Лаванда увядает в сентябре

      Минхо всё говорил, а Хан только слабо качал головой и повторял:       — Мне нельзя. Нельзя...       Он произносил эти слова практически шёпотом, и иногда они смешивались с сиплым дыханием и превращались в неразборчивый шум. И это больше походило на запоздалый бред, вызванный спадающим жаром. Иногда, конечно, Хан замолкал или просил воды и тратил несколько минут на неторопливые глотки, но после всё повторялось вновь.       Джисон замолчал только с рассветом. Он не уснул, но удобно скрутился под боком Минхо. Температура падала, и Хан мёрз. Его одежда была неприятно влажной, и он искал тепла и, быть может, защиты.       Минхо не был врачом, но кое-что из своего детства он всё же помнил. Иногда он или Феликс болели, и тогда их матери приходилось за ними ухаживать. Она поила их лекарствами, меняла компресс и одежду. Она согревала их в минуты, когда становилось холодно, и никогда не оставляла одних. И Ли делал практически то же самое. Он подавал Джисону воду, гладил его по спине и не пытался уйти. Он поднимался, только если это было необходимо, но после снова возвращался в постель к своему истинному. Когда пришёл рассвет, и прислуга принесла тёплой воды, он сам раздел Джисона и обтёр влажным полотенцем. Ли переодел его в чистую одежду, помог поменять постельное и позволил опять скрутиться под своим боком.       Он прикоснулся к Хану снова, только когда Феликс принёс немного каши и тарелку куриного бульона. Минхо не был уверен, что Джисон всё это съест, но он не мог не попробовать уговорить его.       — Ханни, я знаю, что тебе не хочется этого делать, но нужно проснуться. Тебе нужно немного поесть, а после ты снова можешь лечь спать, — увещевал он, гладя Джисона по голове.       Хан поморщился и отозвался тихим и, может, даже немного возмущённым мычанием. Он не спал, но его глаза всё равно были закрыты, и шевелиться ему совсем не хотелось. Джисону вполне хватило переодевания. Пусть Минхо почти всё делал за него, но это всё равно было сложно. И всё же Хо был прав: ему действительно нужно было есть. Есть хоть что-нибудь, чтобы поправиться и сохранить жизнь их ребёнку. Пожалуй, только это знание заставило Хана открыть глаза. Он неосознанно сжал ткань одежд в районе живота, а после протянул руку Минхо.       — Я поем, — выдохнул он. — Бульон... бульон так пахнет...       Тот мягко перехватил её и прижался к раскрытой ладони губами. Мимолётно, в попытке то ли согреть, то ли оставить свой невидимый след на бледной коже.       — Правда. Очень вкусно, — согласился Ли.       Он помог Джисону сесть, подложил под его спину подушки и сам взял в руки тарелку с ещё горячим бульоном.       — Тебе необязательно есть всё, — произнёс Хо, стараясь не спеша кормить Хана. — Есть ещё каша. Она сладкая. Если захочешь, я могу добавить туда клубничное варенье.       Хан поморщился. Есть действительно не хотелось. Он помнил, как мечтал о чём-нибудь сладком – пусть даже об обычных засахаренных фруктах, — когда они ещё были в охотничьем домике, но сейчас вряд ли бы осилил даже их. Джисон ощущал себя выжатым, тело казалось неповоротливым и тяжёлым, абсолютно ни на что не способным. Он с трудом сидел, говорил и даже дышал. И будь всё иначе, Хан предпочёл бы лечь, укутаться в одеяло и больше не шевелиться. Он всё ещё боялся засыпать, но просто лежать при свете дня или свечей был согласен. И всё же Джисон знал, что ему нужно держаться. Держаться ради Минхо, ради их дитя и некого счастливого будущего. Он так часто говорил Хо, что всё будет хорошо, что сейчас просто не мог его подвести.       — Я люблю тебя, — тихо и невпопад произнёс Хан и уголки его губ едва приподнялись.       — Я тоже... люблю тебя, — отозвался Ли, поднося новую ложку супа к губам Хана.       