Лаванда увядает в сентябре

      Этот крик заставил лошадей нервничать, но Минхо смог удержать поводья. Он сделал это не столько для себя, сколько для Джисона, сидящего впереди, потому что так они всё ещё могли быть вместе. Так самому Ли было спокойнее. Впрочем, это спокойствие было напускным. Оно разбилось в тот момент, когда он услышал голос брата, зовущего его по имени, и увидел, как тот бежит к ним навстречу.       Дёрнув поводья, Минхо спешился, а после потянул руки к Джисону, чтобы помочь ему слезть. Несмотря на то, что сейчас ему хотелось броситься навстречу, он не мог оставить Хана одного, и только когда тот дал своё тихое согласие, Ли рванул к брату. Всего несколько метров, прежде чем он смог обнять того, кого уже отчаялся увидеть.       — Феликс, — на глаза Ли навернулись слёзы, и его голос задрожал. — Мой маленький Феликс, — просипел он, слишком сильно сжимая в своих объятиях тонкую фигуру, с жадностью вдыхая родной аромат.       Феликс всё ещё пах незабудками – тонким водянистым ароматом, несколько лет назад смешавшимся с запахом можжевеловых ягод, – и был очень тёплым. За прошедшие пять лет он изменился, и его щёки утратили полудетскую пухлость. Но россыпь веснушек на его лице была всё такой же яркой, и сейчас, цепляясь в Минхо так отчаянно и крепко, он вновь был тем двенадцатилетним мальчиком, которого когда-то в холодную мартовскую пору разлучили с братом ради некой лучшей жизни. Тогда тоже был вечер, и вокруг ещё лежал плешивый грязный снег, и они стояли у ступеней собственного дома и обнимались в последний раз. Тогда за Хо уже приехали, и Феликс плакал почти навзрыд. Тогда у них уже ничего не было, и Минхо отдал ему на память пустой стеклянный флакончик от эфирного масла. Феликс хранил его по сей день так же бережно и нежно, как и собственную надежду на то, что однажды их дороги снова сольются в одну.       — Хо... — шептал он солёными губами и всхлипывал. — Я скучал... я... я так сильно скучал по тебе. Я писал тебе. Так много писал, но не получал ответа. Я думал... думал ты уехал. Семья дяди уехала. Мне так сказали. Я думал, что больше никогда тебя не увижу, — сбивчиво и скомканно говорил он, прижимаясь к Хо очень крепко, прячась в его руках.       — Я тоже скучал. Господи... как же я скучал по тебе, — шептал в ответ Минхо, в моменте забывая о том, что в этом мире кроме него и Феликса был ещё кто-то.       Бывали дни, когда его спасали только мысли об этой встрече. Тогда Минхо и подумать не мог, что однажды встретит своего истинного и будет любить так робко и отчаянно. Тогда вся его вселенная крутилась вокруг желания отыскать своего младшего брата и спасти от ужасов, которые пережил он сам.       — Моё маленькое солнце, — произнёс Хо, кусая губы в попытке сдержаться, но его руки, как и голос, продолжали дрожать, а хватка была отчаянной, будто если он разожмёт свои пальцы, то Феликс исчезнет. Что он сольётся с сумерками или растает, как туман поутру. А может, тот уже был видением, и грибы, которые Минхо собрал недалеко от охотничьей хижины, всё же оказались ядовитыми, и сейчас он просто был на пороге смерти. — Моё солнце, — повторил Ли, ощущая, как сердце пропускает один удар за другим, — я расскажу... расскажу тебе всё. Но не сейчас, — Минхо всё-таки отстранился, чтобы обнять лицо Феликса ладонями и прижаться губами к щекам. — Я встретил истинного, — уже тише прошептал он. — Представляешь?       Он освободил одну руку и протянул её в сторону Хана в желании прикоснуться, прижать к себе его и брата. Тот сдвинулся с места не сразу. Джисон очень устал, и дорога верхом на лошади, пусть и недолгая, далась ему тяжело. Но он всё ещё стоял почти прямо и улыбался искренне, потому что был рад за Хо. В этот момент он не чувствовал себя обделённым или даже забытым. Напротив, Хан был счастлив. Он так верил в то, что Минхо однажды воссоединится со своим братом, что сейчас просто был рад тому, что хотя бы это его желание исполнилось. Но Хо звал его, и Хан подошёл. Он протянул руку, вкладывая свою ладонь в ладонь альфы, и скользнул взглядом по лицу Феликса.       — Я тебя помню, — сказал он, и Феликс ответил ему пусть дрожащей, но всё-таки улыбкой.       Он тоже помнил. Помнил детство и мальчика с пухлыми щеками, с которым играл, сидя на расстеленном в саду покрывале. Он помнил, что нравилось им обоим в ту пору, но тогда и предположить не мог, что их следующая встреча состоится так и через столько лет.       — Я рад. Рад за вас обоих, — кое-как проговорил Феликс. Этого было мало, но его голос звучал настолько нестройно, и дрожь тела была настолько сильной, что он мог разговаривать только такими короткими фразами.       На долгую минуту Феликс обнял их обоих, а после тихо прошелестел:       — Я тоже, Хо... тоже встретил...       Словно в подтверждение своих слов, он оттянул в сторону ворот рубашки и показал аккуратный и давно заживший след в нежном месте на стыке плеча и шеи. В тот момент Минхо застыл. Это оцепенение не было пугающим. Он просто вдруг осознал, что они оба действительно выросли. Его младший брат стал взрослым. По-настоящему взрослым, и ему самому стоило бы наконец-то повзрослеть.       — Спасибо, — всё так же тихо произнёс Хо, и было не совсем понятно, обращался ли он к Феликсу, или к стоящему поодаль и не мешающему хозяину этого места, или же его слова предназначались тем, кто всё это затеял: Богу, Судьбе, самой Вселенной. К кому бы он ни обращался, всё сводилось к тому, что Ли был благодарен за то, что хотя бы его брат был счастлив. Что его никто не обижал, и на его теле не осталось уродливых шрамов. — Надеюсь, это принесло тебе счастье.       Минхо так сказал, и в его голосе проскользнуло что-то вроде надежды, а после он чуть сильнее прижал к себе Джисона, будто опасаясь, что их счастье ещё далеко. Что после такой долгожданной встречи удача отвернётся от них, и ему придётся ждать ещё много лет, прежде чем он сможет обрести счастье со своим истинным.       — Феликс, я... — Ли хотел сказать ещё что-то, но голос Хвана заставил его замолчать и перевести на него взгляд.       — Время позднее, — напомнил Джин.       Он не хотел портить момент, но Минхо и Джисон устали. Особенно Джисон. Тот был очень бледен, и хватка его пальцев была отчаянной. И если в нём ещё остались силы, то их было катастрофически мало.       —Пойдёмте в дом. Для вас уже приготовили покои, ванну и горячий ужин. Вы сможете наконец-то отдохнуть.       Хёнджин так сказал, а после, сняв с себя плащ, накинул его на плечи Феликса в попытке согреть. Тот улыбнулся ему привычной благодарной улыбкой. Его глаза блестели, ресницы были влажными от слёз и на щеках виднелись пятна румянца, но он был как никогда счастлив и даже сейчас не смог разжать пальцы, чтобы отпустить руку Хо. Феликсу казалось, что если он сделает это, то волшебство утратит свою силу, и всё исчезнет. Брат исчезнет. Сейчас он боялся этого так же, как в тот далёкий мартовский день, случившийся пять лет назад, поэтому к дому они шли, крепко держась за руки, и Феликс отпустил Хо только когда дверь за ними закрылась.       Поместье встретило их каминным теплом, свечным светом и чистыми залами. Ужин подали быстро, и за столом практически не звучали беседы. Феликсу было о чём спросить и что рассказать, Джину тоже, но Минхо и Хан были голодны. Последний ел торопливо и жадно, часто забываясь и беря мясо руками. В какой-то момент Джисон вспоминал о столовых приборах, извинялся, вытирал пальцы и брал вилку и нож, но после всё повторялось вновь. Его никто не винил ни за это, ни за то, что он уснул сразу же, как только смыл с себя пот и дорожную грязь. Уснул на маленькой софе за ширмой, так что Минхо пришлось нести его в кровать на руках. А когда он уложил Джисона, в их спальню робко постучали.       — Хо, — тихо позвал Феликс, — ты не спишь?       Он спрашивал, но за дверью стояла тишина. Вязкая, она словно заполнила всё пространство комнаты, создавая впечатление, что всё произошедшее было сном. По крайней мере, Феликсу так показалось, но после до его слуха донеслись шаркающие шаги, а потом дверь тихо открылась. На пороге показался Минхо, кутающийся в халат.       Ли улыбнулся устало, но благодарно, а после запоздало кивнул:       — Не сплю.       Он мог бы сказать об этом раньше, но Джисон спал, и Хо не знал, насколько крепким был его сон, поэтому в их комнате всё ещё горели свечи, а он сам, несмотря на усталость, сидел и гладил Хана по волосам, разглядывая его юное, но осунувшееся лицо. Когда в дверь постучали, ему пришлось приподняться, накинуть халат и открыть. Увидеть Феликса в столь позднее время Минхо не ожидал, но внутри его визит всё равно отозвался теплом.       — Зайдёшь?       — Да, — кивнул Феликс, но после сразу же покачал головой. — То есть нет... точнее... я зайду, но немного позже.       Он говорил тихо и сбивчиво, и на его лице играл нервный румянец. Феликс тревожился, переминался с ноги на ногу и, казалось бы, мысленно был готов уйти, но всё же продолжал стоять у открытой двери. Феликс так и не сказал о том, что полтора года назад у него и Джина родился ребёнок. Ни при встрече, ни после, за ужином, он так и не смог подобрать подходящих слов, но всё-таки хотел, чтобы Хо об этом знал. Пусть тот был старше всего на год, но в прошлом Феликс всегда искал его одобрения. В своей счастливой и мирной жизни они были неразлучны. Феликс наивно полагал, что так будет всегда, тогда ещё не зная, что ждёт их семью. Оказавшись здесь, в этом доме, и лишившись поддержки всех тех, кто был ему дорог, ему пришлось учиться принимать решения самостоятельно и бороться за своё будущее. Феликсу казалось, что он сделал всё правильно. Во всяком случае, он ни о чём не жалел, и всё же, когда Минхо вновь был рядом, ему важно было открыться ему, снова стать близким и услышать, что он ни в чём не ошибся.       — Ты не мог бы уделить мне несколько минут? Я хотел бы тебе кое-что показать.       Губы Минхо приоткрылись. Он хотел сказать, что не может уйти и оставить Хана одного. Что если тот проснётся и не обнаружит его рядом, то испугается, решив, что он его бросил. А после в его голове что-то щёлкнуло, и Ли перевёл взгляд в сторону кровати. Лицо его истинного выглядело умиротворённо и сыто. На шелках и в тепле, пропахший эфирными маслами и обласканный сном Джисон чувствовал себя лучше.       — Да, могу, — кивнул Минхо после неловкой паузы, за которую, казалось бы, он решил если не всё в своей жизни, то многое точно. А после он шагнул навстречу Феликсу, чтобы вновь обнять его так, как делал в то время, когда они были ещё детьми. — И не нужно нервничать. Что бы ты ни сказал, я всегда буду на твоей стороне, — уже тише добавил Хо, посчитав это важным.       И в момент, когда прозвучали эти слова, Феликс прижался к нему ближе. Он обнял его в ответ, слишком крепко цепляясь пальцами в ткань халата, и уложил щёку на плечо Хо. Феликс помнил, что время было поздним и сны уже бродили по коридорам этого дома под руку с каминным теплом, но ему нужны были эти несколько минут. Несколько минут тишины и объятий на грани отчаяния. Несколько минут, чтобы надышаться ароматом бергамота, который, казалось бы, совсем не изменился со временем.       Феликс прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и медленный выдох в попытке собраться с мыслями, а после отстранился. Он взял Минхо за руку и всё же сдвинулся с места, неспешно ведя его по коридорам куда-то вглубь залов и комнат, мимо расписных ваз и картин в массивных золочёных рамах. Многие из них были написаны Хёнджином, и Феликс обязательно рассказал бы об этом, если бы в груди так быстро не билось сердце и его мысли не были заняты совершенно иным.       В какой-то момент он остановился у двери, украдкой взглянул на Хо, и румянец на его щеках стал ещё ярче.       — Я хочу тебе кое-что показать, — повторился Феликс, крепче сжимая тёплые пальцы в своей ладони. — Точнее... кое с кем познакомить...       