Лаванда увядает в сентябре

— Цикл? — повторил Минхо. Он произнёс это слово так, словно понятия не имел, что оно означало. Так могло показаться на первый взгляд, но то, как побледнело его лицо, как глухо в груди забилось сердце, говорило об обратном. — Неужели? — голос Ли дрогнул, но все последующие слова застряли в горле. Не сразу, но он всё же нашёл в себе силы заговорить снова, несмотря на холод внутри, на липкий страх, скользящий вдоль позвоночника. — Может быть, это просто сбой? Может, моё присутствие что-то изменило? Изменило, — повторил за ним гадкий внутренний голос, но Минхо не позволил ему продолжить, велев заткнуться. Им обоим нельзя было иметь детей. Только не сейчас, не когда у него, у Ли, не было ничего, что он мог бы предоставить в качестве доказательства, что ему можно доверить жизнь молодого господина семьи Хан. И не тогда, когда Джисон был ещё так юн и беззащитен. — Я не знаю, — ответил Хан на все обрывочные вопросы и даже на те, которые не были озвучены. — Но я хочу узнать, — добавил он. У него не случалось сбоев. Никогда. Конечно, это совсем не означало, что их не могло быть сейчас или в будущем, но что-то внутри подсказывало – какой-то голос или даже чувство, – что с его здоровьем всё было в порядке. Дело было совсем в другом: в его близости с Хо, в единении их тел. Пусть нечасто, но они всё же занимались любовью, забывались и захлёбывались ею. Они ласкали друг друга так неистово и жарко и любили настолько сильно, что рано или поздно это должно было случиться. Им следовало это понимать. Хану следовало. Но он так сильно окунулся в это чувство, которое окрыляло его, что абсолютно забылся и потерял счёт времени. Возвращение в реальность оказалось внезапным, холодным и пугающим. И сейчас они ехали в город только ради его визита в лечебницу – в захудалую и на самой окраине, где его бы никто не узнал. Где они оба смогли бы столкнуться с последствиями собственной глупости. Минхо смог бы. Поддавшийся эйфории, влюблённый, он потерял голову, забывая о том, что за всё в этом мире нужно платить. За счастье тоже. — Всё будет хорошо, — произнёс он, и его голос прозвучал не так уверенно, как бы ему этого хотелось. Ли был альфой. Он должен был защищать своего омегу от мира, а на деле не смог защитить даже от себя самого. Зверь внутри встрепенулся. Зверь словно говорил ему о том, что он всё знает, но Минхо был глух и слеп. Это внутреннее противоречие обожгло, и Ли, сам не замечая этого, протянул руку, чтобы положить её на живот Джисона, туда, где, возможно, действительно зародилась жизнь. — Всё будет хорошо, — повторил он, прижимаясь губами к виску Хана, вдыхая яркий аромат лаванды, который, как ему показалось, стал более насыщенным, чем прежде. Джисон кивнул, потому что он очень хотел в это верить, и вместе с тем подсознательно понимал, что это неправда. Хорошо не будет. Только не им и только не сейчас. Он опустил руку поверх ладони Минхо и крепче прижал её к собственному животу. Это прикосновение согрело его, и Хан расслабился. И до самого города он больше ни о чём не говорил и ничего не спрашивал. Джисон только смотрел на проплывающий мимо пейзаж. В конце августа, несмотря на то, что близилась пора увядания, он находил эти места особенно красивыми, но сейчас оставался равнодушен и к буйству красок, и к тёплому воздуху, пропитанному ароматом горьковатого разнотравья, и к мотылькам, всё ещё время от времени мелькающим над поздними цветами. Джисон попросил извозчика остановиться у одного из мостов на окраине. В этом не было ничего странного. Он часто любил гулять вдоль набережной и иногда, забывая о времени, доходил до самого центра. Проводив взглядом карету, он обернулся и протянул руку Минхо. Тот сжал её без лишних слов. Этот жест должен был выразить поддержку, дать понять, что он будет рядом, что бы ни случилось, но на деле хорошего в нём было мало. Ли боялся не столько за себя, сколько за