Лаванда увядает в сентябре

      — Я здесь. Я с тобой, Ханни, — шептал Минхо, меняя сложенные вдвое куски ткани, которые он прикладывал ко лбу Джисона.       Ещё днём, когда Хан ненадолго уснул, Ли выбирался на улицу. Погода была отвратительной, и холодный дождь, казалось, пробирал до самых костей, но Минхо не мог вернуться с пустыми руками. Недалеко от охотничьего дома был ручей. Там Ли набрал воды и там же, у ручья, он нарвал еловых веток. С ними и полным ведром он вернулся домой. В прошлом болеть для него было роскошью, и если так всё же случалось, то ему самому приходилось лечить себя травами и отварами. Он хорошо знал, что отвар из еловых веток мог если не исцелить, то немного облегчить состояние Хана.       — Тебе нужно сделать несколько глотков, — потянувшись к деревянной кружке, произнёс Ли. — Вкус будет не очень, но это может помочь. Давай же, Ханни... совсем немного.       Голос Минхо, как и его руки, дрожал. Он боялся, что не успеет, что болезнь заберёт у него Хана и их ещё не родившегося ребёнка. Этот страх был обоснованным и очень большим.       — Пожалуйста...       Минхо просил, почти умолял, но Хан не шевелился. Он лежал на боку, сипло дышал и некрепко цеплялся за его руку. Джисон этого не осознавал, но его хватка была совсем слабой, и всё-таки в неё он вкладывал все силы, которые сейчас имелись в его теле. В эту хватку и в то, чтобы и дальше находиться в сознании и слышать знакомый голос, зовущий его по имени. Голос надломленный, какой-то отчаявшийся. Эта интонация заставила Хана облизать сухие губы и шумно выдохнуть, а после не сразу и не без помощи, но всё-таки приподняться. Он знал, что должен это сделать. Должен ради Минхо. Ради их будущего. Потому что иначе всё это не имело смысла. Всё просто не могло закончиться вот так, не успев начаться.       Сделав глоток, Джисон поморщился и закашлялся. Отвар был горьким. В прошлом, когда он болел и был вынужден принимать лекарственные настои, после ему всегда давали кусочек засахаренного фрукта, чтобы перебить вкус. Сейчас у них не было даже крошечного кусочка сахара, не говоря уже о фруктах, так что он морщился, но продолжал пить.       — Не могу, — прошелестел Хан, ощутив, как к горлу подступает тошнота. — Больше не могу...       Он отвернулся от кружки, но не стал ложиться обратно и привалился к Минхо.       — Ничего Ханни, Ничего. Позже мы попробуем ещё раз. Будем делать глоток за глотком.       Минхо всё говорил. Он гладил Джисона по взмокшей спине, кутал его в шкуры и плащи, несмотря на то, что его собственная одежда сохла у камина. В охотничьем доме было тепло, но этого было недостаточно. Ли это осознавал так же хорошо, как и то, что если всё так и продолжится, им придётся вернуться несмотря на то, что это сулило ему если не смертный приговор, то долгую и мучительную жизнь точно. Но, несмотря на это, Минхо готов был отдать всё, что у него было, включая собственную жизнь, только бы жил его истинный и их ребёнок. Крошечный, ещё не имеющий имени и размером с персик.       Не сразу, но Ли скользнул ладонью к животу Джисона.       — Нам стоит вернуться. Ты не выдержишь. Твоё тело, наш ребёнок... Это того не стоит, Ханни. Нам нужно вернуться. Нужно, чтобы тебя спасли.       — Нет! — Джисон качнул головой, вцепился в руку Минхо, и его голос прозвучал на йоту громче.       Им нельзя было возвращаться. Хан знал, что будет, если это произойдёт. Чтобы скрыть от общества щепетильное положение, его бы выдали за того, кто согласился бы взять его таким. За кого-то обеспеченного, вероятнее всего, немолодого и не имеющего отношения к семье Ли. Этот вариант казался наиболее правдоподобным. О том, что случится с Минхо, Джисон думать боялся. Конечно, не исключено, что всё могло бы быть иначе. Возможно, его дражайшая матушка поддержала бы их. Возможно, отец после всего проявил бы снисхождение и вместо мёртвого сына предпочёл бы сына счастливого, пусть и в браке с человеком, который ничего не мог ему дать. Такое будущее вовсе не казалось недостижимым, но Хан страшился и за последние месяцы молчания и мрачных мыслей накрутил себя настолько сильно, что никогда бы не попытался пройти по этому пути – зыбкому, изменчивому, абсолютно туманному.       — Если мы вернёмся, — сипло выдохнул он и с трудом сел так, чтобы не облокачиваться об Минхо, — меня отдадут другому. И меня, и нашего ребёнка. А я... — подрагивающими руками Хан потянулся к вороту рубашки, ослабил пуговицы и оголил кожу, открывая нежное место на стыке плеча и шеи. — Я не буду жить в мире, где нет тебя. Я лучше умру здесь, но держа тебя за руку, чем позволю кому-то другому прикоснуться ко мне.       Джисон говорил тихо, прерываясь на короткие вздохи, и его брови были сведены к переносице, но он не плакал и был серьёзен как никогда прежде. Он был совсем юным, но уже избравшим свой путь и человека, с которым хотел по нему пройти. Отказываться от своего решения Хан не собирался. Оставлять Минхо тоже. Он любил его и знал, что без него не сможет дышать. Возможно, даже буквально.       — Я хочу быть твоим. Хочу, чтобы это было моей судьбой, — добавил Хан и едва отклонил голову.       — Джисон, — впервые произнося это имя, Минхо вкладывал в буквы не трепет и нежность, не всеобъемлющую любовь, а всю боль и страх, что копились в нём годами и притихли на короткие пару месяцев.       Ли было физически больно от слов Хана, от того, насколько правдивыми они были, и в каком незавидном положении им обоим пришлось оказаться по вине судьбы и собственной глупости.       Минхо никогда не мечтал о том, что однажды женится и заведёт семью. Он не был против этого, но его целью было перенять дело своего отца, погрузиться в мир запахов и изящных флаконов. Ли думал, что посвятит этому жизнь, а уже после женится по любви или на том, на ком скажет его мать. До встречи с Ханом Минхо не знал, что можно кого-то любить настолько сильно и чьих слов можно настолько бояться. Особенно сейчас, когда альфа внутри него притих, когда взгляд зацепился за нежное место на стыке плеча и шеи.       Минхо почувствовал, как во рту скапливается слюна, горькая от глотка отвара, которым он поил Хана ещё несколько минут назад. Каждый раз, когда они оказывались близко, Ли мечтал о том, чтобы это место сохранило его след. Чтобы они связали себя не только клятвами, но и чем-то неумолимо тонким, незримым, но очень крепким. Меткой, ароматами, дыханием. Минхо мечтал об этом, но не так, не в пыльном деревянном доме посреди леса.       — Я тоже этого хочу, — шумно сглотнув, произнёс Ли а после, подавшись вперёд, уткнулся лбом в плечо Джисона. — Но если я сделаю это сейчас, ты можешь умереть. Твоё тело слабое, и рана... Рана сделает всё только хуже. Давай подождём, пока тебе не станет лучше? Я не хочу потерять тебя. Вас обоих.       — Ты не потеряешь, — ответил Джисон, сжимая в пальцах край шкуры, в которую Минхо его кутал.       И эти слова, пожалуй, звучали слишком самонадеянно. Хан не мог знать наверняка, что с ними будет, но и не смел произнести вслух иное. Несмотря на всё, что с ними стало, и на своё нынешнее состояние, он ещё не сдался. И сейчас самым большим его страхом было то, что он уснёт очень крепким сном или даже провалится в беспамятство, и Хо вернёт его домой. Джисон понятия не имел, как именно тот это сделает, но был уверен, что Ли найдёт способ и в итоге пожертвует собой, чтобы защитить его. Так что эта метка... она была ему нужна. Нужна как гарантия того, что с этой минуты и до самой смерти они останутся вдвоём. Как гарантия, что больше никто и никогда к нему не прикоснётся, потому что если с ребёнком его ещё могли принять в чьей-либо семье, то с таким следом на шее – нет. Это бы связало их окончательно. Это было бы крепче, чем брак. Хан знал, что будет больно, но он готов был потерпеть ещё раз.       — Пожалуйста, Хо... — тихо и почти молитвенно попросил он. — Мне это нужно. Я так чувствую... пожалуйста...       — Если это сломает тебя, — ответил Минхо, и в глазах его застыли непрошеные слёзы, — я уйду следом.       Кто-то вроде его дяди назвал бы его трусом и идиотом, недоальфой, идущим на поводу у того, кто слабее, тоньше, изящнее. Тот часто называл Ли так после того, как тот перестал огрызаться и просто молча выполнял ту работу, что ему поручали. Впервые Ли не стал бы с ним спорить, потому что как альфа, как защитник и глава их пока ещё маленькой, но всё-таки семьи он не состоялся. Он не смог уберечь Джисона не только от мира, но и от самого себя.       — Прости меня за всё, что я делаю и ещё сделаю. За любую боль, которую я причинил и ещё причиню тебе, — шептал Минхо, подняв на Хана взгляд.       Обхватив ладонями его лицо, Ли подушечками больших пальцев огладил покрасневшие щёки, а после, подавшись вперёд, прикоснулся к горьким обветренным губам едва ощутимым поцелуем, за которым последовал ещё один, после ещё. Минхо целовал медленно. Сначала губы, потом подбородок, линию челюсти. Ему не хотелось заниматься любовью, и он не стал бы этого делать, даже если бы Джисону сейчас было лучше. То, что он делал сейчас, было его попыткой загладить свою вину, извиниться за то, что будет, потому что Ли не знал, что испытает Хан. Будет больно, а дальше...       Шумно втянув воздух, Минхо прижался губами к нежному месту на стыке плеча и шеи. Он замер, ощущая, как в груди от страха колотится сердце. К горлу подступила тошнота. Хотелось укусить. Альфа рвался наружу, привлечённый ароматом лаванды, горькой от болезни, а он сам корил себя за то, что вновь и вновь продолжал ошибаться.       — Будет больно, — шепнул он, обнимая Джисона. — У тебя ещё есть время передумать. Сделать всё позже. Сделать правильно.       Минхо так сказал, а Хан... он вообще сомневался, что знает, что именно значит это слово. До этих чувств, до этой истинности и любви такой яркой и всепоглощающей, о которой он читал в своих книгах, в его жизни всё было правильно. А может быть, так только казалось. Быть может, она была всего лишь заурядной и скучной и только сейчас стала настоящей – в этом доме и в этих объятиях. То есть ровно тогда, когда он покинул сытый и тёплый родительский дом и столкнулся лицом к лицу с жизнью такой, какой она была без шлейфа загадочного романтизма, без лёгкости, обеспеченной звенящими монетами.       Хан пошевелился, поднял тонкие руки и обнял Минхо, путаясь пальцами в его волосах. Аромат бергамота, такой яркий и свежий, забивался в ноздри, и сердце в груди билось, как заведённое. Как птичка, как однажды сказал Ли. Пожалуй, так оно и было. И сердце, и сам Джисон были всего лишь крохотными напуганными птицами, запертыми в клетке невзгод, страхов и неизвестности. И всё же Хан хотел шагнуть за черту ещё раз. Возможно, самый последний. Потому что если это был закат его жизни, если ему было суждено сгинуть где-то среди этого леса, то он желал, чтобы с ним осталось хоть что-нибудь настоящее: если не обручальное кольцо и венчание, то хотя бы этот след. Тогда он был бы спокоен. Тогда ему не было бы так стыдно за всё то, что он совершил.       — Сейчас правильно, — прошелестел Джисон, ощущая, как в уголках глаз собираются слёзы. Он отклонил голову немного сильнее и не стал говорить, что другого шанса может и не представиться. Не стал хотя бы потому, что он ещё дышал, и это была всего лишь одна из его мрачных мыслей, которые заглядывали с наступлением ночи. — Я потерплю, Хо, — Хан прикрыл глаза, ощущая тёплое щекочущее дыхание на своей шее, и попытался прижать Минхо ближе. — Потерплю...       