Лаванда увядает в сентябре

Хо просил, и Хан поддался. Поддался, потому что сам хотел того же, нуждался в аромате и близости тел, в тепле, которое ему могли дать объятия, в нежности, которая унимала страхи. Прошло совсем немного времени, а Джисон уже устал бояться. За себя, за Минхо, за их ребёнка. Он замирал всякий раз, когда отец или матушка желали его видеть. Всякий раз ему казалось, что сейчас он спустится к завтраку или зайдёт в кабинет, и они уже будут всё знать. Его сердце обрывалось и тело обдавало холодом, который не проходил до тех пор, пока не выяснялось, что его звали ради какой-нибудь мелочи. Хан хотел казаться сильным и смелым, но для себя понял, что он всего лишь отпрыск знатного рода, который почти не видел настоящей жизни и не привык к её тяготам. И всё же Джисон не мог повернуть назад, поэтому, целуя Хо, он хмурился и отчаянно надеялся, что если где-то там есть другая жизнь, то они обязательно встретятся вновь и проживут её счастливо или хотя бы так, чтобы им не нужно было скрываться и куда-то бежать. Хан закрыл глаза, шумно выдохнул и приоткрыл губы, впуская язык Минхо в свой рот. Он позволил ему целовать себя глубоко и влажно. И сначала Ли собирался прервать поцелуй спустя несколько секунд, но аромат лаванды дразнил. Они давно не были близки. Вернее давно в пределах этого дома и ситуации, в которой они отказались. Минхо скучал. Это читалось в том, как изменился его собственный аромат, как его пальцы сжали бледные бёдра, прекращая свою ленивую ласку. Ли хотел Джисона. Хотел своего истинного, и всё же пусть и с трудом, но он нашёл в себе силы оторваться от чужих губ. — Я так хочу тебя... — шепнул Минхо, потираясь кончиком носа о нос Хана. — И это никогда не изменится. Ты, правда, всегда будешь для меня желанен. Как любовник, как супруг, как истинный... Минхо был искренен, и Джисону понравилось, как это прозвучало. В пределах мира эти слова ничего не стоили, но для него они были целым миром, ради которого он собирался отказаться от своей привычной жизни. — Я люблю тебя, — шепнул он во влажные исцелованные губы и ощутимо качнул бёдрами. Когда Хо держал его так, когда сжимал настолько сильно и был так близко, Хан всегда распалялся. Они были близки больше месяца назад. Тогда была середина августа, и они в последний раз за это лето выехали к реке. Впрочем, тогда они оба ещё этого не знали. Они пили вино, ели фрукты и жареную рыбу и занимались любовью на расстеленном покрывале и в тёплой прозрачной воде. Тогда они ещё были ничем не обременены. Тогда им обоим было хорошо. Хану хотелось ощутить всё это снова. — Я могу быть тихим... — прошептал он, прижимаясь поцелуями к шее. — А вот я не уверен, что смогу, — отозвался Минхо, шумно выдыхая. Он дразнился, подставляя шею, наслаждаясь тем, как аромат лаванды проникает в его лёгкие, как он расцветает, словно поле, мимо которого он тоже когда-то проезжал. Так ярко, сладко. Ли мог бы дышать этим ароматом целую вечность, только бы губы Джисона и дальше блуждали по его коже. Он приподнял Хана под бёдра, чтобы приспустить свои брюки. Минхо вошёл в молодого господина не сразу, лаская его прикосновениями пальцев, скольжением головки между влажных ягодиц. Он знал, что Хан примет его, но сегодня ему хотелось сделать это медленно, чувственно. Поэтому, войдя до самого основания, вжавшись пахом в ягодицы омеги, Ли не дал ему двигаться самостоятельно. Ему хотелось побыть вот так — глубоко внутри, где горячо и влажно. — Тише... ты же обещал, — прошептал Минхо, целуя Джисона в губы, чувственно обхватывая губами язык, вбирая его в рот, слегка посасывая. Брови Хана заломились. Об обещании он помнил, и всё же спустя столько времени сдерживаться было тяжело. Проникновение ощущалось слишком остро, внизу всё пульсировало и горело, загустевший аромат альфы бил по сознанию. Хан глухо постанывал в поцелуй, цеплялся в плечи Хо, и его