Он так сказал, а после неслышно открыл дверь, впуская брата в детскую, очень похожу на ту, которая когда-то была у них. В детскую с тяжёлыми шторами на окнах, красивыми игрушками на резных полках, плотным ковром и колыбелью под расшитым балдахином, где мирно спал его сын: темноволосый полуторагодовалый мальчик со знакомыми веснушками на щеках.       И, наверное, в тот момент, как Минхо переступил порог этой комнаты, он уже всё понял. По игрушкам, по лицу Феликса и по тонкому, ещё до конца не сформировавшемуся аромату, водянистому и дымному. Его младший брат действительно вырос, и это осознание вновь больно укололо где-то в груди. Ли было обидно, что он не увидел того, как его брат расцветает, как встречает любовь всей своей жизни и как из этой любви рождается что-то новое, необъяснимое и прекрасное.       Хёнджин любил Феликса. Минхо не нужны были слова: он увидел эту любовь в его глазах, в мягких речах, обращённых к его младшему брату, и теперь он видел это чувство в маленьком мальчике, сладко спящем в своей колыбели. Тот был красивым. Возможно, так говорили обо всех детях, но Ли знал, что этот ребёнок другой, не похожий на них.       — Можно мне прикоснуться к нему? — тихо спросил Минхо, и когда Феликс кивнул, он, протянув руку, едва ощутимо огладил пухлую щёку в россыпи веснушек, так похожих на звёзды.       Его улыбка смягчилась. Во взгляде появилась нежность. Минхо не решился взять ребёнка на руки, но и уйти тоже не стремился. Напротив, ему хотелось задержаться, потому что здесь ему было хорошо и очень тепло. Здесь он забывал о том, что с ними произошло и всё ещё происходило, потому что всё это было неважно в пределах этой комнаты. Здесь был только он, Феликс и его племянник.       — Мама была бы счастлива, — невпопад произнёс Ли, чувствуя, как в глазах вновь неприятно защипало. Он скучал по матери. Скучал по былым дням и по жизни, которую у них отобрали. — Как его зовут?       — Его зовут Ёнсон, — тихо произнёс Феликс, замирая рядом с братом и вновь невольно переплетая с ним пальцы.       Ему всё ещё было тревожно и неловко, но уже не так, как в те минуты, когда он вёл Минхо в эту спальню. Слова и реакция Хо его приободрили, но упоминание о матери откинуло назад в прошлое и оставило на лице отпечаток непроходящей тоски. Феликс не забывал свою семью. Никогда. Он бережно хранил все свои воспоминания о прошлых днях, все украшения, которые оставила ему мать, и даже шёлковый платок с незабудками, вышитый её руками. В первые годы он ещё верил, что наступит день и они встретятся вновь. Он сможет обнять её, рассказать обо всех тревогах, ощутить ласку родных рук. Эта вера тогда была очень сильной, но спустя пять лет угасла. К этому дню от неё остался только крошечный тлеющий уголёк. Это осознание заставило прижаться плечом к Хо и крепче сжать его руку.       — Ты не винишь меня? — всё так же несмело спросил Феликс, и его брови заломились.       — Мне не за что тебя винить, — качнув головой, ответил Минхо. Ему действительно не в чем было винить своего брата. От них ничего не зависело, и Хо понятия не имел, как жил Феликс все эти годы. — Что бы с нами ни случилось и как бы мы ни жили до этой встречи, это уже не имеет никакого значения. Я рад, что ты жив и здоров и что обрёл своё счастье.       Нехотя Минхо убрал руку от племянника и, едва повернувшись, обнял Феликса всё так же крепко, но в этот раз куда бережнее.       — Надеюсь, и я однажды обрету своё, — выдохнул Ли, и его слова могли прозвучать странно, ведь он вроде как уже встретил своего истинного и должен был быть счастлив, но всё было не так просто. У него с Ханом по-прежнему не было ничего, кроме их любви, немного украшений и постепенно меркнущей веры в светлое будущее. — Знаешь, ты ведь тоже скоро станешь дядей. Джисон носит под сердцем моего ребёнка. Поэтому мы ушли. И поэтому я не знаю, что будет завтра. Я так боюсь засыпать, Феликс. Боюсь, что если усну, то проснусь и пойму, что легче не стало. Что эта догорающая ночь — всё, что у нас с ним осталось.       — Это не так, — шепнул Феликс, привычно прикрывая глаза и укладывая голову на плечо брата. Это была привычка, вынесенная из детства, которая с годами никуда не делась. — Не так, Хо. Вы добрались сюда, и это главное. Знаешь, когда сюда приехали господин и госпожа Хан, я не поверил в услышанное. Я думал, тебя давно нет в городе или, возможно, даже в стране. Я писал тебе письма. Много писем без ответа. Последнее перед свадьбой. Мне так хотелось, чтобы ты приехал хотя бы на день, но в тот раз ответ всё-таки пришёл. Мне сообщили, что ты уехал, и не назвали адреса. Знаешь, всё это время я считал, что ты оставил меня, и уже отчаялся увидеть вновь.       Феликс судорожно втянул воздух, ощущая, как к горлу подкатывает ком, и тихонечко всхлипнул. Он ещё не плакал, но в его глазах стояли слёзы, и эмоции рвались наружу. Феликс жался сильнее и пытался держаться, потому что ему нужно было продолжать говорить. Потому что он хотел всё рассказать, поделиться, быть может, даже объясниться.       — Только несколько дней назад я узнал, что ты был так близко. И сейчас, когда ты здесь, я не отпущу тебя.       Феликс торопливо смахнул со щеки непрошеные слёзы и немного отстранился, чтобы посмотреть Минхо в глаза. В глаза такие же медовые и яркие, какие были у него самого. Он попытался улыбнуться своей светлой улыбкой. Эмоция вышла нестройной, но искренней.       — Знаешь, Джин... он догадался. Догадался о вашем положении. Мы ждали вас все эти дни. Ждали и искали. И те покои... они не гостевые, Хо. Теперь они ваши.       — Я не... я бы никогда. Никогда, Феликс, — слова комом застревали в горле. Минхо дрожал. Он сам не понял, когда это началось, но осознал в полной мере, что не справляется с эмоциями, когда обнял лицо Феликса своими руками. — Дядя он... он оказался плохим человеком. Он предал доверие нашей матери. Он забрал всё, что у меня было, и...       Минхо запнулся. Меньше всего на свете он хотел, чтобы Феликс знал о том, что с ним происходило. О том, какой была его жизнь до встречи с Джисоном и этого дня тоже. Но вся боль, переживания и страхи давили на него. Они переполняли эмоции, просились наружу.       — Я не знал, что ты писал, — судорожно втянув воздух, Ли закрыл глаза и прижался лбом ко лбу брата. — И я не знал, где ты, но не проходило и дня, чтобы я не думал о том, как сбежать и найти тебя. Я жил только этими мыслями. Мне так жаль. Так жаль, что я столько пропустил. Прости, что не был рядом, и спасибо за шанс. Я не стану обузой. Мы не станем...       — Хо... — только и смог выдохнуть Феликс.       Он хотел сказать так много, но ему вновь нужны были те самые несколько минут тишины, прикосновений, родного тепла и ароматов. Жизнь с молодым господином этого дома была чудесной. Пусть не всегда лёгкой, но всё же особенной. Здесь Феликс был счастлив. Пусть совсем иначе, но это всё равно было искреннее и светлое чувство. И всё же он никогда не забывал о Минхо. После бесчисленных писем, отправленных в пустоту, после сухого и лаконичного ответа Феликс попытался смириться с тем, что его брат не вернётся. Он тосковал и, может, даже обижался, но, шепча вечерние молитвы, он всё равно желал Минхо хорошей жизни. О том, какой она была в действительности, Феликс ничего не знал, и только сейчас начал осознавать, что брату повезло куда меньше, чем ему самому. Пусть Хо и не рассказал никаких подробностей, но для себя Феликс понял: с его братом случилось что-то очень плохое и тёмное. Понял по срывающемуся голосу, по дрожи, по словам о бегстве.       — Ты справился, Хо, — всхлипнул он и прижался губами к влажной щеке. — Ты нашёл меня. Я здесь. С тобой, слышишь? Теперь так будет всегда. Пусть ты не видел, как я выхожу замуж, и не был рядом, когда родился мой сын, но я всё ещё могу побывать на твоей свадьбе и быть с тобой, когда на свет появится твоё дитя. Ты только больше не уходи. Никогда.       — Я буду рядом столько, сколько вы мне позволите быть.       Минхо не знал, когда именно перестал разделять своего брата и хозяина этого дома. Наверное, это случилось, когда он увидел мальчишку с россыпью веснушек на пухлых щеках, а может, тогда, когда Феликс показал метку на своей шее. А может, об этом всё время шептало ему то, что люди называли интуицией. Что бы это ни было, реальность оставалась таковой. Он обрёл свою семью. Он нашёл Феликса, и, быть может, наконец-то судьба станет к ним всем благосклонней. Ли правда хотел этого, а после его повело. Дни пути, бессонные ночи и страх за жизнь Хана — всё это испило его до дна, и последней каплей стали скомканные извинения брата. Организм Минхо не сдался, но ему нужно было отдохнуть. Отдохнуть в безопасности, окутанным ароматом васильков и лаванды.       — Прости, — нахмурился Хо и тряхнул головой, только сейчас осознавая, что вцепился в одежду Феликса слишком сильно. — Я просто устал. Мне бы сесть... Совсем немного посидеть, и всё будет хорошо.       — Да, прости, сейчас. Потерпи немного, — тихо затараторил Феликс.       Он ощущал хватку чужих рук и видел то, как побледнел Минхо. В своём стремлении рассказать, поделиться он забыл или, скорее, отодвинул в тень все дни до. Все те, где Хо бродил где-то среди этого леса, голодный и продрогший до самых костей.       Феликс помог ему дойти до софы у дальней стены и сесть.       — Вот так, осторожно, — увещевал он, а после опустился рядом и похлопал по своим коленям. — Полежи немного. Тебе станет легче.       В прошлом Феликс сам так часто лежал, нередко засыпая где придётся, но обязательно рядом с Хо. Омега, он был привязан к альфе. Старший брат был для него поддержкой, опорой, защитой, целым прекрасным миром. Феликс научился жить без него, но он никогда не забывал, каково было с ним. И сейчас он мог сделать для Минхо то, что тот делал для него в дни их детства. Феликс готов был сделать всё, что угодно, только бы всё это не оказалось сном; только бы аромат бергамота и родное тепло никогда больше не исчезали.       — Прости, — вновь извинился Минхо.       Он не стал отказываться, потому что сил держать голову у него не осталось. Всё, о чём просило его измученное тело, это немного тепла и ласки, не пропитанной инстинктами и истинностью.       — А ведь раньше всё было наоборот, — укладывая голову на колени брата, произнёс Минхо, стараясь сгладить острые углы и неловкость от собственного бессилия. — Ты был маленьким и очень тонким. Ты часто бегал за мной и не терпел, когда мы расставались больше, чем на пару часов.       Ли вспоминал то время с улыбкой, потому что оно было для него одним из самых счастливых. Для Феликса тоже. Сейчас у него была хорошая жизнь, особенные праздники и новые хлопоты. Он сам, возможно, стал другим. По большей части, ему пришлось. И всё же Феликс помнил те дни и всегда хотел если не вернуться в то время, то хотя бы ненадолго соприкоснуться с ним. Изредка его желание сбывалось, и тогда ему начинали сниться красочные реалистичные сны, где был красивый сад, засахаренные фрукты к Рождеству и Хо. Брат снился ему чаще всего. Возможно, потому что расставание с ним было самым внезапным и болезненным. Феликса держали в неведенье до самого конца. Только в день отъезда Минхо он узнал, что это их последний совместный завтрак, последние улыбки друг другу и последние объятия тоже.       В глазах вновь защипало от нахлынувших воспоминаний, и Феликс несколько раз торопливо моргнул, а после улыбнулся и совсем ласково прикоснулся к волосам Хо, перебирая тёмные пряди.       — Ничего не изменилось, — произнёс он. — Я остался прежним. Просто стал немного старше. Теперь я могу позаботиться о тебе. А после ты сможешь позаботиться обо мне. Если захочешь, конечно. Но даже если нет, я всё равно не отойду от тебя. Буду таскаться следом так же, как и раньше. Тебе это даже надоест. Обещаю.       Конечно, Феликс не смог бы находиться рядом каждую минуту. В конечном итоге они оба встретили свою судьбу и должны были строить свои маленькие семьи, и всё-таки такие разговоры успокаивали, а их встречи вполне могли быть частыми, а времяпровождение – долгим.       — Не надоест, — выдохнул Минхо, прикрывая глаза и расслабляясь под прикосновениями убаюкивающими и очень нежными. Так его гладила мать в дни, когда детские страхи подбирались особенно близко, после он сам так прикасался к Феликсу, потому что ему больше нельзя было бояться. Потому что теперь ему нужно было быть сильным и защищать родного и близкого ему человека. — Только сегодня, — невпопад произнёс Минхо, обращаясь скорее к себе, чем к брату. Так он убеждал себя, что может побыть слабым ещё немного. Только сегодня, прежде чем забыть это слово и двигаться вперёд ради Джисона, Феликса и его семьи. — Я люблю тебя.       — Я тебя тоже, Хо, — всё ещё улыбаясь искренне и очень мягко, отозвался Феликс. — Я тебя тоже...       Он кое-как склонился, чтобы прижаться губами к виску Минхо, и ненадолго задержался в таком положении. Раньше перед сном так их целовала мать, заходя в комнату, чтобы пожелать сладких сновидений и погасить свечи. Теперь они остались только вдвоём. Две родные души. Два одинаково раненных сердца, наконец-то нашедших друг друга. И в какой-то момент Феликсу показалось, что впервые за пять лет он вновь смог вдохнуть полной грудью.       — Хочешь, я провожу тебя обратно? Ты сможешь поспать. Я могу остаться с тобой этой ночью. Остаться с вами.       Феликс спрашивал, но Минхо молчал. Его дыхание было глубоким и на щеках играли тени, отброшенные длинными ресницами. Казалось, что он уснул, согретый близостью родного брата, тишиной этого места и наконец-то утихнувшими мыслями. Но это было не так. Минхо не спал, несмотря на то, что ему этого очень хотелось. Он лежал и думал, а хватит ли ему сил дойти, и что будет, если он действительно уснёт здесь, в этой комнате, на коленях у брата. Наверное, ничего страшного. По крайней мере, ему так показалось, а после в голове вспыхнула мысль о том, что страшно будет не ему, а Джисону, если тот проснётся один. Эта мысль заставила его шумно втянуть воздух и медленно выдохнуть, а после открыть глаза и, приподнявшись, кивнуть.       — Хочу, — сказал Хо, сжав ладонь Феликса в своей руке, и его слова были ответом на все вопросы, прозвучавшие в этой комнате. — Останься сегодня с нами.       Феликс коротко кивнул, и обратный путь оказался куда короче. Может, дело было в том, что они оба действительно очень устали, а может, в том, что Феликс, распрощавшись со своими страхами и поделившись самой сокровенной тайной, больше не пытался идти медленно, чтобы отсрочить неизбежное. Что бы ни было тому причиной, но в просторных и тёплых покоях они оказались через несколько минут. Там всё ещё горели свечи и огонь за каминной решёткой, и Джисон, измотанный и сытый, тихо сопел, свернувшись под толстым одеялом. В одной руке он крепко сжимал расшитый мешочек с сушёной лавандой, но в остальном выглядел расслабленно и мирно.       — Он такой красивый, — шепнул Феликс, когда подошёл ближе, чтобы загасить свечу на прикроватной тумбе.       — Иногда мне кажется, он ненастоящий. Что звёзды создали его, чтобы посмеяться надо мной, — тихо ответил Минхо, и его слова были пропитаны любовью и уютом. — С другой стороны, тогда они создали и тебя тоже. Потому что вы оба красивые, — улыбнувшись, Хо снял халат, оставаясь только в штанах.       Он не думал о том, как будет выглядеть в глазах Феликса в этот момент и что тот может увидеть. Всё, чего ему хотелось, это скорее лечь в кровать, обнять Джисона и брата и наконец-то уснуть до самого рассвета. Хо уже потянулся к одеялу, чтобы откинуть край, но Феликс всё увидел. В тот момент он замер, его брови заломились и лицо исказила тень сожаления и боли.       — Хо, — выдохнул он и протянул руку, чтобы коснуться дрожащими пальцами белёсых зарубцевавшихся следов на спине. Его голос надломился, и внутри всё похолодело и сжалось.       Феликс уже понял, что жизнь Минхо была нелёгкой, но он не знал и не мог даже предположить, что настолько, не подозревал, что его били.       — За что? — просипел Феликс, оглаживая следы кончиками пальцев так, словно они ещё кровоточили, и его глаза вновь заволокла влажная пелена.       И этот вопрос... он был адресован не столько Хо, сколько их судьбе, жизни и тем людям, которых они встречали на своём пути. Его брат был заботливым и очень добрым. Феликс это точно знал и не понимал, почему кто-то обошёлся с ним настолько жестоко; не понимал, почему небеса не забрали немного его удачи и не отдали её Хо. А после он ощутил, как Минхо вновь обнимает его. Как сжимает в своих объятиях так крепко, словно до этого они не знали друг друга.       Минхо молчал. Он не хотел, чтобы Феликс всё это видел. И если бы ему удалось скрывать случившееся всю свою жизнь, он бы сделал это, чтобы не слышать, как дрожит родной голос, и не ощущать, как прикосновения, которые до этого убаюкивали, стали причинять боль. Точнее не они, а шрамы, которые Минхо ненавидел и которых стыдился.       — Ты не должен был этого видеть, — прошептал он, утыкаясь носом в шею брата, туда, где аромат незабудок и можжевельника был ощутимее. — Прости. Я.. мне стоило быть осторожнее.       — Нет... нет, Хо. Я должен был знать. Должен был всё понять. Должен был искать тебя. Это... это я виноват. Это я тебя бросил. Прости меня. Мне так жаль.       Феликс всхлипывал и говорил очень тихо, опасаясь разбудить Джисона, и из-за этого его голос звучал зажато и сипло, но он всё равно продолжал. Продолжал извиняться и гладить Минхо так, словно это могло помочь, повернуть время вспять и залечить его раны. В действительности перед лицом такой реальности Феликс был слаб, потому он не мог изменить действительность и не мог помочь брату ничем, кроме этих объятий и обещаний быть всегда рядом.       И когда он повторил это снова, Минхо зажал его рот ладонью. Он сделал это мягко, аккуратно, но в то же время так, чтобы прервать этот поток никому не нужных извинений.       