Лаванда увядает в сентябре

      Хан опустил ладони поверх рук Минхо и закрыл глаза.       — И я тебя, — шепнул он, ощущая, как в груди мерно бьётся сердце. То самое, которое болело в моменты отчаяния, и трепетало в такие, как сейчас. В моменты близости, тепла и откровений. В моменты тихих разговоров по душам.       Джисон просидел так несколько долгих минут, а после пошевелился и обернулся. Он обнял ладонями лицо Хо, которое за последние дни, казалось бы, сделалось ещё острее, поцеловал его в щёку, а после потянул за собой на постель. Хан хотел, чтобы он лёг, и скрутиться у него под боком. Хотел, чтобы Минхо отдохнул, а он смог бы побыть рядом с ним и, может, тоже немного поспать. Конечно, Джисон понимал, что пролежал всю ночь, но он всё равно чувствовал себя усталым и был не прочь провести в постели ещё какое-то время.       — Ложись, тебе нужно отдохнуть, — увещевал он. — Нужно немного поспать.       Ли не сопротивлялся. Он устал физически и морально. Как и Хан. Они оба были слишком юными для мира, который, казалось бы, решил отвергнуть их или их связь.       Минхо лёг и обнял Джисона. Он бережно прижал его к себе, стараясь не давить и не задевать свежую рану, пока его пальцы уже привычно скользили по спине и руке Хана. Пусть ему с трудом удавалось держать глаза открытыми, но уснуть первым Ли считал непозволительной роскошью. А ещё он боялся, что если сделает это, то, открыв глаза, осознает, что всё, что было «до», окажется сном. И эта хижина, и побег, и даже Хан. Этот страх был спонтанным, необоснованным, но очень ярким. Он пугал его, заставляя ошибаться, цепляться за мелочи, без которых можно было прожить, и забывать о важных вещах, таких как трепет от случившегося, о любви, согревающей изнутри, и о вере в светлое будущее.       — Люблю, — повторил Ли, словно хотел, чтобы каждая буква этого слова отпечаталась на их коже. — И буду любить сейчас и каждую последующую жизнь...       — А есть они, эти жизни? — привычно тихо спросил Хан, щекой потираясь о грудь Минхо, чтобы улечься удобнее, а после подумал, что, наверное, да.       Их просто не могло не быть. Его сознание, взращённое на сказках и романах со счастливым концом, отказывалось верить в то, что после смерти ничего нет. А если действительно не было, то Джисон хотел бы, чтобы что-то в этом мире сдвинулось и изменилось настолько, чтобы у него был шанс встречаться с Хо снова и снова, чтобы всякий раз влюбляться в него, вдыхать его аромат, смотреть в глаза такие красивые, как самая ясная ночь, и проживать с ним день за днём. Это было бы замечательно.       — Если там, впереди, что-то есть, тогда ты обязательно меня найди. Я всегда буду тебя ждать. Даже если я забуду нас нынешних, я бы хотел, чтобы что-то во мне навсегда запомнило то чувство, которое я испытываю. Даже если не мы, то хотя бы оно пусть будем вечным.       Джисон был болезненно горячим, и жался к Минхо очень крепко, и, возможно, его слова звучали как бред, но он действительно желал того, о чём сейчас говорил. Это было его мечтой, гораздо более сильной, нежели желание стать птицей и заглянуть за горизонт.       — Я найду, — слишком резко на выдохе пообещал Ли.       В эту ночь он не обрёл веру, но что-то всё же изменилось в нём. Что-то незримое для глаз дало ему уверенность в том, что эти отношения раз и навсегда. Что они обязательно встретятся снова в следующей более счастливой жизни.       — Я найду тебя и буду следовать за тобой, даже если ты меня не вспомнишь. Я буду приходить к тебе, даже если ты будешь отталкивать меня. Потому что ни в одной из жизней мне не нужен кто-то другой.       Это были громкие слова. Романтичные. Такие слова любили знатные дамы, о таком писали на страницах романов, которые читал Хан. Сам Минхо был куда приземлённее, и всё же он, правда, хотел встретить Джисона в следующей жизни.       — Не нужен, — повторил Ли, прижимая Хана к себе ближе в странном желании забрать его болезнь, излечить, разделить боль.       Джисон это чувствовал, и от этого ему становилось легче – не физически, но морально точно. Во всяком случае, он знал, что не один посреди этого леса и жизни тоже. Знал, что он нужен Минхо. Что они нужны друг другу. Сейчас это знание было для него так же важно, как еда и горький отвар из еловых веток. Оно помогало Хану держаться.       