Хана. За его здоровье и за его жизнь, потому что быть бесчестным слугой было не так скверно, как обесчещенным господином. Впрочем, сказать об этом вслух Минхо не мог. Это пошатнуло бы и без того медленно рушившийся мир, который Джисон так старательно создавал ради их счастливого будущего. — Что бы нам ни сказали, я буду рядом. Ты моя душа, Джисон. Я люблю тебя. Хан привычно кивнул, сплетая пальцы, но когда они дошли до лечебницы – мрачного серого здания, куда обычно обращалось только непривилегированное сословие, – он не позволил Минхо зайти с ним. Шанс того, что его могли узнать, был катастрофически мал, но если бы это всё же случилось, никто не должен был видеть Хо рядом с ним. Это был его способ защитить. После недолгого спора Джисон всё же зашёл один, попросив Ли подождать у набережной неподалёку. Его не было около часа. За это время солнце успело подняться высоко на небесный свод, и здания вокруг уже не казались такими мрачными, а воды Сены – грязными. Хан смотрел на реку, когда шёл к условленному месту. Шёл неторопливо, не ощущая себя. Собственное тело казалось ему тяжёлым, неповоротливым и каким-то очень холодным. Его руки дрожали. И когда он увидел фигуру Хо и его взгляд, то замер. Джисон ничего не сказал. Он только пошевелил рукой и опустил ладонь на собственный плоский живот. Ли понял всё без слов. В одно мгновение на его лице отобразилась целая палитра эмоций: от страха, до искреннего сожаления. Его брови болезненно заломились, когда он, сдвинувшись с места, направился к Джисону. Торопливо, словно опасаясь, что если будет медлить, то молодой господин исчезнет, подхваченный ветром, испепелённый солнцем. — Моя душа, — шепнул Минхо, обнимая Хана в попытке спрятать от мира, от пытливых воронов, перекрикивающихся друг с другом. — Прости меня, — шепнул он, ощущая, как внутри всё рвётся на части, как ломаются кости. Дышать стало труднее и в глазах предательски защипало. — Мне так жаль. Хан всхлипнул и сжался, цепляясь пальцами в одежду Хо. Он носил ребёнка уже около двух месяцев. Так ему сказали. Наверное, носил ещё с той самой торжественной ночи, когда они, немного захмелевшие от вина и музыки, поддались порыву и занялись любовью у него в покоях. Это была торопливая близость. Тогда они даже не раздевались. Но именно она, вероятно, оставила свой отпечаток на их жизнях. Не сдержавшись, Джисон заплакал от страха, от безысходности, от непонимания, что делать дальше. Он не мог прийти домой и признаться в том, что с ним стало. Поступи он подобным образом, и Минхо обвинили бы в том, что он обесчестил молодого господина из знатной семьи. Это была неправда, но слова Джисона не стали бы слушать. В этот раз – точно нет. В попытке защитить остатки репутации, его отец был способен на многое. В лучшем случае Минхо ждала бы тюрьма, в худшем – виселица. Хан это понимал так же хорошо, как и то, что после его самого спешно выдали бы за кого-то более-менее подходящего, кто согласился бы принять его таким. И на этом их история подошла бы к концу. И если он сам мог хотя бы попытаться смириться со своей участью, то смерти Ли никогда бы не вынес. Джисон ощутил, как подкашиваются колени, и вцепился в Минхо крепче в попытке устоять на ногах. — Это всё я... — просипел он. — Это я виноват... — Нет, — отрицательно покачал головой Ли, сильнее прижимая к себе Хана. — Не говори так. Не нужно. Он просил, не замечая, как собственный голос дрожит и ломается, как тело каменеет. Сейчас больше всего на свете Минхо хотел закрыть глаза, а открыв, осознать, что всё это было сном. Предзнаменованием, что им нужно быть осторожнее. Но как бы он ни жмурился, сколько бы ни закрывал и ни открывал глаза, пейзаж перед ним оставался всё таким же желтеющим, пустым и мрачным. Сегодня воды Сены были неприветливы к ним. И узкие парижские улочки тоже. — Ты ни в чём не виноват, — шептал Ли, склоняясь, чтобы вопреки здравому смыслу прижаться к солёным