ноги дрожали. Собственное тело казалось чужим, плавящимся, жадным. Джисону хотелось двигаться или чтобы Минхо двигался под ним, но Ли держал его слишком крепко, поэтому всё, что он мог, – это только хмуриться и ерзать в попытке получить немного больше, отдаться и забыться. Минхо тоже этого хотел, особенно сейчас, когда Джисон ёрзал на его бёдрах. Когда он просил движениями и пульсацией, жадными поцелуями. — Ты мой, а я твой, — сбито прошептал Ли приподнимая Хана и вновь опуская на свою плоть. Он сам задавал темп. Сам искал нужный угол, а когда нашёл, соскользнул губами ниже, к шее Хана, к его груди. Минхо губами накрыл горошину его соска, прикусывая её через ткань ночной рубашки, и Джисон в его руках крупно вздрогнул. Он неосознанно прогнулся, подкатил глаза и зажал рот ладонями в попытке скрыть рвущиеся наружу стоны. Если бы он дал себе волю, внизу, где ещё играла музыка, его бы вряд ли услышали, но здесь, в коридорах засыпающего крыла, кто-нибудь из прислуги мог бы стать невольным свидетелем их близости. Ему приходилось сдерживаться, глотать собственные стоны, прятать их в собственных ладонях, в изгибе шеи Минхо, в глубоких и влажных поцелуях, но иногда они всё-таки вырывались наружу – робкие, глухие, совсем тихие, но протяжные. Они ласкали слух, оседали на коже привкусом вина, к которому они практически не притронулись в этот вечер. Хан — потому что носил под сердцем их ребёнка, а Минхо — потому что считал, что не вправе веселиться без Джисона. И всё же что-то пьянило. Что-то разгоняло по венам кровь, и Ли в какой-то момент поддался желанию, подминая Хана под себя. Тогда его толчки стали немного резче, грубее. Тогда комнату наполнили звуки шлепков кожи о кожу, влажные всхлипы и приглушённые стоны. И это было впервые, когда они занимались любовью в этих покоях. Когда занимались ею вот так: на кровати, под сумраком ночи, под колышущейся тканью балдахина. И если забыть обо всём, что было до, забыть, кто они и какой была их судьба, то на мгновение можно было поверить, что сейчас всё происходило так, как и должно было быть. Поверить в то, что они были законными супругами, истинными, разделяющими ложе, а не ночными любовниками, вынужденными скрываться, сдерживаться, топить свои чувства друг в друге. Хан обнял Минхо за шею и шире развёл ноги. Он всегда так делал, когда приближался к грани, когда близко подступало чувственное напряжённое удовольствие. В такие моменты он всегда прижимался к Минхо особенно сильно, полностью открывался ему, а после вскрикивал и выгибался всем телом. Сейчас было так же, только звучание собственного голоса Джисону пришлось скрыть, вцепившись зубами в ребро ладони. Ли не стал выходить из его тела до самого конца. Прежде он никогда не делал этого сознательно, опасаясь того, что внутри Хана зародится жизнь. Тогда Минхо ещё не знал, что для этого необязателен финал. Что человеческий организм устроен по-другому, и что рано или поздно это всё равно должно было случиться. Вернее уже случилось, поэтому сдерживаться уже не было никакого смысла. И Ли не сдерживался, поддаваясь зову альфы внутри, своим грязным желаниям и тому, каким влажным и податливым был Джисона. Как сильно он сжимал его плоть, словно не желая отпускать. Словно только в такие моменты они были едины и близки, как никогда в своей жизни. — Я люблю тебя, — шептал Минхо. Он всё ещё был там, глубоко внутри Хана. Мокрый от пота, пропитавшийся ароматом лаванды, Ли нависал над омегой, желая, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. А Хан подрагивал под ним, смотрел расфокусированным взглядом и хотел того же. И если бы его желание исполнилось, они бы навсегда смогли остаться в этом мгновении и рядом друг с другом, и им обоим было бы уютно и очень тепло на мягкой кровати и в покоях, прогретых каминным теплом. Джисон знал, что в скором времени всё это будет роскошеством, но сейчас об