Лаванда увядает в сентябре

      Ли сжал ладонь практически сразу. Холодная и тонкая, она всё ещё казалась ему неземной, ломкой, как и весь Хан. Если бы всё было иначе, если бы семья Минхо не разорилась, возможно, сейчас всё было бы по-другому. Возможно, сейчас они прикасались бы друг к другу, лежа в кровати, разгорячённые от вина, опьянённые друг другом. Тогда Ли, скорее всего, уже мог бы обеспечить себя, своего супруга и их ещё не родившегося ребёнка. Однако сейчас всё, что он имел, поместилось в небольшой саквояж, и это уже было намного больше чем то, с чем он пришёл в этот дом. И этого было всё равно недостаточно для жизни, которую можно было бы назвать сытой.       Всё это терзало Ли, но вслух он не мог этого произнести. Особенно сейчас, когда его истинный практически достиг точки невозврата.       — Да, — кивнул Минхо, и его губы дрогнули. В груди всё снова скрутилось и заныло. Сердце пропустило удар, но Ли всё равно продолжил: — Но так будет не всегда. Однажды ты сможешь вернуться домой. В тот день я попрошу у твоего отца твоей руки, а ты сможешь познакомить свою матушку с её внуком. У нас будет прекрасная жизнь. Просто нужно немного потерпеть.       — Ты обещал обвенчаться со мной, — тихо и, пожалуй, невпопад ответил Хан.       В то, что он однажды вернётся, поверить ему было сложно. Ещё сложнее верилось, что отец и мать когда-нибудь смогут простить их и принять назад. В такой ситуации о благословении речи не шло, но желание Джисона о тихом венчании не угасло. Они всё сделали неправильно. Он это знал. И, конечно, знал то, что их союз не исправил бы прошлых ошибок, и всё же Хан хотел, чтобы их дитя родилось в браке.       Он опустил взгляд на сплетённые пальцы, и у него задрожали губы. В последнее время Джисон часто плакал, но сейчас сдержался. В эту минуту ему было нельзя. В эту минуту он должен был держаться. За Минхо. За надежду. За веру в возможное светлое будущее, даже если это и не было правдой.       Хан глубоко вдохнул, медленно выдохнул в попытке успокоиться и зацепился взглядом за кромку леса, маячащего далеко на горизонте.       — Нам стоит поторопиться, — шепнул он.       — Я помню, — пусть и запоздало, но Минхо всё же ответил. — Мы обвенчаемся дважды.       Это звучало глупо и самонадеянно. Ли не знал, возможно ли такое, но если да, то он готов был венчаться с Джисоном столько, сколько понадобится, чтобы ни у мира, ни у судьбы не было ни малейшей возможности их развести.       — Я люблю тебя. Вас обоих. Это не изменится никогда.       Это были те слова, которые он произнёс ещё не раз после того, как, забрав свой небольшой багаж и отпустив лошадей, они шагнули в лес. К вечеру становилось холоднее. Чем дальше они заходили, тем гуще становилась крона, и деревья вокруг изгибались. В какой-то момент им пришлось остановиться и развести костёр. Минхо принёс веток, чтобы сделать место, где Хан мог бы сидеть, не чувствуя холода, растекающегося по земле. Он накинул на его плечи прихваченный с собой плед и протянул один из свёртков, в котором лежал хлеб, яблоко и немного мяса.       — Тебе нужно поесть, — произнёс Ли, подбросив веток в горящий костёр.       Хан еду взял, но есть не торопился и вновь протянул руки к огню. Он замёрз, и его обувь промокла, и дорога по спутанным лесным тропам давалась ему тяжело. Джисон не жаловался, но это было видно по его лицу, сведённым бровям и тяжёлому дыханию. И всё же идти через лес было его решением. Конечно, они могли бы добраться до города, там сменить лошадей и отправиться дальше, но Хан слишком боялся. Боялся, что кто-то узнает и запомнит его. Кто-то заметит, в какую сторону они направляются, и рано или поздно их настигнут. Возможно, он тревожился слишком сильно, и это было похоже на паранойю, но Джисон хорошо понимал, что будет, когда это действительно произойдёт, и не желал рисковать. К тому же он примерно знал, где обосновалась семья Хван. Точнее он знал, в какой стороне находилась провинция. Добираться по прокатанным трактам пришлось бы долго. Через лес было ближе и безопаснее. И всё же сейчас была поздняя осень. Пусть здесь не было людей, но сырость и холод в чаще были куда ощутимее. Хан надеялся, что до темноты они доберутся до охотничьей стоянки, которая разбивалась в этих местах каждую осень, и проведут там ночь, но силы покидали его быстрее, чем ему бы того хотелось. Они шли несколько часов по вязкой земле и мокрой листве, и сейчас он был куда бледнее обычного.       — Спасибо, — тихо отозвался Джисон, весь сжался и всё-таки откусил кусок мяса, понимая, что ему нужно есть, чтобы двигаться дальше. — Я немного отдохну, и мы пойдём.       — Мы можем остаться здесь до тех пор, пока не наступит рассвет. Тебе нужно поспать.       Им нужно было идти. Минхо не мог с этим спорить, потому что и сам понимал, в каком именно положении они сейчас находились. Останавливало его от желания идти до тех пор, пока не закончатся силы, только знание, что для Хана всё это слишком. Это он привык к холоду и сну в конюшне или под открытым небом. Это он мог работать на износ и практически ничего не есть, но Джисон… Джисон так не мог. Тот никогда не знал невзгод и последние месяцы носил под сердцем их ребёнка. Минхо просто не мог заставлять его двигаться через силу.       — Даже если всего час, это нужно вам обоим, — Ли подбросил ещё веток, а после присел рядом с Ханом и потянулся к его ногам. Его собственная обувь промокла, и Минхо был уверен, что у Джисона дела обстояли не лучше.       — Надо просушить. У костра будет тепло. Ты сможешь согреть ноги.       Огонь действительно был жарким, и Хан сидел достаточно близко, но двигаться и тем более снимать обувь ему не хотелось. И всё-таки Джисон позволил сделать это Минхо, а после прикоснулся к его руке.       — Прости меня, — произнёс он, извиняясь за собственную слабость, за то, что отнимал их драгоценное время.       Хану действительно было жаль. Обычно его тело было иным. Оно не ощущалось настолько тяжёлым, и он никогда не уставал так быстро, но последние месяцы его измотали эмоционально и физически тоже. Джисону приходилось скрывать свои переживания и своё недомогание. Он не мог оставаться в постели, когда того хотелось, потому что матушка начала бы беспокоиться, не мог спать слишком долго и ложиться чрезмерно рано, и даже собственный аппетит ему приходилось контролировать, чтобы ни у кого не возникло лишних подозрений. Всё это било по нему и сейчас дало о себе знать.       — Только час, — выдохнул Хан. — Нам нужно отыскать стоянку.       Он так сказал, но подсознательно уже понимал, что сегодня они ничего не отыщут. Сумерки сгущались. В лесу становилось всё темнее. Идти в кромешной тьме было опасно. К тому же Джисон не знал, насколько хватит его сил. Вовсе не исключено, что им пришлось бы остановиться где-то среди этих деревьев. Где-то, где уже не было бы ни костра, ни относительно сухих веток.       — Мне страшно, — тише добавил Хан, прижимаясь к плечу Минхо, — не отходи от меня.       — Я буду с тобой, — коротко ответил Ли.       Он вновь сжал ладонь Джисона в своей руке и замолчал, несмотря на то, что ему было, что сказать, но снова извиняться, пытаться убедить Хана, что всё хорошо и сейчас они поступали правильно, ему не хотелось. Эти месяцы измотали его. Чувство стыда, ненависть к собственной несдержанности и отчаяние приходили к нему не только во снах, но и днём. Он был скован по рукам и ногам домом, в котором ему пусть и недолго, но было хорошо. Домом, который он не мог покинуть, когда бы ему этого захотелось ради того, чтобы хоть как-то заработать немного денег дня себя, Хана и их будущего ребёнка. Собственная бесполезность убивала Ли, и всё, что он мог сейчас сделать, чтобы хоть как-то это сгладить, это быть с Джисоном, позволять ему спать, уложив голову на его колени, и следить за тем, чтобы костёр не потух слишком рано.       Им пришлось заночевать на том месте, где они остановились. Заночевать без одеял, без стен и крыши, без каминного пламени и грелки. Собранных веток хватило только до полуночи, так что часы до рассвета они кутались в плащи и крепко жались друг к другу, и в объятиях Минхо Хан дрожал не то от холода, не то от собственных кошмаров, подступивших особенно близко в тёмное и ненастное время.       