Он тихонько вздохнул, устроил голову на груди Хо и прикрыл глаза. Ему хотелось полежать вот так, но не спать, а Ли, напротив, нужен был отдых, поэтому Джисон замолчал в надежде, что шум ветра, шелест деревьев и треск сыроватых веток в очаге смогут его убаюкать.       Хан не думал, что это действительно сработает, но бессонные ночи, страх, который тот испытывал, и пешая дорога, которую они уже успели пройти прежде чем осесть здесь, дали о себе знать.       Минхо не жаловался, но тело подводило его. Оно не было горячим, как тело Джисона, и на нём не было видимых ран, но оно всё равно не было приспособлено к таким переменам, а если и было, то лощёная жизнь в доме семьи Хан слишком сильно разбаловала его. Ли уже забыл, каково это — спать не в тепле и не на мягкой постели. Он твердил, что привык мало есть, но его тело всё равно просило больше, чем у них сейчас было. Ему нужны были силы, чтобы заботиться о своём истинном и об их ещё не родившемся ребёнке, только брать их было неоткуда. Это в книгах герои могли путешествовать годами и спать под открытым небом, питаясь росой и лесными дарами, в реальной жизни всё оказалось иначе. В реальной жизни они споткнулись до того, как смогли преодолеть хотя бы половину своего пути, и, засыпая, Минхо корил себя за то, что ему не удалось придумать лучшего способа добраться до дома семьи Хван, туда, где сейчас находился его младший брат, встречи с которым он жаждал так же сильно, как счастья рядом с тем, кого любил больше жизни.       Он уснул, ведомый этими мыслями, а Джисон так и остался лежать рядом с ним, на его груди, слушая, как мерно бьётся сердце. Сейчас этот звук успокаивал, но не убаюкивал. Хан старался не шевелиться, и только скользил взглядом по деревянным стенам и нехитрой утвари. Здесь всё было просто и совсем не так, как в тех комнатах, среди которых он вырос, но если задуматься, этот дом был не так уж и плох. Здесь был очаг, добротная крыша и достаточно места для двоих. И Джисон даже подумал о том, чтобы остаться здесь ещё на какое-то время в мнимой дали ото всех, но довольно скоро отпустил эту мысль. У них было мало еды, и всего несколько свечей, которые, вероятно, уже догорели. Минхо один приносил воду и искал более-менее подходящие ветки для очага. Сухих поленьев у них не было, как и лекарств, как и припасов на зиму. А погода тем временем становилась всё злее. Джисон понимал, что если не сегодня, то завтра им нужно отправиться в путь, иначе они оба не выживут.       Когда время перевалило за обеденное, Минхо ещё спал. Хан пошевелился, приподнялся и выбрался из постели. Он подоткнул шкуры, чтобы не отнимать тепло, разворошил угли в очаге и подкинул несколько веток, чтобы огонь разгорелся снова. Хан не выздоровел, но для себя решил, что больше не будет жаловаться. Пока он был способен стоять на ногах, им нужно было выйти из этого леса. Ему нужно было вывести отсюда Хо.       Джисон приложил ладонь к животу и посмотрел в сторону маленького мутного окна, через которое сочился серый свет. Посмотрел с неприкрытой надеждой и тихой мольбой, что если там, за этими тяжёлыми тучами, кто-то есть, то пусть он поможет им ещё один раз. Или хотя бы поможет Минхо.       Так он подумал, а после сдвинулся с места. Хан не делал ничего сложного — только коротал время, собирая их с Хо вещи. Их было немного, но ему было важно знать, что у них осталось и чем можно было пожертвовать, чтобы облегчить их ношу. Наверное, ничем, потому что они не взяли с собой ничего из того, что ему хотелось. Все его книги, дорогие наряды и эфирные масла остались дома. В его небольшом саквояже лежало только несколько вещей и драгоценности, которые, если они останутся здесь, окажутся бесполезными. Хан это понимал, и чем больше он об этом задумывался, тем мрачнее становилось его лицо.       Теряясь в своих мыслях, он не заметил, как Минхо проснулся. Как тот встрепенулся, пытаясь нашарить его взглядом, и как шумно выдохнул, поняв, что тот всё ещё здесь.       — Иди ко мне, — позвал Ли, и когда Джисон вновь оказался в его объятиях, он снова уснул.       Так догорел этот день. Ночью снова дождило. Сухих веток с трудом хватило, чтобы холод не подобрался слишком близко. А утром из-за густых крон выглянуло солнце. Потеплело. Минхо удалось найти грибы: много маслят и подосиновиков, а ещё поздних ягод. И в этот вечер они впервые с момента своего побега смогли досыта поесть.       