этом не думал. Его сознание баюкал свежий аромат бергамота, и он всё ещё ощущал Минхо там, внутри себя. Его грудная клетка вздымалась высоко и рвано, и он, протянув руку вверх, прикоснулся к лицу Хо, оглаживая раскрасневшиеся щёки, убирая пряди взмокших волос. Хан улыбнулся немного устало, едва приподнялся, чтобы накрыть губы Ли мимолётным поцелуем и, выдохнув, опустился обратно на простыни. Он млел и иногда ещё мелко подрагивал, и его руки всё ещё рассеянно прикасались к Минхо. — Я тоже... тоже люблю тебя, — прошелестел Джисон. — Очень-очень? — спросил Минхо, и в целом это был глупый вопрос. Но ему так хотелось задать его. Хотелось просто потому, что слова любви грели его сердце и душу. И это тепло было волшебным, таким уютным, что в него хотелось завернуться, как в клетчатый плед в разгар зимы. Не сразу, но Ли всё же вышел. Он лёг рядом, соскальзывая вниз, аккуратно укладывая голову на ещё плоский живот. Ладонью он скользнул под ночную рубашку Хана, чтобы прикоснуться к животу кончиками пальцев. — Как думаешь, — шепнул Минхо, поддаваясь магии этого вечера, — это будет мальчик или девочка? Альфа или омега? — Я думаю, это будет мальчик, — выдохнул Хан, хотя если бы Минхо спросил, он бы не смог объяснить, почему именно в его голове возникла такая мысль. — Омега, — тише добавил он, рассеянно поглаживая Ли по волосам. В их жизни ничего не изменилось и не стало лучше, но близость альфы Джисона всё равно успокаивала. Когда Хо был настолько близко и прикасался так ласково, Хану казалось, что он находится под безусловной защитой от всего мира, всех бед и невзгод, которые могли бы повстречаться на его пути. Это чувство было не совсем правдой, но оно ему всё равно нравилось и помогало расслабиться. — Мальчик, значит, — задумчиво повторил Ли, всё ещё рисуя подушечками пальцев линии и круги, одному ему понятные рисунки. Он не стал спрашивать, почему Джисон думал именно так, потому что ему не было дела до пола ребёнка. Минхо собирался любить их его просто за то, что тот появился на этот свет. — Я буду любить его так же сильно, как и тебя. — Главное, защити его, — тихо выдохнул Хан, перебирая взмокшие пряди волос. — Что бы ни ждало нас в будущем, и что бы ни случилось со мной, защищай его, хорошо? Джисон был достаточно юным, чтобы ещё верить в нежное волшебство книг о любви, но вместе с тем он был вполне в подходящем возрасте, чтобы осознавать, что рождение ребёнка могло обернуться как счастьем для семьи, так и трагедией. Смерти были не такими уж редкими. Роды его матушки в тот день, когда он появился на свет, были настолько тяжёлыми, что больше они с отцом так и не решились зачать. Хан тускло улыбнулся и перевёл взгляд в сторону окна, где за стеклом виднелся кусочек тёмного неба. Небо было затянуто облаками, и только изредка там проступали крошечные огоньки звёзд. У них Джисон просил терпения и защиты. Не для себя – для Хо. — С тобой всё будет хорошо, — глухо отозвался Минхо. Хан этого не видел, но лицо альфы исказилось болью. Это была мимолётная, но очень яркая вспышка. Пусть это были всего лишь рассуждения о будущем, но Ли уже не мог представить своей жизни без Джисона — слишком юного, отчаянного, готового на всё, чтобы сохранить его самого и ещё не родившегося ребёнка. В глазах неприятно защипало, и Минхо зажмурился, делая слишком глубокий, шумный вдох. Сейчас он не мог признаться Хану, что если того не станет, то его жизнь тоже будет коротка. — Всё будет хорошо, — повторил Ли, всё же приподнимая голову, чтобы посмотреть на Джисона. — С тобой и с нашим сыном. — Да, будет, — шепнул Хан и протянул к Хо руки. Он подождал, пока Минхо приблизится, и мягко потянул его на себя, укладывая на плечо. Джисону нравилось лежать у него на груди, но нравились и те моменты, когда Ли лежал вот так на нём. Хан прикрыл глаза. Он не хотел нагнетать. И если Хо говорил, что всё будет хорошо, он готов