К утру на ветви и лесную подстилку легла изморозь, и ветер поднялся настолько сильный, что его вой разносился среди гнущихся и стонущих деревьев. Хан едва смог пошевелиться, когда пришло время отправляться в путь, и шёл он куда медленнее, чем вчера. Они так и не нашли стоянку охотников, о которой он говорил, но после обеденного времени набрели на старый охотничий домик. Пусть забытый и пыльный, но крепкий и с очагом внутри, он дал им возможность отдохнуть не на сырой земле и не под порывами ветра, и к сумеркам Минхо решил, что они останутся под этой крышей на день или даже несколько. До тех пор, пока Хан не наберётся сил. Тогда Джисон только кивнул, и когда они уже лежали на соломенном настиле под плащами и тяжёлыми шкурами, он наконец-то согрелся и смог расслабиться впервые с того момента, когда они покинули его родной дом.       — Хо, — тихо позвал Хан, наблюдая за игрой теней на деревянных стенах, — я не сказал тебе кое-что. Знаешь, Феликс... он живёт хорошо. Он обвенчался с молодым господином семьи Хван.       Пальцы Ли, скользившие по руке Джисона, замерли, и взгляд до этого сонный и усталый преобразился. В нём промелькнуло непонимание и что-то похожее на обиду. Это были не те эмоции, которые Минхо хотел бы испытать. Его губы приоткрылись, но тут же сомкнулись в тонкую полосу, и Ли, закрыв глаза, сделал глубокий вдох и медленный выдох. Всё это время он опасался, что с Феликсом обращаются плохо. Что кто-то или что-то причиняет ему такую же боль, какую причиняли ему самому. Новости о том, что с Феликсом всё хорошо, и что тот обвенчался, были похожи на удар под дых, но и он оказался слабым. Всколыхнувшиеся эмоции утихли очень быстро. За ними пришло осознание, что это даже хорошо, что он, Минхо, ничего не знал. Возможно, только незнание всё ещё вело его по той дороге, которой он до этого шёл. Оно подталкивало его к встрече, которая могла и не состояться, если непогода затянется и им с Ханом не удастся продолжить свой путь.       — Если он счастлив, тогда и я счастлив, — после затянувшегося молчания ответил Ли, открывая глаза, чтобы вновь посмотреть на Джисона. Всё такого же юного и очень тонкого, уставшего, но всё равно безумно красивого.       — Ты прости меня, — выдохнул тот, мягко потираясь кончиком согревшегося носа о грудь Минхо. — Матушка рассказала мне об этом совсем недавно, но я так нервничал, что совсем забыл сказать тебе.       Это было не совсем правдой. Сначала Джисон не мог подобрать подходящих слов. Он не хотел, чтобы всё прозвучало так, словно Феликса лишили выбора. Так, словно это замужество было его единственным шансом на счастливую жизнь. Он думал об этом, а после его вновь мучило недомогание, и дни были ненастными, и ночные кошмары заглядывали всё чаще, что мысли отошли на второй план, а сейчас так внезапно вырвались наружу.       — Думаю, даже если его жизнь хорошая, он очень по тебе скучает. Я бы скучал...       — Не нужно, — нахмурился Ли. — Не нужно извиняться. Ты ни в чём не виноват.       Он, правда, так считал. Чем бы ни руководствовался Хан, утаив от него эту информацию, Минхо его не винил. Для них обоих сейчас настали тяжёлые времена, и Ли был уверен, что Джисону было сложнее. Хан покинул свой дом, семью, которая его любила и оберегала. Он носил под сердцем их ребёнка и все изменения в его теле были для него чем-то новым, неизведанным и пугающим.       — Я не злюсь, — добавил Хо, опуская руку вниз, под одеяло и одежду Джисона. Впервые с момента их побега губы Минхо растянулись в улыбке. Сейчас они наконец-то могли уснуть в одной постели, и он мог прикасаться к животу Хана. — Не было ни дня, чтобы я не вспоминал Феликса. Когда мы расстались, он был совсем ребёнком. Впрочем, я тоже. И я очень надеюсь, что годы, проведённые порознь, не отдалили нас друг от друга. Потому что я тоже скучаю. И если бы не ты... Я бы уже давно потерял всякую надежду на то, что всё ещё можно исправить. Что жизнь может быть хорошей.       — А разве сейчас... она хорошая? — тихо и несмело спросил Хан, а после понял, что, наверное, да.       