***

      — Ты точно уверен, что тебе лучше? Мы можем побыть здесь ещё немного. Ты мог бы отдохнуть ещё пару дней.       — Уверен, — ответил Джисон.       С тех пор, как он сообщил Хо о своём решении, тот неоднократно задавал подобный вопрос. Минхо нервничал, и Хан это понимал, однако они больше не могли здесь оставаться. У них не осталось ни свечей, ни хлеба, ни вяленого мяса. То, что Ли в такую пору удалось отыскать съедобные грибы и не сгнившие ягоды было своеобразным чудом, практически тем самым благословением, о котором Хан просил. Пока утихли дожди, им следовало отправиться дальше. Джисон не знал, сможет ли он дойти, но обязан был попытаться.       — Всё хорошо, правда. Мне лучше, чем было. Мы должны воспользоваться этой возможностью.       Хан сидел у очага и смотрел на огонь, но после обернулся и улыбнулся Хо.       — Всё благодаря твоим отварам.       — Дело не в них, — покачав головой, произнёс Ли, а после присел рядом с Ханом.       Он протянул руку, чтобы убрать его волосы и прикоснуться губами ко лбу. Джисон был тёплым, и Минхо, отстранившись, как-то облегчённо выдохнул:       — Это всё ты. Ты очень сильный. Нужно перевязать твои ноги тканью, чтобы было теплее. И я разрезал шкуры. Нужно будет накинуть. Твой саквояж понесу я. И ты должен пообещать мне, что позаботишься о себе и о нашем ребёнке.       — Как я могу позаботиться, если ты все заботы взял на себя? Не даёшь мне даже понести вещи, — пожаловался Хан, перехватывая ладони Минхо.       Он не знал почему, но ему нравилось держать его за руки. А ещё Джисон жаловался не всерьёз. Почти. Он понимал, что Ли беспокоится, но всё равно планировал забрать у него хоть какие-то вещи. В конечном итоге еды у них не осталось, так что ноша была легче, чем в тот день, когда они только покидали поместье. Что-то Хан вполне был способен понести, но сейчас настаивать на этом не стал. Ему хотелось немного посидеть вот так: рядом с Хо и держа его за руки. После Джисон склонился и опустил голову ему на колени, и его волнистые волосы в свете очага стали оранжево-каштановыми.       — Спасибо, Хо, — тихо и невпопад прошелестел Хан и рассеянно прикоснулся к заживающей метке.       — Меня не за что благодарить, — ответил Минхо.       Свободной рукой он коснулся волос Джисона, и его улыбка потеплела, и если не брать в расчёт ту ситуацию, в которой они оказались, Ли был счастлив. Не совсем, но вполне достаточно, чтобы балансировать на тонкой грани между восторгом от возможности засыпать и просыпаться в одной постели с Ханом, прикасаться к нему вот так без страха, что их увидят, и ужасом перед тем фактом, что он не справляется с ролью альфы. Что его истинного ждёт смерть от голода, холода или болезни, если он, Ли, и дальше будет оставаться таким слабым.       — Я не знаю, зачем природа создала это, — накрыв руку Хана собственной, произнёс Хо, ощущая, как внутри всё сжимается при виде воспалённых краёв того, что в книгах описывали как высшее проявление любви между альфой и омегой. — Тебе ведь было больно. Всё ещё больно.       — Больно, — согласился Хан, коротко кивнув. — Мне было больно в нашу первую близость, было больно в момент укуса и будет больно в день, когда наш ребёнок появится на свет. Может... природа ненавидит омег, — выдохнул он, рассеянно водя пальцами по колену Хо. — А может, это для того, чтобы альфа любил ещё сильнее. Знаешь, в чём бы ни была причина, это не так уж и важно. Я ни о чём не жалею, потому что после боли всегда приходило прекрасное ни с чем не сравнимое чувство. Мне было хорошо, когда мы занимались любовью. И когда появился этот след, когда вспышка боли утихла, я ощущал себя так, словно у меня за спиной выросли крылья. Было очень легко и очень тепло тоже. Словно я впервые за всю свою сознательную жизнь смог вдохнуть полной грудью.       — Разве не честно было бы, чтобы истинные делили эту боль?       Минхо говорил вещи, которые были для него непонятны, но важны. Он был альфой, и всё то, о чём сейчас говорил ему Хан, воспринималось им по-другому. В их первую близость ему было тоже больно, но только потому, что он поспешил. Если бы кто-то объяснил ему, каково это — быть с кем-то единым, если бы ему рассказали тонкости того, как следует заниматься любовью, то кроме чистого удовольствия он бы не испытал ничего. Ли не мог подарить этому миру ребёнка и не мог облегчить чужую боль в момент, когда тот появится на свет. Ему даже не нужно было носить метку, чтобы показать миру, что он тоже принадлежит кому-то.       — Надеюсь, что хотя бы это чувство не угаснет. Что то, о чём ты говоришь, будет только расти и приумножаться. Что ты никогда не пожалеешь о том, что судьба связала нас друг с другом.       — Не пожалею, — отозвался Джисон, потираясь щекой о колено и укладываясь удобнее.       И, пожалуй, это были слишком громкие и самонадеянные слова, но причин жалеть у него действительно не было. Не об этой встрече точно. Винить во всём судьбу и случай было, по меньшей мере, глупо. Так Хан думал. В том, что с ними стало, они были виноваты сами. Каждый по-своему. Их беспечность и несдержанность привели к такому концу. К тому же тогда, в первые дни, когда они обо всём узнали, у них ещё был выбор. Джисон мог вернуться в лечебницу и попытаться избавиться от ребёнка. Это было опасно, да, но всё же возможно. И всё-таки они решили иначе. Это был осознанный выбор, а значит, о сожалениях говорить было уже поздно. Им оставалось только пройти по этому пути. И Хан надеялся только на то, что Хо и дальше будет вот так держать его за руку, гладить по волосам и любить той яркой любовью, которая захлестнула их в первые дни уже ушедшего лета.       — Рано или поздно всё наладится. Я ведь тоже кое-что умею. Может, однажды нам удастся открыть своё дело. Пусть даже небольшое, — рассуждал Джисон. — Всё будет хорошо.       — Рано или поздно, — повторил Хо слова Хана, а после его рука скользнула вниз, к животу Джисона. Ли замер и нахмурился. Он замолчал, а после произнёс тихо, но с мягкостью в голосе: — Юсон. Давай назовём его так?       — Юсон? — тихо повторил Хан, пытаясь понять, как в нём откликается это имя, какой оно имеет вкус и звучание.       Оно показалось ему нежным и очень добрым. Ровно таким, каким он хотел видеть своё дитя. Возможно, Джисон был неправ в своих суждениях, но ему совсем не хотелось, чтобы их ребёнку нужно было быть сильным и стойким. Ему было достаточно быть просто смелым и открытым для этого мира. И Хан хотел, чтобы это дитя прожило такую жизнь, какая была у него до событий этого лета. Хотелось, чтобы эта жизнь была счастливой и лёгкой, и чтобы в какой-то момент он нашёл свою судьбу и чувство такое же искреннее, какое жило в его собственной груди.       Хан прикрыл глаза и улыбнулся, а после накрыл ладонь Хо своей.       — Юсон... мне нравится, — ответил он. — Надеюсь, это имя принесёт ему счастье, и мир полюбит его.       — Обязательно, — впервые с момента их встречи слова Минхо прозвучали так твёрдо. — Я не позволю ему пережить всё то, что пережили его родители. Сначала будет трудно, но мы справимся. Ты ведь сам так сказал, а я верю твоим словам. — Пусть это и было самоуверенно, но Ли хотелось так думать. Хотелось, чтобы в эту самую секунду что-то в мире сдвинулось, и удача встала на их путь. — Юсон будет любим. И у него будут твои глаза и улыбка. Он будет таким же красивым, как ты.       