Хан так сказал, и хватка Минхо стала какой-то отчаянной. Он не смирился с тем, что собирался сделать. Всё внутри него разрывалось от противоречий, и если бы не аромат лаванды, щекочущий обоняние, если бы не просьба Джисона, Ли искусал бы себе губы в кровь, он бил бы кулаками стену, только бы заглушить зов природы и рычание альфы, продолжающего требовать, чтобы свершилось то, ради чего они были созданы.       — Я люблю тебя, — просипел Минхо.       Ласково он вновь прикоснулся губами к нежному месту на стыке плеча и шеи, а после едва прихватил кожу зубами. Он всё ещё надеялся, что Джисон передумает. Что, ощутив, как сжимаются чужие зубы, тот отступит, но Хан так и не попросил отпустить его, и Хо, повинуясь зову, просьбе и собственному разгоревшемуся желанию, всё же сцепил зубы сильнее, прикусывая кожу, ощущая вкус крови — сладко-горькой, металлической.       И Хан в его руках натянулся и, казалось бы, закаменел, но не проронил ни звука. Было больно. Очень. Но у него не было сил даже на то, чтобы кричать. Джисон только тихо плакал, ощущая, как слёзы стекают по щекам и жар разливается по телу. Жар, не имеющий отношения ни к болезни, ни даже к желанию. Это было нечто особенное, волшебное, почти внеземное. Что-то, что согревало его изнутри, окрыляло, делало лёгким, как птичий пух. Это чувство смазывало боль, наполняло изнутри. Оно было больше, чем страх, безысходность и даже отчаяние. Больше, чем все ночные кошмары, и гораздо сильнее их. И аромат лаванды загустел и растёкся по пространству. Джисон пах так, как никогда прежде. Так, словно стены этого дома исчезли, и вокруг расцвело лавандовое поле.       — Я так тебя люблю, — шепнул он, не замечая, как кровь сочится из прокушенных ран, а после обмяк в руках Хо.       Джисон не знал, что в тот самый момент даже альфа внутри Минхо притих. Альфа, который до этого громко рычал и кусался. Альфа, который диктовал свои правила, словно исчез внутри Ли и растворился в холоде и липком страхе. То, что должно было быть лучшим, неизведанным из чувств, утонуло в грохоте сердца.       В эту ночь Минхо не смог сомкнуть глаз. В груди всё пульсировало и сжималось, перед глазами стояла пелена слёз. Только под утро они высохли, но взгляд Ли всё равно был прикован к Джисону. Он сжимал его руку и шептал молитвы всем богам, чтобы те сохранили жизнь его истинному и их ещё не родившемуся ребёнку. Чтобы укус, оставивший на Хане след, не стал роковой ошибкой.       — Пожалуйста... Ханни... не оставляй меня одного. Я не смогу без тебя, — прижимаясь щекой к руке Джисона, молил Минхо.       И то ли боги его услышали, то ли судьба решила сжалиться над ним, но когда начали таять рассветные сумерки и через маленькое окно засочился грязный свет нового дня, Хан пошевелился. Он сделал какой-то слишком глубокий и резкий вдох, словно очнулся от очень глубокого сна, после поморщился и открыл глаза. Растерянный взгляд заскользил по пыльным балкам потолочного перекрытия и дрожащим теням на стенах. Джисон не помнил, что с ним произошло или, скорее, не понял этого. Он помнил объятия и рвущую боль, помнил густой аромат бергамота и обволакивающее тепло, но не заметил момента, когда лишился чувств. То, что случилось, для него оказалось слишком, но это его не убило. Во всяком случае, Хан дышал и был не таким горячим, как вчера. Впрочем, не исключено, что из-за отвара, которым Минхо его отпаивал.       Запоздало Джисон понял, что к нему прикасаются тёплые руки.       — Хо, — сипло выдохнул он, переведя на Ли мутный взгляд, и попытался пошевелить пальцами, чтобы сжать его ладонь.       