Он сделал так около десяти раз, а после остановился. Джисону было тяжело, и будь всё иначе, Минхо бы попытался уговорить его съесть всё ради него и Юсона. Сейчас же ему оставалось только искать способ, как накормить Джисона так, чтобы тот не возненавидел еду и всё, что с ней связанно.       — Мы можем оставить это на потом. Попробуем съесть немного больше через час. А сейчас примем лекарство и ты снова сможешь лечь. Если захочешь, я могу почитать тебе. Феликс принёс книгу сказок.       — Сказок? — переспросил Хан.       Не так давно у него было много книг. Сказки среди них тоже имелись. Мрачные сказки с плохим концом и светлые добрые сказки, где все живут долго и счастливо. Последние Джисону нравились больше всего. Не так, как истории о любви, конечно, но достаточно, чтобы он выделял ради них вечер или даже несколько.       Сейчас Хан не был способен читать вслух, но он вполне мог послушать, как читает Минхо. В те счастливые дни в поместье иногда они устраивали такие вечера. Джисону нравилось, как звучал мягкий бархатистый голос. Он лёг на подушку и почти согласился, но после ещё раз скользнул взглядом по бледному лицу Хо и тихо спросил:       — Ты ведь совсем не спал, да?       Губы Минхо приоткрылись, но вместо слов с них сорвался только тяжёлый вздох. Лгать Джисону было бесполезно, и Ли не стал этого делать. Вместо этого, склонившись, Минхо поцеловал Хана в висок, а после запоздало, но всё же кивнул.       — У меня ещё будет время выспаться, — коротко ответил он, не став делиться своими страхами и переживаниями. — Если не хочешь сказки, я могу поискать что-то другое. Или просто посидеть рядом с тобой в тишине.       — Я хочу... хочу, чтобы ты поспал, — прошелестел Джисон.       Он кое-как повернулся набок и протянул руку в сторону Хо. Хан часто так делал, когда звал его к себе. Сейчас необходимости в этом не было, потому что Ли и без того был близко, но это было чем-то вроде привычки, которая приобретается случайно и остаётся уже навсегда.       — Отдохни вместе со мной, пожалуйста. А если... если мне что-то будет нужно, я тебя разбужу, обещаю.       — Ханни, — нахмурился Минхо, желая отказать чужой просьбе.       Он слишком хорошо помнил, как засыпал в постели с Джисоном и Феликсом полный надежды, что всё наконец-то наладилось, и теперь их ждала светлая полоса. А после было пробуждение, жар и ожидание чуда, которое могло бы и не произойти. — Я лягу рядом, — чувствуя, как страх сводит всё внутри, кивнул он, — но спать не буду. Я просто полежу.       Хан не стал спорить. По большей части у него не было на это сил, а ещё он знал, что если Хо действительно ляжет, то у него будет возможность придвинуться к нему ближе и устроиться под боком. И тогда они смогут греть друг друга и, возможно, ощущать сердцебиение. Это был мерный убаюкивающий звук, так что Минхо, усталый и столько часов проведший без сна, вполне мог уснуть. Это был тот шанс, за который Джисон цеплялся, потому что что бы ни происходило, он тревожился не только о себе, но и Хо. О Хо в первую очередь.       Когда тот всё же лег, Хан смог облегчённо выдохнуть. Он действительно подобрался ближе и обнял Ли. Тот не противился. Напротив, Минхо важно было ощущать Джисона в своих руках. Так страх немного притуплялся. Он не уходил далеко, но Хо не ощущал его холодного дыхания на своей коже.       — Знаешь, — тихо начал Ли забираясь ладонью под ночную рубашку Хана, чтобы кончиками пальцев огладить его выступающий позвоночник, — оказывается, у Феликса уже есть ребёнок, — произнёс он, чтобы не лежать в тишине. Так Минхо казалось, что он сможет отогнать сон, опускающийся тяжестью на его веки. — Красивый мальчик по имени Ёнсон. Я стал дядей. А это значит, что у Юсона будет брат. Старший брат, Джисон. Представляешь?       — Это здорово, — тихо отозвался Джисон, и пусть Минхо этого не видел, но в тот момент на его лице вновь появилась тень улыбки. — Я же говорил, что Джин хороший человек. И я... я очень рад за них. Надеюсь... наши дети будут близки так же, как и вы. Это... это такое счастье – расти с кем-то, кто тебя так любит.       