Хан рассмеялся тихо и немного устало, а после качнул головой и спрятал лицо.       — Я похож на зверька с глазами-бусинами, — глухо сказал он. Джисон действительно так думал.       Иногда среди лугового разнотравья ему встречались дикие хомяки. Вот с ними он себя и сравнивал. Было время, когда Хан стыдился своих щёк, но после понял, что они с ним навсегда и как-то смирился. Сейчас он находил это даже милым, но всё же предпочёл бы, чтобы дитя унаследовало резкость Минхо. Впрочем, говорить он об этом не стал и, помолчав, добавил только:       — Главное, чтобы он родился здоровым.       — На очень красивого зверька, — поспешил поправить его Минхо.       В своих словах Ли был искренен, потому что в его понимании Джисон был красивым. Такой тонкий, изящный, с медовой кожей и правильной осанкой. Он находил его глаза-бусины привлекательными, как и губы, которые всё сравнивал с бантиком.       — Ты, правда, очень красивый. А ещё очень сильный. Наш ребёнок унаследует всё это от тебя. Это и крепкое здоровье.       И это были те слова, с которыми Хан бы поспорил. Крепким здоровьем он никогда не отличался. Джисон рос болезненным ребёнком. К юности это прошло, но на смену физическому недомоганию пришли тревожность и ночные кошмары. Проведя несколько ночей в этом доме и встретив здесь ненастье, Хан осознал, что панически боится гроз. В каменном и защищённом поместье они его не тревожили – разве что навевали уныние, – но здесь, когда всё вокруг громыхало, выло и падало, это ощущалось иначе. Теперь он всегда с опаской косился в сторону мутного окна, когда свет дня начинал меркнуть, скрываясь за тучами. И всё же Джисон не хотел спорить. Эта беседа была одной из тех лёгких и таких редких, которые его успокаивали так же, как тёплые прикосновения и аромат бергамота.       — Я люблю тебя, — шепнул Хан и всё же приподнялся, чтобы посмотреть Хо в глаза. — Нам нужно лечь спать пораньше. Завтра с рассветом мы покинем это место.       — Да, ты прав, — кивнул Минхо, всё так же мягко улыбаясь. — Ложись. Я подкину ещё немного веток и тоже лягу.       Он качнул головой, когда Джисон попытался возразить, и едва ощутимо прижался губами к его губам. Ли должен был убедиться, что этой ночью им будет тепло, даже если это будет всего пару часов, пока угли в камине окончательно не истлеют.       — Это не займёт много времени, — пообещал Минхо, и в целом это оказалось правдой.       Его дела заняли не больше десяти минут. По истечении этого времени он вернулся к Хану и тоже лёг. Несмотря на усталость и тепло, сон пришёл не сразу, а когда пришёл, Ли показалось, что он был очень быстротечным, потому что рассвет наступил быстро. Серый и туманный, он гнал их прочь от охотничьего домика вглубь леса. Минхо, как и обещал, взял на себя их облегчённую, но всё-таки ношу, по дороге собирая в связку мелкие ветки и всё то, что помогло бы им пережить ночь без стен и крыши над головой.       Они шли до самого вечера, заночевали в расщелине старого дуба и с рассветом вновь отправились в путь. Дорога Хану давалась тяжело, но он не жаловался, редко соглашался сделать привал и почти не говорил – только сбито дышал и с плохо скрываемой надеждой смотрел на деревья и их высокие облетевшие кроны. Он знал, что им нужно идти вперёд и по большей части его вело желание вывести Минхо из этого леса. Пусть Джисон не ведал точной дороги и никогда не ходил по этому пути, но он знал этот лес и его повадки. Он мог ориентироваться среди этих деревьев и отсутствующих троп.       