Ли не злился на брата, и этого не изменило осознание того, что тот все эти пять лет жил лучше него. Минхо не знал, как именно, но видел по лицу Феликса, горящему живым румянцем, по глазам ярким, как ночные звёзды, и чувствовал по аромату водянистому, но сладкому. Феликс жил в сытости и уюте, пока он сам замерзал в конюшне или под открытым небом, забытый и обессиленный.       — Прекрати, — попросил Минхо, болезненно морщась. Он хотел бы прикрикнуть на брата, но Джисон спал и всё, что Ли мог, так это говорить шёпотом. — Я здесь. Я с тобой. Больше меня никто не обидит. Ты ведь обещал. Так ведь?       Минхо снова попытался улыбнуться, а после обнял лицо Феликса ладонями и, склонившись, прижался губами к уголку его губ в попытке успокоить, отвлечь. Это сработало. Лицо Феликса всё ещё было покрыто рваными пятнами румянца, и дрожь не ушла из его тела, но он перестал всхлипывать и сосредоточился на глазах Хо. Он смотрел с всё тем же сожалением, но и с твёрдой решимостью тоже.       — Обещал, — прошелестел Феликс. — Я всё сделаю. Завтра я приглашу врача. Пусть тебя осмотрят. Тебя и Джисона. Всё будет хорошо. Я никому не позволю причинить тебе боль снова.       Феликс накрыл руки Минхо своими и, прикрыв глаза, сильнее прижался к раскрытой ладони, но только на несколько коротких секунд. После он приподнялся на носочках, чтобы прижаться губами к щеке Хо, к кончику его носа и к уголку губ, а потом крепко обнял его за шею. Феликс сделал это ласково, преданно. Это была привычка, вынесенная из детства. Когда он чего-то страшился, когда тревожился или больно падал, Минхо всегда успокаивал его. Феликс рос изнеженным и тактильным. Таким он остался и по сей день.       — Давай, нужно прилечь. Ты так устал за все эти годы, — шептал он, не разжимая объятий.       Минхо согласился. Он не видел смысла спорить, особенно сейчас, когда они были в этой спальне и усталость всё сильнее давила на плечи. Хо вновь ненадолго прижал к себе Феликса, а после разжал объятия и лёг первым. И в эту ночь он действительно не видел снов. Он обнимал Джисона и Феликса, и если бы кто-то на небесах слышал его молитвы, то рассвет никогда бы не наступил.       Но небо зачастую оставалось безмолвно и слепо, так что когда ночь дотлела, из-за горизонта показалось холодное ноябрьское солнце, которое быстро заволокли тяжёлые дождевые тучи. Близилась гроза, и воздух пах озоном и сыростью, и в каминах поместья горел огонь. По покоям и залам бродил тёплый дух. Прислуга заваривала чай и подавала поздний завтрак. Феликс давно выбрался из постели, чтобы переодеться и передать кухне дополнительные распоряжения. В гостиной он встретил Джина и ненадолго остался с ним, так извиняясь за ночь, проведённую порознь. И только Хан всё не просыпался. Сначала Минхо думал, что всё дело в усталости. В том, что дорога измотала их настолько, что Джисону нужно было время восстановиться и прийти в себя. Ли не стал будить его, но и завтракать без Хана он тоже не стал. Вместо этого Хо устроился в кресле у камина с книгой, которую ему дал Феликс, чтобы скоротать время. Пусть брат беспокоился и настаивал, чтобы тот поел, но Минхо всё равно решил подождать.       К обеду уверенность в том, что дело только в усталости, постепенно начала сходить на нет. Альфа внутри Ли насторожился. Он метался внутри черепной коробки, призывая перебраться ближе к кровати, к истинному, который оказался слишком горячим. Минхо понял это, когда прикоснулся к его лбу и увидел нездоровый румянец на щеках. Болезнь, о которой он успел позабыть в пылу своего счастья, вернулась, а может, она никуда и не уходила и просто ждала своего часа, чтобы вновь вонзить клыки в измученное дорогой и холодом тело.       В тот самый миг Ли ударило наотмашь. Он не помнил, как именно спустился вниз и что говорил Джину, но помнил, как переменилось лицо хозяина дома и как тот велел поторопить прибытие доктора, который должен был приехать ближе к вечеру.       Экипаж появился спустя минут сорок, а после потянулось долгое время ожидания и бесконтрольных мрачных мыслей. Вердикт врача был неутешительным. Джисон находился в уязвимом положении, из-за долгого пребывания в сырости и холоде его организм не справился. У него развилась болезнь лёгких. Он не кашлял – так бывало, – но его тело горело, и дыхание было тяжёлым и сиплым. Таким, словно ему не хватало воздуха. Это состояние было опасным. Так сказал врач – солидный мужчина в очках и с добрым понимающим взглядом. Он дал необходимые рекомендации, но предупредил, что если в ближайшие дни улучшения не случится, дитя может не выжить. После доктор уехал, пообещав вернуться завтра к утру, и поместье погрузилось в напряжённую тишину. От вчерашних слёз радости, тепла от долгожданной встречи и светлых надежд мало что осталось.       Когда за окном уже стемнело и дождь лил так, словно собирался затопить все провинции до самого Парижа, Феликс пришёл в покои, где всё ещё спал своим глубоким сном Хан.       — Хо, я могу войти? — тихо спросил он, хотя и догадывался, что ему никто не ответит.       В общем-то, так оно и случилось, поэтому, когда молчание с той стороны затянулось, он осторожно толкнул дверь. Феликс принёс Минхо немного еды. Он скользнул взглядом по кровати и болезненному лицу Джисона, а после сосредоточился на бледной и ссутуленной фигуре своего брата.       — Хо, ты целый день ничего не ел, — произнёс он, подходя ближе и ставя поднос на тумбочку. — Я принёс немного утиного супа. Помнишь, ты любил в детстве.       Феликс знал, что эти воспоминания не облегчат чужую боль, но он надеялся, что они отвлекут, пусть и всего на несколько жалких секунд. А когда этого не случилось, его губы сжались в тонкую полосу, и взгляд вновь скользнул в сторону кровати, на руки Минхо, бережно, но крепко сжимающие маленькие ладони Джисона.       — Это всё моя вина, — тихо и невпопад произнёс Ли, глядя немигающим взглядом на лицо своего истинного. Слишком горячего и слишком хрупкого тоже. — Если бы мы не встретились, он бы сейчас сладко спал в своей постели, а рядом лежал бы томик его любимых романов. Это из-за моей несдержанности ему пришлось сбежать от любящей его семьи. Знаешь... у него ведь чудесные родители. Особенно мать. Она души в нём не чаяла, а после... после появился я и всё разрушил. Лучше бы я и дальше присматривал за лошадьми где-то за пределами Парижа.       