Тебе больше не придётся ждать у балкона. Слышишь, Хо? Больше не придётся...       Под конец Джисон всё же всхлипнул и вцепился в Ли крепче. Он был счастлив. Сейчас по-настоящему. Хан так боялся, что что-то пойдёт не так, но сегодня, когда ему позволили привести Минхо в этот дом и спальню, когда они оба наконец-то были здесь, всё напряжение развеялось и наружу выплеснулись чистые эмоции: все его переживания, все страхи, что он держал в себе, и вся радость, которую испытывал сейчас.       — У тебя всё получилось. Ты... ты защитил меня. Ты смог, — шептал ему в ответ Ли.       Минхо забывался. За закрытой дверью он чувствовал себя в безопасности. И, пожалуй, подаваясь вперёд, преодолевая скудные сантиметры между ними, он действовал опрометчиво, но ему так не хотелось, чтобы Джисон плакал. Он целовал его щёки, губы и подбородок. Он прижимался губами к его векам, делая это хаотично, нестройно. Ли шептал ему слова благодарности и слова о том, что Хан сильный. Что он смог его спасти, защитить.       — Я люблю тебя больше жизни, — обняв лицо Джисона ладонями, Минхо замер, вглядываясь в его глаза. — Ты – моё сердце.       Хан ещё раз всхлипнул и вновь попытался улыбнуться. Улыбка вышла дрожащей, но искренней.       — Я люблю тебя, — тихо произнёс он, пока здесь ещё никого не было и никто не мог их услышать. — Очень люблю.       Джисон поднял руку, прикоснулся к спутанным волосам и заправил прядь за ухо. Он мог бы просидеть вот так на полу ещё очень долго. Ему этого даже хотелось. Хотелось быть в тишине и вдали от тех комнат поместья, которые в последние дни были слишком шумными. Хотелось прикасаться к Минхо, слышать его голос и ощущать аромат. И всё же Хан понимал, что так нельзя. Ли устал и, вероятнее всего, был голоден. Сейчас ему нужна была еда, чистая одежда и ванна. Всё прочее могло и подождать.       Джисон подался вперёд, чтобы мягко поцеловать его в уголок губ, но после отстранился.       — Ты можешь принять ванну, — сказал он, кивнув в сторону ширмы. — Полотенца и одежду уже принесли. Мы сможем позавтракать вместе. У нас будет время на то, чтобы поговорить и побыть вдвоём.       — Хорошо, — согласился Ли.       Внутри него поднималась радость. Робкая и детская радость от осознания, что сегодня он сможет принять тёплую ванну. Что ему больше не придётся обтираться тряпкой, смоченной в холодной колодезной воде. Единственное, что его огорчало, так это то, что они с Джисоном не могли сделать этого вместе. Минхо был уверен, что места в ванне хватило бы для двоих, но если бы их кто-то увидел, его бы отправили на плаху. Ли это понимал, поэтому молчал, держа свои желания при себе. Единственное, о чём он попросил, прежде чем Хан уйдёт, — это о возможности встретиться с его родителями. Минхо хотел поблагодарить их за возможность быть в этом доме.       – С матушкой ты сможешь увидеться ещё сегодня, — сказал Джисон. Далеко он не ушёл – только поднялся с пола и переместился на софу. Ни ванну, ни самого Минхо видно оттуда не было, но говорить друг с другом они всё ещё могли. — А если действительно хочешь поговорить с отцом, то лучше немного подождать. День или несколько. Или хотя бы до тех пор, пока он немного не выпьет. Тогда его нрав станет мягче. Но, прошу, если тебе вдруг покажется, что он резковат, не вини его, ладно? Отец редко идёт против собственных принципов. Такие решения нарушают его душевное спокойствие, но это пройдёт. Всегда проходит. Главное, он тебя не прогонит.       — Он впустил меня в свой дом. Дал то, чего не дал бы никто, поэтому, что бы он ни сказал, я всё равно буду ему благодарен.       Минхо понимал, что его жизнь не стала прежней, но то, что она стала на порядок лучше, — да. Он не собирался лишаться из-за своей проснувшейся гордыни шанса, который мог больше никогда и не выпасть, поэтому не стал бы перечить.       — Но я прислушаюсь и сделаю так, как ты говоришь. Если мне нужно знать ещё что-то, расскажи мне об этом, — попросил Ли, скрываясь за ширмой.       Минхо снимал с себя одежду и, несмотря на то, что та была грязной и местами заштопанной, всё равно аккуратно складывал её на пол.       — В этом доме простые правила, — ответил Джисон.       Он мог бы сказать, что Минхо не стоит об этом думать и просто жить, но это было бы ложью. В конечном итоге в таких домах порядок жизни несколько отличался, и они оба хорошо об этом знали.       