В послеобеденное время они набрели на просеку, усеянную грибами, а с вечерними сумерками деревья начали редеть и расступаться. Хан заметно приободрился, но ровно до тех пор, пока до слуха не донёсся собачий лай и голоса, зовущие его по имени. Его и Минхо. Джисон замер и мёртвой хваткой вцепился в руку Ли, ощущая, как внутри всё обрывается и холодеет.       Он не видел, как побледнело лицо Минхо, но чувствовал сквозь одежду, как напряглись его мышцы. Ли разжал пальцы, и их ноша глухо ударилась о землю. Он ничего не сказал, скользнув взглядом по древесным стволам. Всё внутри него кричало, что им нужно бежать. Развернуться и броситься обратно в лес и, быть может, отыскать реку, чтобы охотничьи псы потеряли их след. Но голос разума говорил об обратном. Они бродили по лесу больше недели, и Хан устал. Минхо видел, как тот силился и пытался бороться с самим собой, ступая по промокшей земле. Чувствовал, как тот ночами вздрагивал и как жался в попытке согреться. Это и голод, мучавший их, были одной из причин, почему Ли не пытался отдаться инстинктам и броситься бежать. Какая-то часть его понимала, что всё это бесполезно, и если им было суждено попасться, он принимал это.       — Всё хорошо, — солгал Минхо. Его сердце билось где-то под самым горлом, и пустой желудок отзывался тошнотой, но он всё равно перевёл взгляд на Хана и улыбнулся. — Что бы ни случилось, просто помни о том, что я люблю тебя и Юсона. Люблю больше жизни.       Минхо говорил, но Хан только отчаянно качал головой. Он не хотел этого слышать, потому что такие слова звучали, как прощание, а это не могло быть оно. Всё просто не могло закончиться так, потому что это было несправедливо. Конечно, Джисон понимал, что жизнь вообще несправедливая штука, но всё же он ещё не разучился верить в чудо. Вместе с тем Хан осознал, что они не будут бежать. Он готовился это сделать, но по глазам Минхо понял, что тот уже принял решение. Это был немой и короткий разговор взглядами, после которого глаза Джисона заволокли слёзы. Он зажмурился и обнял Хо так крепко, как в последний раз, и время, кажется, замерло вокруг них. А после собачий лай приблизился, совсем рядом среди стволов мелькнуло пламя факелов, и Хан отчётливо услышал:       — Молодой господин, неужто это вы?       Не сразу, но Хан посмотрел в сторону говорящего. Мужчину в одежде на охотничий манер он не знал. Тех, кто подоспел после, тоже. И он всё ещё цеплялся за руку Минхо слишком крепко, на подсознательном уровне опасаясь разлуки с ним.       — Не бойтесь. Вы в безопасности. Хозяин велел отыскать вас, — тем временем продолжил мужчина, но эти слова не успокоили.       — Кто ваш хозяин? — спросил Джисон. Он очень хотел, чтобы его слова прозвучали ровно, но интонация всё равно получилась надломленной и дрожащей, а после Хан услышал голос отдалённо знакомый, но, казалось бы, несколько изменившийся с тех пор, когда он слышал его в последний раз:       — Вы припозднились. Я ждал вас на несколько дней раньше.       Из-за деревьев показалась высокая фигура в длинном плаще и с тяжёлым фонарём в руках. В сгущающихся сумерках и желтоватом свете Джисон узнал молодого господина семьи Хван.       — Джин? — недоверчиво спросил он.       В последний раз этого человека Джисон видел около четырёх лет назад. Тогда Хван был немного ниже, его волосы были короче, и лицо ещё не было таким точёным и острым. И всё же Хан его узнал.       — Верно, — кивнул тот, а после, подняв фонарь повыше, окинул взглядом грязные, тонкие фигуры, которые, дрожа, жались друг к другу.       