губам и поцеловать Хана, отвлечь хоть на секунду. — У нас будет ребёнок, — выдохнул Минхо, прижимаясь лбом ко лбу Джисона. — Наш ребёнок. Он не имел права радоваться. Не имел права на такие слова, но на одно мгновение ему хотелось ощутить, что было бы, если бы всё было иначе. Если бы они с Ханом были женаты и всё это происходило не вопреки, а потому что. Потому что правильно. Потому что можно. Потому что они истинные и предназначенные друг другу. — Наш ребёнок... — скользнув ладонью меж их тел, выдохнул он, касаясь плоского живота. — Будет, — запоздало ответил Хан, прижимаясь носом к шее Минхо, пытаясь надышаться его ароматом, который успокаивал и согревал изнутри. Несмотря на ситуацию и все тяжёлые мысли, так Джисону становилось легче. Легче от аромата бергамота и чего-то сырого, по-осеннему влажного, и от прикосновений тоже. Его альфа был рядом с ним. Он не отказывался от него, не отталкивал, и для его подсознания это, похоже, было очень важно. — Будет, — повторил Хан. Он понятия не имел, как и когда это случится, но знал, что этот ребёнок появится на свет, потому что иначе не могло быть. Потому что он не смог бы от него избавиться, даже если бы ему предложили. Джисон знал, что есть средства, способные в этом помочь, но никогда бы не сделал этого. По крайней мере, не сделал бы добровольно. И всё же их положение было незавидным и шатким как карточный домик. Но в эту секунду они ещё могли побыть вдвоём. — Всё будет хорошо, — лгал Минхо. — Я с тобой. Я рядом. Ему нужно было повторять эти слова, чтобы дрожь в собственном теле наконец-то затихла. Ли надеялся, что Вселенная услышит его. Что она даст им обоим ещё один шанс на счастливую жизнь вместе. Потому что иначе какой был смысл в том, что они повстречали друг друга в тот жаркий летний день?! С другой стороны, он хорошо знал, что многие вещи в этом мире смысла не имели. А если и имели, то определённо такой, который был ему непонятен. И всё же признаться в этом Минхо не мог даже себе самому. Только не сейчас, когда Хан цеплялся в него так сильно, когда он сам являлся единственной опорой для него. — Мне нужно... нужно сесть, — просипел Джисон. Ощущение тяжести так и не прошло. Тело всё ещё казалось чужим, и от волнения его мутило. И он готов был сесть прямо здесь, на набережной, что и сделал, не без помощи Хо опускаясь на тёплый камень. Хан обнял живот обеими руками и вновь уставился на реку так, словно пытался отыскать ответы в тёмной воде. Он молчал очень долго, а после его повело, и он привалился плечом к плечу Минхо. — Об этом никто не должен узнать, — тихо сказал Джисон. — Никто не должен. Ли хотел ответить, что и не узнает, но это была бы ещё одна ложь. Такая же отвратительная, как и его слова о том, что всё будет хорошо. Как и все его обещания защищать, любить, быть до самого конца, потому что он допустил ошибку, которую не простят. Ошибку, которая будет стоить ему головы. Эта была полынно-горькая правда, причиняющая боль, сковывающая тело и душу. И если бы всё было иначе, если бы это он, Минхо, был омегой, то, возможно, последствия были бы иными. Возможно, его бы просто отослали в какой-нибудь монастырь на воспитание к монахиням. Его и ещё неродившегося ребёнка. Того самого, которого сейчас сохранить было практически невозможно. — Мы не сможем долго это скрывать, — озвучил Ли самую громкую из своих мыслей. Ту самую, которая, скорее всего, сейчас зрела и в голове Джисона. Минхо ещё не знал, сколько времени у них осталось, прежде чем живот молодого господина округлится настолько, что его положение уже невозможно будет скрыть. Наверное, несколько месяцев, а может, чуточку больше. И в масштабах Вселенной это была капля в море. А они сами были не более, чем песчинками под ногами. — Я знаю, что не имею права такое говорить, но... Давай сбежим? Найдём какую-нибудь деревушку и поселимся там. Жалованья, что давал мне твой отец, хватит на пару