Хан лёг на софу и закинул руки за голову. Он прикрыл глаза, расслабился и только после продолжил, вдыхая воздух, пропитанный паром и мягкими ароматами.       — Ты можешь ходить везде, кроме комнат отца и матушки, а так же кабинета и гостевых спален, если там кто-то остановился. Принимать пищу дозволяется как в обеденном зале, так и в покоях. Следует предупредить кухню, какие блюда тебе подавать не стоит. Посещение воскресной службы обязательно. С сегодняшнего дня ты будешь сопровождать меня в город, на прогулки, присутствовать рядом во время званых обедов и ужинов, а так же в любое другое время. Надеюсь, тебя это не слишком затруднит.       — Не затруднит, — отозвался Минхо, и его голос смешался с тихим всплеском воды.       Он медленно опустился в ванну. Джисон этого не видел, но Ли морщился, ощущая, как тело, отвыкшее от теплоты, отзывается болью в старых шрамах. Мышцы напряглись, и на несколько секунд Минхо замер, цепляясь пальцами в бортик, но после пары глубоких вдохов и медленных выдохов он начал расслабляться.       — Я буду с тобой там, где ты разрешишь мне быть.       Ли не стал говорить, что после тяжёлой работы, голода и отсутствия нормального сна перспектива сопровождать молодого господина семьи Хан там, где тот пожелает, была как прогулка в ясный летний день.       — То есть везде? — полюбопытствовал Джисон и, открыв глаза, упёрся взглядом в потолок с вензелями.       Его лично такая перспектива абсолютно устраивала. В особенности после всех тех дней, проведённых порознь, и коротких встреч на расстоянии, чтобы обменяться только взглядами и безмолвно пожелать спокойной ночи. Конечно, Хан понимал, что они не смогут вести себя так же, как в те дни, когда выбирались за пределы поместья, но был рад даже просто находиться рядом, говорить, обедать за одним столом. Если задуматься, Минхо многому мог его научить. Впрочем, он сам тоже мог поделиться кое-какими знаниями.       — Хо, а ты сыграешь мне? — спросил Джисон, вспомнив, что однажды тот упоминал о своей любви к клавишным.       Минхо затих. Он поднял руку, глядя на свои огрубевшие руки. В последний раз он играл больше пяти лет назад, а казалось, что прошла целая вечность.       — Я давно не прикасался к клавишам. Боюсь, моя игра только расстроит тебя. Но если ты дашь мне возможность вспомнить и выделишь немного времени, я разучу то, что тебе нравится, и попробую сыграть.       — Я хочу, чтобы ты сыграл то, что нравится тебе, — отозвался Хан. — А потом... потом я хочу, чтобы ты научил меня играть на клавишных, чтобы, когда ты устанешь, я смог сыграть тебе любимые мелодии. Но это, конечно, только если ты захочешь.       Джисон играл на скрипке, но не прикасался к клавишам рояля. Ему нравился этот инструмент и звучание, но до встречи с Хо желание научиться играть самому никогда не возникало. Сейчас Джисону хотелось.       — Я научу. Научу всему, что помню, — помедлив, согласился Ли и неосознанно улыбнулся.       Он с самого детства любил клавишные. Сначала его обучала мать, после для него наняли учителя. Это были одни из тех приятных воспоминаний, что согревали душу, и если Джисон хотел стать их частью, то Ли был бы этому только рад.       — А после мы сыграем вдвоем в четыре руки. Ты и я.       — Надеюсь, у меня получится, — произнёс Хан и невольно улыбнулся.       Он и не знал, что это окажется настолько приятно – строить планы, ни от кого не прятаться, о чём-то мечтать. Отчасти он уже понимал, как устроена эта жизнь, но его желания были абсолютно простыми. Ни этот дом с прислугой и столовым серебром, ни личная конюшня, ни украшения, которые он носил, его не испортили. Впрочем, это была не столько заслуга Джисона, сколько его матери. Это она научила его ценить всё, что он имел, видеть красоту этого мира, сопереживать и сочувствовать. Она сделала всё, чтобы его сердце осталось мягким, и Хан был ей за это благодарен.       Какое-то время – несколько долгих минут – он ещё лежал и смотрел в потолок, обводя узоры взглядом, а после поднялся с софы и подошёл к ширме.       — Можно я тебе помогу? – спросил Джисон, украдкой заглянув за резную створку.       — Поможешь? — непонимающе переспросил Минхо.       