был в это поверить. Хотя бы сегодня, когда был день его рождения, когда ночь была пусть тёмной и ветреной, но всё равно мирной и по-своему чудесной. Тёплой. Особенно сейчас, когда Минхо был так близко, и вокруг было так много тканей. — Поспи со мной. Я разбужу тебя к рассвету. — Ты уверен, что это безопасно? — в голосе Хо проскользнуло недоверие. — Я ведь могу просто посидеть рядом. Хан уверен не был, но он знал, что его отец, когда засыпал после хмельной ночи, не вставал раньше полудня, а матушка могла провести в постели и того дольше. К тому же они оба уже давно не посещали его личные покои. В их доме это было непринято. Со своими родителями Джисон встречался в обеденном зале, гостиной, кабинете, саду или библиотеке. Он привык к этому, а прислуга привыкла не будить его, зная, что молодой господин мучается кошмарами. Сюда никто не должен был прийти, и всё же Хан не мог за это ручаться собственной жизнью или жизнью Хо. — Прости, я прошу слишком многого, — выдохнул он. — Ты прав, тебе лучше будет вернуться. — Нет, — качнул головой Минхо. Сейчас они буквально противоречили друг другу, и Ли не мог подобрать правильных слов, чтобы донести своё желание до Джисона. Он боялся, и этот страх ходил за ним по пятам вот уже пять лет. Минхо привык думать о худшем, и сытая жизнь здесь, в этом доме, была лучшим доказательством того, что всё хорошее не длится вечно. В его жизни тоже. Рано или поздно о них бы узнали. Рано или поздно с ним самим что-нибудь случилось бы. И тогда всё, что осталось бы у Хана, это воспоминания, подобные этому дню. Хорошие воспоминания, и Ли хотел бы, чтобы их в жизни Джисона было немного больше. — Я останусь. И, как и обещал, уйду рано утром. Поэтому давай смоем с тебя следы этой ночи и ляжем. Джисон поморщился. Шевелиться и тем более подниматься с постели ему не хотелось, но его бёдра были всё ещё влажными, и уснуть вот так, обласканный чужими губами и прикосновениями, он не мог. К тому же перед его возвращением прислуга всегда приносила сюда горячую воду. Та должна была быть ещё теплой. Хан покосился в сторону ширмы. — Ты полежи немного, а я справлюсь сам. Это не займёт много времени, — выдохнул он, кое-как приподнимаясь. — Ты лишаешь меня возможности помочь, — переворачиваясь на спину, усмехнулся Минхо. Он не настаивал, не пытался заставить Джисона позволить ему самому стереть влагу с его бёдер, но, поддаваясь моменту, впитывая в себя остатки этого дня, Ли с удовольствием дразнил молодого господина, не имея ни малейшего представления о том, когда ещё они снова смогут быть настолько близки и откровенны в этом доме. Наверное, никогда. Это была та правда, которую они оба знали, но о которой не говорили вслух, потому что сегодня такой разговор мог всё испортить, развеять магию вечера и вернуть в ту реальность, где они были вынуждены отказаться от всего привычного и понятного ради некого эфемерного будущего, которое вовсе необязательно должно было быть счастливым. — Я недолго, — повторил Джисон и, поцеловал Хо в уголок губ, всё-таки поднялся с кровати. Он снял с себя грязную ночную рубашку и вот так, обнажённым, направился в сторону ширмы. Вскоре из-за резных створок послышался плеск воды. Когда это случилось, улыбка Минхо померкла. Он перевернулся на спину, утыкаясь взглядом в ткань балдахина и ловя себя на мысли о том, что, возможно, сейчас, лёжа так же, как и он, вверх смотрел Феликс. Возможно, его мысли были такими же тяжёлыми, как и его собственные, а может, если ему повезло больше, то сейчас Феликс не спал, предвкушая этот только начинающийся день. День его рождения. Ли помнил дни, когда был маленьким, и когда они с матерью вместе упаковывали подарки для Феликса. Дорогая бумага, шёлковые ленты, к которым было приятно прикасаться. Минхо помнил, как держал в руках медведя с глазами-пуговками, и как перед ним маячили ткани, пахнущие незабудками, расшитые