Когда это случилось, Минхо дёрнулся навстречу. Он ничего не говорил, прижимаясь к Джисону, и только плакал так, как никогда в своей жизни. И Хан в тот момент только обнял его так крепко, как только смог, закрыл глаза и уткнулся носом в шею, где аромат бергамота был таким густым и тёплым, что напоминал свежезаваренный чай.       — Всё хорошо, я с тобой, — шептал Джисон, постепенно осознавая, что его беспамятство длилось долго. Он не знал этого наверняка, но понимал по реакции Хо – слишком юного, но уже такого измученного, острого и совершенно бледного.       Хан тревожился о нём, но сейчас ни о чём не спрашивал. Он только прикасался к нему и позволял прижиматься к себе так сильно, как Ли того хотелось, несмотря на то, что это было не совсем удобно и немного тяжело.       — Всё хорошо... хорошо... — повторял Джисон, шумно сглатывая. Ему хотелось пить, и прокушенное место болело, и его щёки были всё ещё покрыты болезненным румянцем, но всё это было неважно. Только не сейчас, не в момент настолько отчаянных и нужных объятий.       — Прости. Прости меня. Я не должен был этого делать. Я так боялся. Я думал, это конец. Мне было так страшно. Прости, — сбито шептал Ли вперемешку со всхлипами, которые длились достаточно долго, чтобы окончательно выбить его из сил.       Минхо затих, его тело всё ещё дрожало, дышать было нечем, но что-то внутри — что-то куда более взрослое и рассудительное — сказало ему подняться, вытереть глаза рукавом и подать Джисону воды. У него это получилось не сразу.       — Нужно обработать рану. Еловые ветки помогут, а ещё тебе нужно поесть. Хоть немного.       — Я поем, — пообещал Хан, что было своего рода хорошим знаком, и кое-как дотянулся до трёхногого табурета, приставленного к кровати вместо стола, и поставил наполовину опустевшую кружку.       Он видел, что Хо тяжело. Джисон плохо помнил последние дни, когда он лежал, свернувшись калачиком, и сгорал от болезни, но догадывался, что в это время Минхо ничего не ел и почти не спал. Во всяком случае, каждый раз в моменты, когда сознание прояснялось, Хан обнаруживал его бодрствующим и сидящим рядом. Это его измотало, и Джисон осторожно прикоснулся к тёплой руке.       — Но только с тобой. Поем с тобой, — продолжил он. — Тебе нужны силы, Хо. Я без тебя не справлюсь. И ветки... я приложу отвар, обещаю. Но сначала... прикоснись губами.       Хану действительно этого хотелось. Ему или чему-то внутри него. Чему-то такому, что всё ещё перестраивалось и ломалось.       Минхо нахмурился. В голове не было ни одной мысли, но, несмотря на это, там было шумно. Ему казалось, что он слышит Хана сквозь толщу воды и не может разобрать, что тот говорит.       — Прикоснуться губами? — переспросил он, пытаясь понять, к чему именно и чем это может помочь.       Хан приоткрыл губы, чтобы ответить, но тут же сомкнул. Ему показалось, что он попросил о чём-то странном. О чём-то таком, о чём просить не стоило. Щёки обдало жаром, и прокушенное место на стыке плеча и шеи отозвалось неприятным ноющим чувством. Джисон поморщился и инстинктивно накрыл след ладонью. И будь сейчас всё иначе, будь они дома и в браке, благословлённом родителями, он бы хотел подойти к зеркалу и увидеть какой он этот след, как он выглядит и лежит на коже. Хан этого не знал, но ему казалось, что метка вышла красивой. Она просто не могла быть другой. Даже сейчас, ещё незажившая, она, наверное, была абсолютно особенной.       Джисон тускло улыбнулся, но так и не убрал руку и не стал ни о чём просить снова.       — Прости, — тихо произнёс он. — Давай... просто поедим.       — Да, — кивнул Минхо, ощущая, как в груди щемит.       