Он давно не нуждался в помощи, несмотря на то, что до его двенадцати лет у него была прислуга. Его одевали, приводили в порядок и помогали мыться. Сейчас, вспоминая это, Ли думал о том, что эта часть аристократической жизни была невообразимо глупой. Она делала людей ленивыми и беспомощными. Чего стоило знатному господину самому расчесать свои волосы и надеть камзол? В действительности самую малость, но с пелёнок всё это за них делала прислуга. И он тоже делал до того, как попасть на службу к конюху. Не Мартину, нет, а к тому, кто был первым. Кто показал ему, насколько жестокой может быть жизнь, и как несложно, оказывается, было застёгивать чужие пуговицы и держать чужие трости. И всё же, несмотря на всё это, отказывать Хану он не хотел.       — А это... не опасно? Если кто-то зайдёт, не поймут ли нас превратно? Всё же я альфа.       — Опасно, — кивнул Хан, соглашаясь, — но не сегодня, — добавил он и шагнул за ширму, расстёгивая манжеты своей рубашки, чтобы после закатать рукава. — Гостей в доме слишком много. Вся прислуга занята в обеденном зале, на кухне или во дворе. Матушка развлекает дам, отец завтракает в компании своих давних друзей, которые решили почтить наш дом своим вниманием. Так что в этом крыле сейчас только мы вдвоём.       Джисон опустился на стул у ванны и потянулся к столу за мочалкой и мылом, а после прикоснулся к руке Хо.       — Позволишь? — спросил он, глядя своим тёмным, но предельно открытым взглядом.       — Да, — кивнул Минхо.       Его лица коснулся уже знакомый жар. Он мог бы сказать, что дело в температуре воды, но это было совсем не так. Почему-то сейчас всё казалось куда интимнее, чем когда они занимались любовью. Их близость была иной. Она была пропитана заботой и возможностью быть рядом. Ширма скрывала их тела, лица, но не ароматы.       — Я люблю тебя, — произнёс Ли, коснувшись кончиками влажных пальцев руки молодого господина.       — Я тебя тоже, — привычно отозвался Хан, хотя ещё в самом начале лета не допускал даже мысли о том, что в скором времени будет произносить такие слова.       Если задуматься, то он давно смирился со своим положением и сомневался, что вообще когда-либо кого-то полюбит. Джисон понимал, что его брак будет устроен по предварительной договорённости семей, так что о любви речи не шло. В такой ситуации было бы неплохо, если бы будущий супруг хотя бы не был противен. Так Хан думал и всё глубже погружался в свои книги, где любовь всё-таки была – чистая, яркая, настоящая, эмоциональная и телесная тоже. Ощутив это чувство, он уже не был согласен на меньшее.       — Если будет неприятно, скажи. Знаешь, я этого никогда не делал, — произнёс Хан, робко улыбаясь и проводя по коже мочалкой.       — Ты не сделаешь мне больно, — ответил Минхо. — Поэтому будь смелей. Прикасайся так, как хотел бы, чтобы я прикасался к тебе, и, может, однажды мы сможем принять ванну вместе. Так я смогу запомнить, как надо.       — Однажды мы поженимся, — тихо произнёс Хан, чтобы его голос слышал только Минхо и разве что мебель в пределах этой ширмы, — и тогда у нас будет одна постель на двоих, одно вино и, может, даже одни стремления. Принимать ванну – меньшее, что мы могли бы делать вместе.       Джисон хотел этого. Даже мечтал. Перед сном он представлял жизнь вне стен этого дома. Такую, где у него будет своя семья, тот самый сад с качелей и черепахами в пруду, и дом со светлыми комнатами, где часто звучит музыка. Это были наивные желания, и всё же он не мог, а главное, не хотел от них избавляться.       Джисон провёл мочалкой по руке до плеча, а после к груди Хо. Он пытался быть осторожным. Пусть Хан и не разглядел никаких жутких лиловых пятен, но он всё равно не мог отмахнуться от мысли, что Минхо было всё ещё больно.       — Надеюсь, что так и будет.       Слова Хана звучали романтично. Они грели, дарили надежду на светлое будущее. На будущее вместе. Ещё месяц назад Ли ответил бы отказом. Он бы сказал о том, что всего этого не будет, потому что у него за душой не было ни гроша. Он ничего не мог дать своему истинному. И одна постель на двоих, одна ванна и одни стремления были бы просто мечтой. Сейчас же Ли был уверен, что однажды он сможет исправить если не все ошибки своей семьи, то очень многие.       — Я буду стараться, Ханни. Ради нас. Ради будущего, которое у нас может быть. Потому что ты дал мне надежду и веру в то, что всё ещё может измениться. И я буду благодарен тебе за это до конца своих дней и даже дольше.