этими же цветами и тонким кружевом. Его мать души не чаяла в своём младшем ребёнке, и он, Ли, тоже любил своего брата чистой и искренней любовью, которая не утихла даже сквозь годы. — Надеюсь... судьба была куда более благосклонной к тебе, чем ко мне, — тихо прошептал Минхо, обращаясь в пустоту. Он нехотя поднялся с постели, чтобы направиться к Джисону. Ему тоже нужно было смыть с себя следы их близости, даже если это придётся сделать отрезом ткани. *** Так шло время. Дни складывались в недели, погода становилась всё холоднее, и Джисон замирал перед зеркалом всё чаще. С начала ноября он стал делать это каждое утро. Его положение всё ещё было незаметным, но Хан знал, что пройдёт совсем немного времени, и его тайна раскроется. О том, что случится после, он боялся думать даже в тихие минуты перед самым рассветом, когда из свидетелей его бессонницы были только тени и гаснущие звёзды. Джисон всё чаще бродил по своей спальне не просто от скуки, а с тяжёлыми мыслями о том, что он сможет забрать с собой, и что в итоге у него останется на память о месте, где он вырос. Книги наверняка придётся оставить. Это Хан понимал. Их, шёлковые простыни и все памятные вещицы, которые он здесь хранил. Джисон собирался взять только кое-что из одежды, носовой платок с инициалами собственного имени, расшитый мешочек лаванды, который когда-то дала ему мать, и все свои украшения. Украшения Хан хотел продать, как только появилась бы такая возможность, и тогда у них были бы деньги на жизнь. Пусть только на некоторое время. Так он думал и незаметно собирал небольшой саквояж. А когда спустя неделю его родители покинули поместье, чтобы навестить старшего сына, Джисон поднялся с постели с рассветными сумерками и вышел на балкон, чтобы проводить взглядом уезжающую карету. И в тот миг он поймал себя на холодной и безжалостной мысли, что всё это в последний раз. В последний раз он спал в этих покоях и в этой кровати. Последний раз стоит на этом балконе и видит старый сад там, внизу. Последний раз он может пройти по поместью и прикоснуться к вещам, которые ранее казались обыденными, а сейчас выглядели драгоценными, наполненными воспоминаниями. Хан неслышно бродил по коридорам и залам своего дома. Он думал, что уже свыкся с мыслью о том, что ему придётся уйти, но когда этот день настал, его подкосило. Джисон опустился посреди лестницы, когда возвращался в свои покои, и закрыл лицо ладонями. Он чувствовал, как внутри него всё дрожит и ломается. Как привычный мир рушится. В груди всё сжималось и болело. Ему хотелось остаться здесь, на этой лестнице, и срастись с этим домом, чтобы никогда его не покидать, а после он ощутил, как на его плечо опустилась чья-то рука. Это был Минхо. Ли подошёл не сразу. Некоторое время он наблюдал за Джисоном, тенью следуя за ним. Минхо знал, что тот ничего с собой не сделает, но он помнил, каково это — покидать дом, в котором ты родился и вырос и в котором хотел бы прожить всю свою оставшуюся жизнь. Ему самому не дали попрощаться ни с его опустевшей комнатой, ни с родными стенами, ни с любимым садом, в котором по весне расцветало так много цветов. Его семья покидала дом в спешке, и Ли даже представить себе не мог, что однажды ему придётся сделать это снова. А главное, что на это ему придётся обречь того, кого он любил больше жизни. — Прости, — тихо на грани слышимости, произнёс Минхо, прежде чем обнять Джисона и прижать его к себе. — Прости за то, что тебе приходится делать. Мне, правда... правда, очень жаль. — Голос Ли дрогнул. В глазах неприятно защипало, но он не мог позволить себе плакать. С этого дня и во все последующие он должен был оставаться сильным, чтобы его семья больше не знала горести. — Я постараюсь сделать всё, чтобы ты никогда не жалел о том, что однажды судьба свела нас вместе. Джисон отозвался всхлипом и судорожно вцепился в одежду Минхо. Он плакал