Минхо говорил так, словно сейчас исповедовался. Впрочем, это и было исповедью перед Феликсом, Богом и, быть может, самим собой. Он винил и ненавидел себя за случившееся, и эти мысли раздирали его изнутри. Они заставляли его забыть о простых человеческих потребностях, притупляя голод, одурманивая. И если бы сейчас здесь стоял Хван или кто-то из прислуги, Минхо, скорее всего, тоже начал бы говорить, потому что нести этот крест в одиночку было очень сложно.       — Не надо, не говори так, — произнёс Феликс и осторожно прикоснулся к плечу Минхо, некрепко сжимая. — Джисон услышит тебя и очень расстроится. Он ведь тебя так любит. Я видел, как он смотрел на тебя вчера. Так нежно, преданно. Думаю, будь у него возможность повернуть время вспять, он бы всё равно выбрал пройти этот путь вместе с тобой, потому что это судьба. Вы ведь предназначены друг другу.       Феликс действительно верил в то, что говорил. Верил, что Хан их слышал и ощущал присутствие Хо. Он сдвинулся с места, чтобы аккуратно сменить компресс на лбу Джисона, и поправил его одеяло. Феликс тревожился. Пусть он давно не встречался с Ханом, но в прошлом они были достаточно близки. Конечно, это была всего лишь детская дружба, но Феликс ничего не забыл. К тому же Джисон был истинным Минхо, что делало его частью их семьи.       — Всё будет хорошо, Хо, — выдохнул Феликс, возвращаясь к брату, чтобы прикоснуться к его ладоням и сжать в своих руках. — Господин Делакруа очень хороший врач. Возможно, один из лучших в Париже. Пройдёт ещё немного времени, и Джисону станет легче, вот увидишь. Но когда это случится, он будет нуждаться в твоей заботе, а для этого тебе нужны силы. Нужно поесть, Хо, — увещевал Феликс, глядя в медовые глаза.       В них, в этих глазах, он видел отражение себя. Минхо был его братом. Частью его души, которая сейчас металась в неизвестности. Феликс это понимал, как и то, что одни только слова не могли вселить в его брата веру. А Хо… он знал, что кто-то там, наверху, невзлюбил его с самого рождения. Что кто-то продолжал испытывать его все эти годы ради собственного развлечения, потому что по-другому он не мог объяснить то, что происходило с ним и со всеми, кто был ему дорог. Потому что за узкой белой полосой снова стелилась непроглядная тьма. Минхо не верил в лучший исход. И не верил в то, что сможет жить, если Джисона и Юсона не станет.       — Юсон, — прошептал Минхо, крепко сжав ладонь брата. — Мы назвали его Юсон. Крошечного и размером с персик.       Его губы задрожали и на глаза навернулись предательские слёзы. Минхо хотел сказать, что он не голоден. Что он не съест ни крошки, пока Хан не откроет глаза, а после в груди неприятно кольнуло, и альфа тихо заскулил. Минхо не мог произнести этого вслух, потому что если Джисон слышал, если, балансируя на тонкой грани между жизнью и смертью, тот тянулся к нему и его голосу, он просто не мог замолчать.       — Я съем...       — Вот и хорошо, — тихо шепнул Феликс.       Одной рукой он всё ещё сжимал ладонь Хо, а второй прикоснулся к его щеке, поглаживая нежно, едва ощутимо и улыбаясь своей доброй улыбкой. Конечно, причин для радости не было, но Феликсу очень хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы Минхо стало легче: приободрить его, подарить немного тепла и крупицу веры, не дать сломаться.       — Значит, у вас будет мальчик? — спросил он, хотя и знал, что ни Хо, ни Хан не могли быть уверены в этом наверняка. — Знаешь, даже если он всего лишь размером с персик, ты можешь поговорить с ним, прикоснуться. То время, когда я носил своё дитя, было тяжёлым, но когда Джин клал ладонь на живот, мне всегда становилось легче. Уверен, Джисон чувствует то, что ты рядом. Они оба чувствуют. Просто нужно немного времени на отдых и чтобы лекарства подействовали.       Минхо шумно выдохнул, накрывая ладонь Феликса своей, прижимаясь ближе, впитывая родное, знакомое с детства тепло. Пусть они оба повзрослели, и его младший брат сам стал родителем, но Ли всё считал, что это он должен был быть для него поддержкой, а не наоборот. Эти мысли угнетали, но их выталкивало осознание, что даже спустя годы они оба всё ещё были семьёй друг для друга. Феликс был его семьёй, поддержкой и опорой.       — Спасибо, — выдохнул Хо, поворачивая голову, чтобы прижаться губами к раскрытой ладони.       Ли закрыл глаза, чтобы досчитать до десяти и успокоиться. Когда-то этому его научила мать. Та самая женщина, что до последнего любила своих детей и делала всё, как ей казалось, во благо им.       — Джисон говорит, что это мальчик, — Хо попытался улыбнуться. — А я склонен верить ему и верить в него. Поэтому я выбрал нашему сыну это имя. Помнишь, когда-то мама говорила, что если бы у неё родился третий сын, то она бы обязательно назвала его так? Почему-то мне показалось, что это будет правильно. Что наш ребёнок родится таким же сильным и ярким, как комета, как звёзды на небесах.       — Обязательно, — кивнул Феликс. — Он будет очень красивым и очень счастливым тоже. Знаешь, я очень хочу его увидеть, подержать на руках. Ты ведь позволишь мне, правда?       Феликс спрашивал, пытливо склоняя голову набок. И, быть может, этот разговор был не совсем уместным и правильным, но Хо это, кажется, отвлекало. Во всяком случае, тот поддерживал беседу и улыбался, и это было гораздо лучше невысыхающих слёз, дрожи рук и тягучего варева непроглядных мыслей.       — Позволю, — кивнул Минхо. — Нам нужна будет твоя помощь. Мы ведь оба ничего не знаем о том, как это быть родителями.       Он нехотя отпустил ладонь брата, чтобы вновь коснуться Джисона.       — Наши дети будут близки. Так же, как и мы, — продолжил он.       