Слова Хану давались с трудом. Он делал паузы и дышал всё так же сипло, как и раньше, и всё же продолжал говорить, потому что ему этого действительно хотелось. Хотелось разделить с Хо эти новости и это переживание. И пусть он не мог радоваться ярко, но всё ещё был способен оставаться рядом и улыбаться этой блёклой улыбкой.       — Да. Они обязательно подружатся, и их связь будет такой же крепкой, как моя связь с Феликсом и твоя с братом. — Ли не мог знать этого наверняка, но он очень надеялся, что именно так оно и будет. — Главное, чтобы ты поправился, и чтобы Юсон появился на этот свет, — сказав это, Минхо переместил свою ладонь на живот Хана, протискивая её между их телами. — Когда это случится, я наконец-то смогу сказать, что счастливее меня на этом свете нет.       — Я постараюсь, Хо, — выдохнул Хан и закрыл глаза. — Обещаю...       Под этими прикосновениями его лицо как-то расслабилось. Конечно, они не могли исцелить его, но всё равно были приятными, согревающими и успокаивающими тоже. И сейчас, пока через окна сочился свет серого дня и тени были не такими густыми, все ночные кошмары и страхи так не давили на плечи. Это было то время, когда Джисон мог хотя бы попытаться взрастить в себе крошечный огонёк веры в некое светлое будущее. Попытаться ради Хо. Ради их дитя. И ради себя самого тоже.       Какое-то время он ещё шевелил губами, ведя тихую и немного нестройную беседу, но после затих, провалившись в один из поверхностных и недолгих снов, который не тревожила ни прислуга, ни Феликс. Последний приходил к покоям, но там, за дверью, было так тихо, что он не решился постучать и ушёл. Феликс спустился вниз, передал поднос с нетронутой едой прислуге и устремился в сторону кабинета – комнаты, которая мало изменилась со времён его первого появления в этом доме.       — Джин? — позвал он.       Тот отозвался не сразу. Хван сидел за письменным столом и думал о том, что будет дальше. Перед ним лежала стопка бумаг, которые ему ещё предстояло перебрать. Все они касались работы, но было среди них и письмо от миссис Хан, которая просила сообщить, если что-то станет известно об её сыне и Минхо. Сердобольная и, как показалось Хёнджину, постаревшая на несколько лет женщина, отчаянно стремящаяся найти своего ребёнка. Джин сочувствовал ей, понимая, что если бы такое случилось с его сыном, то он вряд ли бы смог сомкнуть глаза хотя бы на несколько секунд. Он бы прочесал весь лес и всю округу, поднял бы каждый камень, обошёл бы каждую реку и заглянул бы в каждую щель в поисках своего ребёнка. Возможно, миссис Хан и её супруг сейчас как раз этим и занимались, пока Хан и Минхо находились в тепле и под его защитой. Это осознание будило совесть и подталкивало написать ответное письмо, но пока что Хёнджин не решался этого сделать, дожидаясь, пока виновники случившегося не окрепнут и не встанут на ноги для серьёзного разговора.       — Да, — отозвался он, сгребая в охапку документы и письмо, чтобы забросить их в ящик стола. — Я здесь, ты можешь войти.       — Ты долго не отвечал. Что-то случилось? — спросил Феликс, прикрывая за собой дверь.       Конечно, в действительности случилось многое и за довольно короткий промежуток времени. Феликс это понимал, и всё же он замечал, каким мрачным становится выражение лица Хёнджина, когда тот думает, что на него никто не смотрит. Это, частая молчаливость и глубокая задумчивость наталкивали Феликса на не самые приятные мысли. Их было много, и все они были такими, о которых тяжело говорить вслух.       — Я просто задумался, — качнув головой, ответил Джин.       