громко, навзрыд. Плакал так, как никогда прежде, и было хорошо, что в этих коридорах кроме них больше никого не было. Хану было больно, и внутри него всё дрожало, и слёзы бесконтрольно текли по щекам, но даже так он не жалел об этой встрече. О ней – точно нет, но о том, как всё сложилось, Джисон сожалел каждую ночь, когда оставался один. Как бы они ни любили друг друга, им следовало быть осторожнее в своих порывах, но он так увлёкся этим чувством, что забыл об осторожности и навлёк беду на их головы. Хан считал себя виноватым. Ведь это он тогда всё затеял. Это он поддался и потребовал большего, это он приходил к Минхо ночами, чтобы вновь оказаться на его бёдрах. Если бы не это, ничего бы не было. Тогда они могли бы и дальше жить в этом доме. Тогда у Ли был бы шанс вернуться в общество и восстановить имя. И в тот день он, Минхо, смог бы попросить его руки. Тогда их жизнь была бы счастливой. — Прости меня, — нестройно просипел Джисон, сильнее цепляясь пальцами в ткань чужих одежд. — Прости... я... я всё испортил. — Джисон, — позвал Ли. — Джисон, — повторил он, словно это могло как-то помочь и отвлечь. Он попытался отстраниться, чтобы обнять лицо Хана ладонями и заставить того посмотреть себе в глаза, но хватка молодого господина была такой крепкой и отчаянной, что у него ничего не вышло. Ему пришлось обнять Джисона, крепче прижимая к себе в попытке спрятать от призраков этого места, укутать своим ароматом, согреть теплом. — Ханни, я не злюсь. Я не злюсь, слышишь? Ты ни в чём не виноват. Минхо говорил, чтобы его голос, мысли и чувства достигли Джисона. Они не могли залечить разбитое сердце, но Ли надеялся, что это сможет немного успокоить. — Я люблю тебя. Люблю вас обоих. Ты меня слышишь? Я ни о чём не жалею, — лгал он, поглаживая Джисона по спине. Хан это знал. Знал, что Минхо лжёт. Тот не мог не жалеть. Это было очевидно. То, что случилось с ними, разрушило его едва ли не последний шанс на нормальную жизнь. Их ждало незавидное будущее, голодные дни и тяжёлая работа руками. Джисон осознавал это уже сейчас, но пока Минхо говорил и гладил его, он кивал, соглашаясь с его словами, потому что иначе не мог. Иначе он бы не справился. Что важнее, не справился бы Ли. Им нужно было поддерживать друг друга, чтобы как-то решиться на этот шаг за черту. И эти слёзы... это не была слабость. Это были слёзы прощания, тоски и боли. Это была последняя настоящая эмоция, которую Хан отдавал своему дому до тех пор, пока не затих. Когда это случилось, он кое-как отодвинулся от Минхо, шмыгнул носом и уложил голову ему на колени. Джисон лежал, немигающим взглядом смотрел на ступени, покрытые плотным ковром, и в его груди громко ухало сердце. Его немного мутило. Ему нельзя было так нервничать. Хан это знал, но всё равно не мог успокоиться до конца. — Нам нужно уйти сегодня, — прошептал он. — Уйти, пока ещё совсем рано и нет дождя. Ли хотел спросить о том, был ли Джисон в этом уверен. Всё же они могли бы подождать ещё немного. Неделю, две или месяц. Они бы ждали до тех пор, пока живот Хана не стал бы круглее, и прятать его стало бы невозможно. Минхо мог бы спросить это и многое другое, но что-то внутри него говорило ему заткнуться и прислушаться. Что именно это было Ли не знал, но он был уверен в том, что Джисона стоило слушать. Тот обладал какой-то потусторонней силой, хорошо развитой интуицией, и если он говорил, что им нужно уйти сегодня, то у Минхо не было причин ему не верить. — Хорошо, — кивнул Ли, поглаживая Хана про волосам. Ему было страшно, но он продолжал говорить так, словно всё было действительно хорошо и они собирались на пикник в лес или на долгую прогулку по городу, а не сбежать из дома, где к нему, к Минхо, относились с теплотой. — У меня почти всё готово. Нужно будет забрать вещи, которые припрятаны под мостом. После того как они решили сбежать, Ли собирал то, что, как ему казалось, будет