Так они проговорили до глубокой ночи. Тихо и размеренно. Минхо улыбался и ненадолго забывался, но стоило ему вновь прикоснуться к горячему лбу Джисона, сменить компресс и попытаться дать лекарство, как улыбка на его губах меркла. Когда до рассвета оставались считаные часы, он попросил Феликса уйти. Ли сделал это, ссылаясь на то, что тому нужно отдохнуть, увидеть сына и побыть с супругом тоже. И когда Феликс нехотя согласился, в комнате вновь повисла тишина. Не сразу, но Ли пошевелился и встал со своего стула. Он лёг в постель только для того, чтобы обнять Джисона и прикоснуться раскрытой ладонью к его животу.       — Пожалуйста, не оставляй меня одного, — прошептал он, и в этот раз Минхо не пытался молиться богам, которые оставались глухи к его просьбам.       Он просил Джисона и, быть может, их дитя. То самое, которое размером с персик. Просил тихо, но на внутреннем надрыве. И всё же чуда не случилось. Хан не открыл глаза. По крайней мере, он не сделал этого в тот момент, когда звучала эта просьба, но по истечении часа его пальцы слабо пошевелились, а после он в полудрёме ослабевшим и сиплым голосом попросил воды.       — Да, сейчас, — отозвался Ли, поднимаясь с постели.       Он сам помог Хану приподняться и сам поднёс к его губам фарфоровую чашку.       — Давай Джисон. Маленькими глотками.       Хан облокачивался об него почти полностью и пил. В какой-то момент он закашлялся, но после попросил ещё. Джисон делал поверхностные вдохи и глотал слишком шумно, а после едва качнул головой, так говоря, что ему уже хватит. Когда Хо отставил чашку, Хана повело и он, тяжело дыша, привалился к нему. Только тогда Джисон открыл болезненно поблёскивающие глаза и, кажется, окончательно пришёл в себя.       Мутный взгляд поплыл по пространству. Хан не понимал, который сейчас час и сколько он провёл в этой постели, но тело ныло так, словно он очень долго лежал в одном положении. Джисон поморщился и попытался пошевелиться, как-то приподняться, но сил хватило только на то, чтобы едва повернуться. Только тогда он осознал, что почти лежит на Минхо.       — Хо, — просипел он, и уголки его губ дёрнулись в слабой улыбке.       Минхо улыбался ему в ответ, и в этой улыбке было столько нежности и любви, столько надежды на то, что это не конец всему, и что Хан сейчас не закроет глаза и не покинет его навсегда.       — Я здесь, Ханни, — прошептал Ли, кончиками пальцев касаясь щеки. Ещё не так давно она была очень мягкой, пухлой. Сейчас лицо Джисона выглядело старше. Усталое, острое и бледное, но всё равно красивое. — Я с тобой. С тобой.       Аккуратно, он убрал прядь важных волос за ухо Хана и, склонившись, прижался губами к его лбу. Тот был всё ещё горячим.       — Как ты себя чувствуешь?       — Плохо, — шепнул Джисон, шумно сглатывая.       Сначала он хотел сказать, что с ним всё хорошо, но быстро понял, что у него нет сил на поддержание такого состояния. Последние он потратил в тот день в лесу, когда после ночи, проведённой под открытым небом, шёл, почти не останавливаясь отдохнуть, несмотря на усталость и недомогание. Тогда его вело знание, что если он остановится и не сможет продолжить путь, они оба останутся среди того леса. Останутся навсегда и станут костями, смешанными с грязью и поросшими мхом. И дело было не в том, что Минхо не был способен отыскать дорогу, а в том, что альфа бы его не оставил, не ушёл бы один, но и вряд ли бы смог вытащить, потому что тоже был слаб и голоден. Хо отдавал ему почти всю еду, которая у них была. Джисон знал, поэтому шёл. И когда оказался в тепле и сытости, его тело сдалось.       — Прости... мне так жаль. Я подвёл тебя.       — Не говори так, — нахмурился Минхо.       Ему хотелось прикоснуться ещё раз. Поцеловать впалые щёки, забрать чужую болезнь вместе с дыханием. Тогда, как ему казалось, Джисону стало бы лучше. Ему и ребёнку. Крошечной жизни размером с персик.       — Ты ни в чём не виноват.       Пошевелившись, он обнял Хана, прижимая к себе, позволяя тому устроиться поудобнее. Ли знал, что не сможет стать для Джисона лучшей подушкой, но он хотя бы мог попытаться это сделать.       — Напротив, благодаря тебе мы здесь. Я встретился с братом. А ещё я могу прикасаться к тебе и засыпать в одной постели. Поэтому я не хочу, чтобы ты винил себя в чём-то. Потому что всё хорошо. Потому что главное, чтобы ты и Юсон были здоровы.       — Да, — тихо отозвался Хан.       Он лежал, не шевелясь. Как безвольная тряпичная игрушка. Его вес был ничтожно маленьким, руки тонкими, и только тепло тела и звук бьющегося сердца говорил о том, что Джисон всё-таки жив.       — Только мне так хочется спать. Так хочется, Хо, — продолжил он, пытаясь сжать пальцами чужую ладонь. — Но мне нельзя. Знаешь, в книгах, которые я читал... там было написано, что после такого сна больше не просыпаются... а я... я не хочу умирать.       Хан судорожно вдохнул воздух и весь сжался. Он не плакал, но в его глазах стояли слёзы. Ему было страшно. По-настоящему. Страшно за Минхо. Страшно от осознания, что стены этих покоев могут быть последним, что он увидит в своей недолгой жизни. Страшно от того, что, уходя, он мог забрать с собой ещё одну ни в чём не повинную жизнь.       — Не отпускай меня, пожалуйста. Пообещай, что не отпустишь.       У Минхо перехватило дыхание. Он боялся того, что Хан уснёт и больше не проснётся. Боялся, что если уснёт сам, то утром, прикоснувшись к Джисону, обнаружит, что его тело уже остыло, стало твёрдым и очень бледным. Бледнее, чем сейчас. Чем все дни до этого.       Минхо не хотел, чтобы так случилось, но Хан был слишком слаб. Ли это понимал. С трудом он проглотил ком, подкативший к горлу.       — Я буду рядом. Как и всегда, Ханни. Буду поддерживать тебя и оберегать твой сон, пока ты не выздоровеешь. И даже после. После тоже буду. — Ли старался, чтобы его голос звучал твёрдо, но беспокойное сердце выдало его с головой. Оно билось быстро и нестройно. Оно тоже боялось. На глаза навернулись немые слёзы. — Поэтому... спи... спи, если хочется. А когда проснёшься, я… я буду рядом. Обещаю.