месяцев, чтобы снимать комнату. Я смогу найти работу и... Ли запнулся, понимая, как абсурдно звучали его слова, потому что Джисон был выше этого. Он не должен был ночевать на старой соломе, одеваться в простые одежды и есть похлёбку, которую знатные господа не дали бы даже своим собакам. Но даже так сейчас это было единственное, что Минхо мог сказать. А Джисон не сразу, но всё-таки кивнул. Пусть сейчас эмоции били по сознанию настолько сильно, что он не мог устоять на ногах, но вместе с тем Хан был вполне в себе, чтобы понимать, что у них нет другого выхода. У него нет в случае, если он желал сохранить не только себя, но и Минхо. Пусть матушка и благоволила ему, но сейчас даже она не смогла бы им помочь. Зная нрав своего отца, Джисон был в этом практически уверен и не хотел испытывать судьбу. Он протянул руку, чтобы прикоснуться подрагивающими и очень холодными пальцами к ладони Минхо, а после взглянул на него своими тёмными и сейчас немного воспалёнными глазами. — Нам придётся это сделать. Придётся уйти, — произнёс Хан и испугался того, насколько легко дались ему эти слова. Ещё утром он спал в постели под жаккардовым балдахином, завтракал, держа в руках серебряные приборы, и надевал одежду из дорогих тканей, а сейчас пытался свыкнуться с мыслью о том, что всё это было в последний раз. Или будет в последний в скором времени. И всё же уйти сейчас Джисон не мог. Он был ещё не готов. — Только позже, — сказал Хан, опуская взгляд. — У нас ещё есть немного времени. Месяц или, может, чуть больше. — Прости меня за это. Мне, правда, очень жаль. Пальцы Ли дрогнули, и он сильнее сжал ладонь молодого господина в своих руках, чтобы скрыть волнение и немного согреть. Он ещё до конца не осознавал, насколько губительными были его слова, и насколько неправильно было прикасаться к Джисону, даже если этого очень хотелось. — Наверное, после ты возненавидишь меня, но я не могу допустить даже мысль о том, чтобы избавиться от... ребёнка. Ли было сложно говорить об этом. Все его решения сейчас казались спонтанными, бессмысленными и очень эгоистичными. Ему, пожалуй, стоило думать головой, прежде чем говорить, но слова сами слетали с губ, и Минхо с трудом заставил себя заткнуться. Хан только кивал. Сейчас рассуждать взвешенно и последовательно ему было трудно, и бегство казалось единственным разумным решением. Но стоило ему только представить, как он навсегда покидает дом, где родился и вырос, и безмолвно прощается со своей семьёй, как на глаза навернулись слёзы. Джисон громко всхлипнул и закрыл лицо руками. Он всегда мечтал стать птицей, летящей за горизонт, но никогда не хотел заплатить за свободу своих порывов настолько высокую цену. За неё и за свою любовь тоже. Хана повело вбок. Он опустился головой на колени Минхо, уткнулся лицом в живот и весь сжался. Он цеплялся в него и плакал почти навзрыд. Плакал так, как никогда до этого. И было хорошо, что здесь почти не бывало людей. Хорошо, что сейчас их никто не видел и не слышал тоже. Ли гладил Джисона по голове, и больше ничего не говорил. На душе было паршиво, и в груди не переставало болеть и пульсировать. В груди кровоточило сердце. Так они просидели до того момента, пока Хан не затих. Его слёзы не высохли полностью, и жить в одночасье не стало легче. Мир неожиданно не смягчился ни к нему, ни к Минхо, и от этого становилось только гаже. — Я люблю тебя, — произнёс Ли, пока его взгляд бездумно блуждал по мостовой. Пока висящее высоко на небе солнце ещё грело. Эти слова вряд ли могли бы облегчить им обоим жизнь, но Минхо хотел бы, чтобы Джисон не забывал, что он не один. Что у него всё ещё был альфа. — Ты с утра ничего не ел. В твоем положении это плохо. Давай что-нибудь купим в городе. Что-нибудь, что подняло бы тебе настроение. Ли знал, что никакая еда не исправила бы ситуацию, но ему нужно было что-то говорить, чтобы не оставлять Хана один на один с собственными мыслями снова.