им необходимо, тайком покупая что-то в городе. Хан ответил знакомым коротким кивком. Он уже давно ни в чём не был уверен, но знал, что если они задержатся ещё немного, то уйти будет сложнее и путь и без того нелёгкий превратится в невыносимый. Была ещё осень, но поутру на опавшую листву уже ложилась изморозь. Зима обещала быть ранней и очень холодной, а их ждала неблизкая дорога. В один из дней они условились в первую очередь добраться до поместья семьи Хван. Молодого господина Джисон не видел порядком давно и никогда не был с ним особенно дружен, несмотря на то, что им прочили быть супругами, но от матушки он узнал, что Феликс всё ещё находится там. И даже если бы им не было позволено остаться в том доме, то Минхо всё равно нужно было хотя бы увидеться с братом. Так Хан решил, осознавая, что другая возможность может представиться нескоро. К тому же он собирался обратиться к Хёнджину за помощью. И, возможно, это было слишком самонадеянно и, может, даже унизительно, но всё-таки это был шанс. Может быть, единственный и последний шанс для него и для Минхо тоже. Шанс удержаться наплаву и остаться в живых. — Иди, Хо, — тихо произнёс Джисон, прикрывая глаза. — Я заберу свои вещи, и мы уйдём. Вместе. — Дай мне ещё несколько минут, — попросил Минхо. Он пытался убедить себя в том, что эти несколько минут нужны были Хану, чтобы взять себя в руки, подняться и пойти собираться, но в пределах реальности эти самые несколько минут нужны были ему самому. Этот дом не стал для него родным, Ли не стал его неотъемлемой частью, и всё же внутри было беспокойно. Они пробыли в тишине коридора ещё какое-то время. Каждый глубоко в своих мыслях. А после были сборы, прикосновения и тихие шёпоты. Каждый прощался с этим местом по-своему. Каждому было больно и очень обидно за то, что всё пришлось делать тайно, без благословения на долгую и счастливую жизнь, без одобрения и тёплых объятий. Прежде чем спуститься в конюшню за лошадьми, Ли оставил в кабинете отца Джисона письма. Минхо знал, что ему нельзя было заходить в эту комнату и, быть может, просить прощения тоже, но ему казалось, что это будет правильно. Потому что так он хоть немного отличился бы от своего отца, покинувшего Париж молча, словно его никогда здесь и не было. Уже внизу Ли столкнулся с Мартином, с его тяжёлым взглядом и словами, которые застыли на дне чёрного зрачка. Мужчина ничего не мог ему сказать, только смотреть на то, как он седлал лошадей, готовя их к прогулке по осеннему лесу. И тот момент Минхо казалось, что Мартин всё знает, а если не знает, то догадывается о том, что они задумали, и попытается помешать. Это чувство не покидало его ни в момент, когда он уводил лошадей из конюшен, ни даже тогда, когда помогал Хану сесть в седло. Несмотря на это, ничего не произошло. Никто не вышел, чтобы остановить их, никто не попытался закрыть ворота или броситься следом. Они уехали на свою осеннюю и непомерно долгую прогулку, и когда миновали въезд, у Джисона было такое лицо, словно из него несколько минут назад вынули душу. Словно она зацепилась за кованые шпили высокого забора и теперь развевалась на холодном ноябрьском ветру. Но он ничего не сказал. Хан только крепче сжал поводья и пришпорил лошадь, а остановился только тогда, когда они добрались до перепутья в миле от его дома. Джисон знал, что отсюда уже не видно поместья, но всё равно обернулся. Бледный, он смотрел на прокатанную дорогу, пожухлую траву и быстро бегущие облака там, вверху. И внутри него всё вновь дрожало и сжималось так сильно, что сбивалось дыхание, а после ветер ударил в лицо. Ударил с такой силой, словно велел им поторопиться. Словно говорил о том, что если он, Хан, решился на это, то обратного пути у него уже нет. Джисон судорожно вдохнул воздух и перевёл взгляд на Минхо. — Теперь у нас больше никого нет, да? — тихо спросил он и протянул в его сторону руку.