Времена, когда ему приходилось всё решать самому, уже прошли. С тех пор как Феликс стал его супругом, они многое пережили. Их небольшая семья только недавно поднялась с колен и вернулась в общество. Им обоим ещё через многое предстояло пройти, но до того дня как во двор их владений заехал экипаж с четой Хан, Хван думал, что этот путь будет лёгким. Сейчас же он понимал, что тот будет тернистым, и что чем больше он сам будет молчать, тем сложнее впоследствии будет сказать правду.       Поднявшись из-за стола, Джин подошёл к Феликсу, чтобы обнять его и, ненадолго прикрыв глаза, уткнуться носом в шею, вдыхая водянистый аромат незабудок и лёгкий шлейф можжевеловой ягоды, к которым примешались и чужие, но в то же время похожие ароматы.       — Я думаю о том, каким будет следующий день, и как долго миссис Хан сможет жить в неведении. Мне жаль эту женщину.       — Я понимаю, — отозвался Феликс и как-то несмело, чего не случалось уже давно, обнял Хёнджина в ответ.       Он действительно понимал. В годы его детства, во время той жизни, которую он ещё помнил достаточно чётко, его мать души не чаяла в нём и Минхо. Они были её светом, надеждой и опорой, и если бы однажды пропали, то она пешком обошла бы весь Париж, а может, и всю Францию в попытке отыскать своих детей. Феликс осознавал, что мать Джисона занята тем же, и всё же он не мог отправить весточку этой семье. Сделать это означало предать Минхо и обречь его и Хана тоже. Обречь на разлуку, на боль, возможно, даже на смерть. Феликс не мог на это пойти. Только не сейчас, когда спустя пять лет вновь смог обнять старшего брата; когда обещал ему мирные дни и тёплую постель.       — Понимаю, — тихо повторил Феликс, прижимаясь щекой к плечу Джина, — но я не могу потерять Хо. Только не снова. Знаешь, у него такие шрамы... — шептал он, неосознанно сжимая одежду молодого господина. — Такие шрамы, Джин... Мне жаль мадам, правда, но я не могу так рисковать. Я обещал. Обещал, что здесь они будут в безопасности. Не говори. Не говори ничего. Ради меня. Прошу тебя.       Феликс просил, но Джин не спешил с ним согласиться. Он стоял, вслушиваясь в дрожание его голоса, в слова, которые с каждой секундой становились всё спутаннее. В какой-то момент Хван закрыл рот омеги ладонью. Мягко, но призывая к тишине.       — Я бы никогда этого не сделал, — ответил он, вглядываясь в медовые глаза. — Тем более не поговорив перед этим с тобой или Минхо.       Всё, о чём Феликс говорил, и всё, о чём он просил, было для Хвана сложным и не до конца понятным. По крайней мере, у него ещё не было возможности напрямую поговорить с Минхо или Джисоном о сложившейся ситуации. Он не мог увидеть того, что скрывала под собой одежда, но даже так ему хватало лиц: изнеможённых, острых и очень бледных. Лиц людей, которые ушли не потому, что им неожиданно захотелось приключений.       — Пока Хан не встанет на ноги, я не стану поднимать этот разговор.       — Боюсь, на это понадобится время. Возможно, куда больше, чем нам бы того хотелось, — ответил Феликс, и его голос прозвучал глухо, но убрать ладонь Джина от собственных губ он не стремился.       Он только стоял и смотрел ему прямо в глаза с нескрываемой надеждой и толикой страха. Молодой господин никогда его не подводил, и всё же сейчас Феликс боялся, что Хёнджин примет решение без него. Такое решение, которое всё изменит или даже перечеркнёт. И всё же Хван был его истинным, и они всегда были искренны друг с другом, и у него не было причин сомневаться в сказанном.       — Джисон, он... он носит дитя. Дитя Хо, понимаешь?       — Понимаю, — кивнул Джин. — Врач сказал мне об этом.       Он убрал руку от лица Феликса, а после перевёл взгляд в сторону окна. Погода портилась, и те несколько солнечных дней, возможно, спасли Джисону и Минхо жизнь. Они и то, что Джин и его люди смогли их найти. И всё же эта жизнь могла обесцениться, если бы он взял чистый лист бумаги и написал бы письмо чете Хан. Хёнджин знал, что Феликс никогда бы не простил его за это. Они бы не смогли расстаться, потому что истинность сильнее здравого смысла, но стать чужими могли бы. Хван этого не хотел, поэтому он слушал то, что ему говорил Феликс, и не пытался спорить.       — Разве я дал тебе хоть один повод сомневаться в себе? — спросил Джин, снова возвращаясь к медовым глазам и россыпи веснушек, так похожих на созвездия.       Феликс приоткрыл губы, чтобы что-то ответить, но после сомкнул и запоздало качнул головой. Хван был прав: он его не подводил. Никогда. Разве что только в самом начале, когда женился на другой, погрузился в работу и всё никак не мог отыскать выход из сложившегося положения. Но Феликс его не винил. Больше нет. Таково было желание мадам. Он понимал. Он многое понимал и доверял Хёнджину так же, как самому себе. Хван ухаживал за ним в то время, когда он сам в силу состояния уже не был способен этого делать. Он отдавал ему всё самое лучшее и, может, даже не доедал в то время, когда дела шли плохо. Феликс знал и всегда съедал меньше, чем хотелось, чтобы Джин не отказывался от ужина. За пять лет они многое пережили и всё ещё любили друг друга, и всё же Феликсу было страшно. Это было бесконтрольное чувство потери, с которым он ничего не мог поделать.       — Я тебе верю, — наконец произнёс он. — Верю. Просто я очень боюсь.       Феликс крепче обнял Джина и закрыл глаза, вдыхая давно знакомый аромат дыма и можжевеловых ягод. Аромат глубокий, успокаивающий, согревающий изнутри.       — Спасибо тебе. За всё, — тише добавил он.       — Бояться — это нормально, — снова обняв Феликса, ответил Джин.       Склонившись, он прижался губами к его виску, а после прикрыл глаза.       — Твоя семья и моя тоже. Я просто хочу, чтобы ты помнил это.       После смерти матери и Герберта, у Джина никого не осталось кроме Феликса. Тонкого и хрупкого Феликса, подарившего ему сына. Прежде Хван думал, что это и будет вся его семья, но теперь с появлением в его доме Минхо и Джисона он стал понимать, что это не предел. В этом доме снова может звучать множество голосов и за обеденным столом уже не будет так пусто.       — И тебе не за что меня благодарить. Всё, что у нас сейчас есть, это и твоя заслуга тоже.       Это было той правдой, с которой Феликс редко спорил. Он прекрасно разбирался в цветах и их сочетаниях. Чтобы помочь Джину вновь развить своё дело, днём Феликс собирал цветы в их саду, а ночами создавал ароматы – уникальные сочетания, которые могли бы прийтись по вкусу покупателям в парфюмерных лавках. Получалось не всегда, но когда всё же удавалось добиться желаемого, Джин всегда говорил ему такие слова, которые заставляли Феликса чувствовать себя особенным. Уже за это он был благодарен молодому господину, и всегда обнимал его настолько крепко, насколько хватало сил. Так же Феликс поступил и сейчас.       — Надеюсь, Хан действительно поправится в скором времени, — прошелестел он. — Мне так его жаль. Помнишь, каким я попал в этот дом? Испуганный, со стареньким чемоданом и вышитым носовым платком... Мне казалось, что моя жизнь – моя счастливая жизнь – навсегда закончилась, но в итоге я обрёл семью, любовь и больше никогда не чувствовал себя незащищённо. Надеюсь, они тоже отыщут здесь то, что им так необходимо.       Феликс говорил, а Хёнджин слушал, впитывая каждое сказанное им слово.       Джин никогда не забывал о том дне. В его памяти и на листах белой бумаги хранились наброски всех важных для него событий. На них, на этих набросках, Феликс расцветал и менялся. Из тощего, испуганного ребёнка он превратился в уверенного в себе юношу. В супруга и родителя, в человека, который не оставит в беде тех, кто ему дорог. Хван ценил это, и его любовь крепла вместе с течением лет.       — Я так тебя люблю, — прошептал он невпопад, а после, скользнув ладонями вниз, поднял Феликса под бёдра. Так он мог ощущать его незначительный вес и то, как истинный обнимает его за шею, прижимается ближе в поисках поддержки и опоры. — Пока ты рядом с ними, всё будет хорошо. Хан обязательно поправится. Он и твой брат тоже. И я в свою очередь сделаю всё, чтобы поддержать тебя и сберечь нашу семью.       — Спасибо, — выдохнул Феликс.       Он был благодарен. Искренне. В конечном итоге это был дом Хёнджина, и он был вовсе не обязан впускать сюда ещё кого-то. И пусть эти слова ничего не меняли, не могли исцелить Хана и залечить шрамы Минхо, но они дарили надежду на светлое будущее. Во всяком случае, то чувство страха, с которым Феликс пришёл к кабинету, утихло и превратилось в уверенность, в осознание, что он не солгал брату. Для него это было важно. Сейчас особенно.       Феликс обнял лицо Джина ладонями, улыбнулся светло и легко, а после склонился и прижался губами к его губам. И это тоже был способ отблагодарить и так сказать о своей любви, которая зародилась ещё в первую встречу, но была жива до сих пор. И Джин принимал эти чувства. Так же мягко, чувственно двигая губами, позволяя этому поцелую быть.       Он слишком сильно любил Феликса. Его медовые глаза и кукольные губы, россыпь веснушек, каждую из которых Джин помнил и мог нарисовать, если бы его однажды кто-то об этом попросил. Феликс был для него целым миром, который он готов был защищать до последнего вздоха. Вопреки всему и всем. И если Феликсу для того, чтобы быть счастливым, нужен был брат. Если ради этого им снова придётся потерять всё, Хёнджин был не против. Потому что знал, что вместе они смогут если не всё, то очень многое.       — Я люблю тебя, моя душа, — повторил он, на миг забывая о том, почему они здесь и как его истинный оказался на его руках.       Джин всегда говорил о своих чувствах открыто, и в прошлом Феликс принимал эти слова с робостью, но достаточно быстро осознал, что эта черта не принесёт ему ничего хорошего. Он стал смелее, увереннее, раскрепощённее. Он всё так же краснел, когда молодой господин снимал с него одежды и прикасался к нему откровенно, и неосознанно одёргивал ночную рубашку, чтобы прикрыть бёдра, но больше не смущался своих чувств.       — Мне нужно встретить доктора и отдать распоряжения кухне, — прошептал Феликс, путаясь пальцами в тёмных волосах, которые так любил перебирать тихими и спокойными вечерами, когда не хотелось ни разговоров, ни близости, — но после... после я могу вернуться. Может быть, у нас будет немного времени наедине?       — Столько, сколько ты захочешь,— отозвался Хёнджин.       Он всегда так отвечал, считая, что практически любые дела могут подождать. Несмотря на положение, на рождение сына, они оба были ещё слишком молоды, а он, Хёнджин, был жаден до этого тела, до этих губ и веснушек.       — Если будет нужна моя помощь, — нехотя опуская Феликса на пол, сказал он, всё так же улыбаясь и глядя в медовые глаза, — просто дай мне об этом знать. Я буду здесь. Буду ждать тебя.       — Думаю, я справлюсь, — ответил Феликс, не торопясь отступить и уйти.       В действительности в помощи он нуждался. Феликс привык вести дела поместья, связанные со здешней жизнью и бытом. На его плечах лежали заботы об этом доме и его обитателях. Он делал всё, что было в его силах, чтобы облегчить ношу молодого господина, и даже если дни были ненастными, здесь всегда было уютно и к обеду подавали чай из васильков. Феликс многому научился за годы жизни здесь, и всё же сейчас ему было тяжело. Ему нужен был кто-то, кто смог бы поддержать Минхо, сказать, что тот сделал всё, что было в его силах; что за чёрной полосой обязательно придёт светлая. Его брат в этом нуждался, но просить Джина об услуге Феликс не стал. К тому же довольно быстро пришло осознание, что Хо едва ли откроется незнакомцу.       — Справлюсь, — повторил Феликс. Приподнявшись на носочки, он мягко поцеловал Хёнджина в уголок губ, ещё раз обнял так, словно отправлялся в некое дальнее путешествие, а после всё-таки покинул кабинет, чтобы выйти в холл и там дождаться доктора.