Он не знал, насколько укус болезненный, и сейчас до конца не осознавал всю важность произошедшего, но Ли знал, что любая рана — вред. Раньше его часто били, и чувство, когда тело ныло от синяков и ссадин, он не мог назвать приятным. Именно поэтому Минхо отвёл взгляд от Хана, когда тот накрыл нежное место на стыке плеча и шеи рукой. Он ничего не сказал, когда вытащил из небольшой котомки два свёртка, один из которых отдал Джисону. Свою порцию он съел не всю, сказав, что ему хватит, а Хану нужно питаться за двоих. Еды у них было немного, и Ли знал, что сам он многое выдержит, а Джисону, его истинному, нужны были силы, чтобы преодолеть болезнь и дорогу до дома семьи Хван.       После их скудного завтрака Минхо принялся обрабатывать рану. Аккуратно он снял прилипшую ткань, некогда бывшую частью его рубашки, а после, стараясь не навредить больше, чем уже это сделал, стёр с кожи подпёкшуюся кровь.       — Болит? — спросил Ли, поддаваясь моменту и едва ощутимо прижимаясь губами к плечу Джисона рядом с покрасневшей меткой.       Хан вздрогнул и натянулся почти так же, как и вчера перед самым укусом. Он замер и, кажется, затаил дыхание, словно ожидая очередной вспышки рвущей боли, но расслабился, когда понял, что ничего не случится. Его плечи устало ссутулились, и Джисон прикрыл глаза.       — Нет, не болит, — тихо и запоздало ответил он.       Конечно, это была неправда. След, оставшийся на коже, саднил и местами сочился, но губы Минхо были такими тёплыми и мягкими и прикасался он настолько бережно и аккуратно, что Хан не мог, а главное, не хотел отвечать как-то иначе. К тому же эти прикосновения пусть не исцеляли полностью, но успокаивали его. Они словно говорили ему о том, что он в безопасности, что ему нечего страшиться и не о чем сожалеть.       — Вскоре всё заживёт, и это будет красиво, правда же?       Джисон не видел как Ли улыбнулся коротко и как-то устало. Он не стал называть Хана лжецом, потому что сил на это у него не было. Вместо этого Минхо прикрыл глаза и уткнулся носом в волосы на его затылке. Сейчас от Джисона не пахло эфирными маслами и чистым постельным бельём. Его волосы и кожа были пропитаны болезнью, солоноватым потом и пылью, запахами дома, за которым уже давно никто не присматривал. И всё же среди этих запахов Ли ощущал аромат лаванды, всё такой же яркий, но сейчас словно немного разбавленный. Минхо не мог точно сказать, что изменилось в аромате Хана за эту ночь, но ему определённо нравилось.       — Да, — ответил Минхо, когда понял, что молчит непростительно долго. — Это будет красиво.       Джисон тихо выдохнул, когда губы проскользили совсем рядом с прокушенной кожей, а после улыбнулся. Это была первая его настоящая улыбка с того дня, когда он покинул поместье. Усталая, но искренняя эмоция, которая заставила его лицо посветлеть. Он опустил взгляд на свои тонкие пальцы, сжимающие ткань одежды, и немного подался назад, чтобы облокотиться о Минхо.       — Хо, я ведь теперь твой, ты знаешь? — спросил Хан.       Конечно, Хо знал, но ему всё равно хотелось произнести это слух и, может, даже немного поговорить об этом так, как это делали герои тех книг, которые он читал. И пусть у них не вышло лёгкой и сказочной истории, но подобный разговор был всё равно лучше, чем сидеть в тишине и слушать вой ветра, путающегося среди старых деревьев. К тому же для Джисона то, что случилось, было действительно важно. Потому что это было гораздо большее, чем тайные встречи, поцелуи украдкой и даже близость среди луговых трав. Это было уже навсегда.       — Мой, — тихо отозвался Минхо, забираясь руками под одежду Хана. Он прижался ладонями к его животу и умостил подбородок на здоровом плече. — Только мой, — улыбнувшись, добавил Ли, и в его голосе прозвучало странное умиротворение. Оно не делало его сильнее, не решало всех их проблем. Оно просто существовало в этом моменте, и Минхо не хотелось думать о том, что будет дальше. — Я люблю тебя. Господи... как же я люблю тебя.