Хёнджин мог бы спросить о том, кто был этот острый парень с тяжёлым взглядом, за которого так отчаянно цеплялся молодой господин семьи Хан, но глаза цвета янтаря говорили сами за себя. Это был Ли Минхо, и если бы Джин не знал, с кем сбежал Джисон, он бы всё равно узнал этот разрез и цвет глаз. Минхо слишком сильно был похож на Феликса.       — Не нужно, — качнул головой Хван, когда Ли приоткрыл губы в попытке что-то сказать. — Вы устали и, наверное, голодны. Предлагаю оставить все разговоры до утра. Следуйте за мной. — Хёнджин замолчал, но после всё же добавил: — Феликс ждёт...       Тот действительно ждал с того дня, как семейство Хан посетило их и сообщило новости о пропаже их младшего сына, и до сегодняшнего. Хёнджин был уверен, что рано или поздно Джисон и Минхо действительно явятся. Каждый день он посылал служащих поместья прочёсывать хоженые части леса и нередко присоединялся к поискам сам.       Феликсу он этого не позволял, но Хван не мог ему запретить проводить бессонные ночи у окон дома, выходящих на аллею. Тот тревожился, и Джин его понимал, поэтому только приносил одеяло в гостиную и велел кухне готовить поздний ужин и питательные отвары. Феликс выпивал совсем немного, а после вновь забывался и продолжал вглядываться в ночь до тех пор, пока не засыпал в кресле, сложив руки на подоконнике. Но даже так его сон всегда оставался чутким, и он вздрагивал всякий раз, когда Джин или прислуга входили в гостиную. И всякий раз, когда Хван качал головой, так говоря о том, что ни Джисон, ни Минхо не явились, в глазах Феликса что-то меркло – какая-то живая искра, возможно, даже какая часть его души. Хёнджину было больно на это смотреть, и он опасался, что однажды вера Феликса иссякнет и тот навсегда утратит какую-то часть себя, но после они обнимались и договаривались, что завтра будет новый день и они попробуют снова.       Сегодня было так же. Слуги прочёсывали лес ещё с утра, с рассветными сумерками к ним присоединился и Джин. Феликс проводил его до ворот и стоял на улице до тех пор, пока лошадь и всадник не исчезли из виду, а после вернулся в дом, чтобы приказать развести огонь в каминах, нагреть воды и приготовить ужин. Он делал это каждый в день в надежде, что в момент, когда его брат найдётся, это место встретит его теплом и вкусной едой. Это меньшее, что Феликс мог для него сделать. И всякий раз, когда он задумывался о том, что этой встрече не суждено случиться, к горлу подкатывал ком, и глаза застилали слёзы. Феликс плакал, пока его никто не видел, а после возвращался к окну и ждал. Снова.       И тихо шептал молитвы, глядя на сереющее небо там, вверху. И когда на горизонте показались всадники, он привычно поднялся на ноги и неспешно направился в сторону холла. Феликс накинул на плечи плащ и вышел на ступени. Он стоял, кутаясь в плотную ткань, и его светлые волосы трепал холодный ветер, и его лицо не выражало практически ничего. Ему казалось, что сейчас Джин вновь спрыгнет с лошади, подойдёт к нему и привычно покачает головой, и Феликс не сразу разобрал, что сегодня всадников было больше. А когда понял, у него перехватило дыхание. К горлу подкатил ком, и сердце в груди забилось болезненно и быстро. И в тот момент, когда он зацепился взглядом за знакомую фигуру там, вдалеке, перед глазами всё поплыло. Хо изменился, вытянулся и повзрослел, но это было неважно. Феликс всё равно его узнал. Он бы узнал его всегда. Даже через много лет. Узнал бы из тысяч других людей и ароматов.       — Хо, — выдохнул он, когда лошади только миловали ворота, и несмело сделал шаг вперёд, не замечая, как плащ соскальзывает с плеч и падает на пол, а после закричал так, как никогда в жизни: — Минхо!       Эхо этого имени ещё звенело над деревьями, а Феликс сорвался с места и бросился вперёд по аллее.