В каком бы положении они сейчас ни были, но они были живы, здоровы и вместе. С того дня, как Минхо вошёл в поместье, его больше никто не смел бить. Он снова был молодым господином, сытно ел, носил хорошую одежду и спал в тёплой постели. За это время Хо похорошел, прибавил в весе, и даже кожа его рук стала куда нежнее и мягче. У него было время, чтобы отдохнуть и собраться с силами. Возможно, очень нужное время, чтобы иметь возможность сейчас пройти весь этот путь.       Джисон прикрыл глаза. За единственным крохотным окошком завывал ветер и шумели кроны старых деревьев, но в очаге горел огонь и здесь, под шкурами, было тепло. И они действительно впервые могли уснуть вместе. Хан поймал себя на мысли, что они ещё никогда не лежали рядом друг с другом, не опасаясь шорохов и звуков чужих голосов, и ещё никогда Минхо так открыто не прикасался в его животу, не считая недолгих минут поутру и вечером, которые, как казалось Джисону, пролетали слишком быстро. Ему всегда хотелось ещё. Хотелось, чтобы Минхо не убирал ладонь очень долго. Джисон не знал почему, но его это успокаивало, он расслаблялся, и даже если его что-то мучило, то это чувство всегда отходило на второй план.       — Иногда мне кажется, что наше дитя любит тебя больше, — коротко улыбнувшись, то ли пожаловался, то ли просто поделился мыслями Джисон.       — Я счастлив так, как никогда в жизни, — всё же ответил Ли, посчитав, что Хан должен был услышать эти слова. Пусть сейчас всё шло плохо и впереди их ещё ждали трудности, Минхо всё равно считал себя самым счастливым человеком на земле. — Думаешь? — продолжил он, щуря глаза и хватаясь за отголоски отвлечённой темы. — Он ведь ещё такой крошечный. Наверное, не больше персика.       — Да, наверное, — согласился Хан.       Он не знал этого наверняка, но судя по тому, что его живот всё ещё оставался практически плоским, Минхо, пожалуй, был прав. И всё же он не мог найти другого объяснения тому, почему ему всегда становилось легче, когда Ли оказывался рядом, клал ладонь чуть ниже пупка и едва поглаживал там, под одеждой. В такие моменты все тревоги отступали, горизонт их будущего светлел, дыхание Джисона выравнивалось, и в нечто вечное и светлое ему было поверить куда легче, чем в любое другое время.       Хан скользнул рукой вниз, накрыл ею ладонь Минхо и прижал немного сильнее.       — Так сладкого хочется, — произнёс он, озвучив очередную из своих случайных мыслей. — Давай, когда придёт лето, нарвём где-нибудь целую корзину персиков. Мне бы так хотелось...       Рука Ли дрогнула, и он подался немного вперёд, утыкаясь носом в волосы на макушке Джисона. Так говорить ему было легче.       — Давай, — согласился он. — А ещё я бы съел клубнику. Как думаешь, нашему сыну понравилась бы клубника? А яблоки? Интересно, каким он вырастет...       Однажды Хан сказал ему, что у них будет мальчик. Минхо ему верил, поэтому он всегда говорил «сын», если хотел уточнить что-нибудь в те редкие дни, когда они могли поговорить о чём-то, кроме учёбы Джисона, дел господина Хана или погоды, царившей в поместье.       — И имя... Мы ведь даже не придумали ему имя.       — Тогда, быть может, ты назовёшь его? — спросил Джисон и поднял голову, чтобы вглядеться в глаза Минхо.       И можно было подумать, что ему всё равно, как будут звать их ребёнка, но в действительности это было всего лишь желание, навеянное атмосферой и, возможно, близостью истинного. Что бы это ни было, Хан действительно хотел, чтобы Хо дал имя плоду их любви – существу размером с персик, в котором будет течь такая же кровь, как и в них самих.       — Я надеюсь, он будет очень добрым и ему никогда не придётся становиться сильным.       — Он будет добрым, — согласился Минхо и, склонившись, поцеловал Джисона в кончик носа. — Таким же, как и ты. А ещё умным, талантливым и очень красивым. Я надеюсь, что он действительно будет похож на тебя, и тогда я буду любить его в тысячу раз сильнее.       Конечно, Ли преувеличивал. Он бы любил их сына, даже если бы он не был похож на Джисона, потому что это их ребёнок. Их плоть и кровь. И сказал Минхо всё это в порыве чувств.       — Я хотел бы, чтобы в имени нашего сына была частичка тебя. Возможно, к его рождению я смогу придумать что-то, что могло бы звучать красиво.       — Я буду ждать, — пообещал Хан, а после вздрогнул, когда где-то далеко в лесу рухнула сухая ветка, надломившаяся под напором разыгравшегося ветра.       Согретый каминным теплом и успокоенный разговорами, на время Джисон забыл о том, где они в действительности находятся, и, кажется, вспомнил об этом только сейчас. Неосознанно взгляд метнулся к двери. Та была заперта изнутри, и замок выглядел надёжно, так что вскоре Хан выдохнул, и его хватка на ладони Хо немного ослабла.       — А сейчас... сейчас поцелуй меня. Помнишь, как тогда? Как в самый первый раз.       — Как в первый раз? — не без удивления повторил Ли.       Его лицо на несколько долгих секунд исказилось. Казалось, он хмурился и вспоминал, как было в первый раз, а после его щёки и кончики ушей вспыхнули. Ли вспомнил, каково это было — робко, неуверенно и совсем неумело. С того дня они с Джисоном поднаторели в этом, и всё же Минхо всё равно казалось, что он мог бы и лучше. Лучше целовать, оберегать и любить. Лучше работать, учиться и сдерживаться в дни, когда, лёжа на деревянном мостике, они ласкали друг друга руками, губами и пальцами.       — Я постараюсь, — выдохнул Ли, убирая руку от живота Джисона, чтобы прикоснуться к его щеке кончиками пальцев так мягко и трепетно, словно кожа омеги была такой же нежной и тонкой, как крылья бабочки. — Я люблю тебя, — прошептал Минхо, немного неуклюже прижимаясь губами к губам Хана. Сначала к верхней, после к нижней. Ли двигал губами очень лениво, но с каждой секундой всё смелее. В какой-то момент он раскрыл губы Джисона языком, углубляя поцелуй, делая его жарче, влажнее, несдержанные.       И Хан поддался, тихонько застонал и прогнулся, прижимаясь к Хо сильнее. Он закрыл глаза, запутался пальцами в его волосах и отдался этому мгновению. И, пожалуй, то, что они делали, было неправильным. Наверное, им обоим сейчас следовало бы печалиться, но Джисон об этом не думал. Ему было нельзя. Если бы он отдался мыслям, то они привели бы его обратно в поместье. Туда, где его отец и матушка уже наверняка знали о том, что случилось, и искали своего непутёвого сына. Хан сожалел и тосковал тоже, но он не мог вернуться, и надеялся только на то, что однажды они смогут его простить. А если нет, то хотя бы не пожелают плохой судьбы. Ни ему, ни Минхо.       — Я скучал, — шепнул ему в поцелуй альфа, и Джисон ответил ему тем же.       Они давно не были так близки. С той самой ночи со дня рождения Хана, когда всё было тихо и быстро. В ту догорающую ночь они смогли побыть вместе до самого рассвета, но после Минхо пришлось уйти до того, как кто-то узнает о том, что творилось за закрытой дверью спальни молодого господина, пока гости пили вино, вели свои хмельные беседы и желали счастья и процветания тому, кому это уже было не нужно. А если и было, то не так и не там.       Впрочем, Ли не знал, было ли это правдой на самом деле, но он знал то, что сегодня кроме ветра их никто не сможет потревожить. Сегодня Джисон сможет быть громким, а он сам не будет сдерживаться.       Так оно и было, и голос Хана звучал в охотничьем доме до самой полуночи, и они оба, взмокшее и разгорячённые, впервые уснули в объятиях друг другу, но даже во сне их пальцы были крепко сплетены.       Они должны были провести в том доме ещё день, а после отправиться в путь, но наутро Джисон заболел. Ноябрьский холод и ночь, проведённая под открытым небом, дали о себе знать слишком быстро. Когда он открыл глаза, то едва смог приподняться. Собственное тело казалось неповоротливым и слабым, голова – тяжёлой. Глаза слезились. Хотелось пить. Хан горел, и его щёки были пунцовыми. Тогда он солгал Минхо, сказав, что это от усталости, но ни к вечеру, ни следующим утром легче ему не стало. Джисон почти не поднимался с постели, почти ничего не ел, и его дыхание было поверхностным и сиплым. Большую часть времени он только лежал, скрутившись под шкурами, и не просил ничего, кроме воды и чтобы Ли не отпускал его руку.       — Хо, — совсем тихо позвал Хан, когда сумерки за окном вновь загустели. День догорал, но он не замечал течения времени и снова звал Ли.