Измены

***

Раньше Чан осуждал флирт между сотрудниками, считая, что на работе не место романтике — она лишь отвлекает от процесса, мешая сосредоточиться. Однако в последнюю неделю ему внезапно захотелось пересмотреть своё мнение и допустить некоторое исключение. Не сказать, что Хван Гочан, их подрядчик по полиграфической продукции, как-то его сильно привлекал, но Чану весьма льстило чужое внимание и то, как мужчина мягко, но настойчиво пробивался к нему в друзья, поэтому он совершенно не удивился, когда его пригласили на одну прогулку, потом на вторую, а третья стала полноценным свиданием. Налаживать личную жизнь оказалось непросто, но Чан старался и в какой-то момент осознал, что ему приятно встречаться с Гочаном и, возможно, он его даже сексуально привлекал, но рискнуть было почему-то страшно. Они стали проводить вместе всё больше времени, познакомились с друзьями друг друга на Новый год, устроив совместную тусовку, и впервые зашли дальше поцелуев и дрочки, но съезжаться не торопились, что Чана, в общем-то, устраивало. Неприятные перемены начались в конце января. Сначала случился разлад с Сынмином. Они продолжали дважды в неделю вместе кататься на велосипедах — это был некий ритуал, делающий жизнь Чана стабильной. Но в ту неделю всё покатилось под откос. Чан всю среду витал в романтических облаках, и когда Гочан вечером предложил вместе сходить на бокс — у него удивительным образом оказались два билета на руках, — то не отказался и большую часть дня пребывал в приподнятом настроении, пока в момент, когда они усаживались на свои места на трибунах, телефон не пиликнул сообщением. Сынмин: Ты где? Мысленно чертыхнувшись, Чан хлопнул себя по лбу и быстро набрал ответ. Чан: Извини, забыл сказать, что сегодня не смогу. Чан: Гочан забрал меня на свидание Чан: Покатайся без меня в удовольствие! И куча смайлов со сложенными ладонями. Прочитав, Сынмин ничего не ответил, и почему-то это сильно скребло Чану грудную клетку всё время, что они провели около ринга. Бокс ему не понравился. Шум и волны витающей вокруг безумной агрессии раздражали — эта смесь не дала ему расслабиться после тяжёлого рабочего дня, напрочь убив настроение. Примерно с середины боя он задумался, зачем вообще сюда пришёл. Лучше бы вместо этого съездил с Сынмином на велосипедах в парк. Нет, в следующую пятницу он точно поедет. Но опять не получилось. Казалось, Чан всё рассчитал: они с Гочаном после работы заскочили бы на танцевальное представление, после которого он бы успел добраться до дома, чтобы переодеться и выкатить велосипед, но реальность оказалась сложнее. Чан не ожидал, что представление захватит его настолько сильно, что он потеряет счёт времени, а потом Гочан, увидев его интерес, предложит познакомить с танцевальной группой — оказалось, что ей руководит один его знакомый. Сообщение от Сынмина застало его на моменте пожимания руки Ли Минхо — танцора, чьим выступлением Чан восхищался больше всего. Сынмин: Ты снова не придёшь? Чан: Чёрт, прости, Сынмин-и! Чан: Забегался! Сынмин: Так сложно предупредить?! Чан: Я думал, что успею! Чан: Но мы с Гочаном были сегодня на танцевальном представлении, и тут просто офигенно! Чан: Танцоры шикарные и очень пластичные! Оказалось, что Гочан знаком с одним из них и провёл меня за кулисы. Сынмин: Рад за тебя. Чан: Ты обижаешься? Сынмин не ответил, но Чан почувствовал, что да, обижается. Чан, наверное, и сам бы обиделся, поступи с ним так же. Горькое послевкусие от их разговора немного развеялось знакомством с танцорами и робким интересом со стороны Чана, обучают ли они взрослых закостенелых мужиков, которые занимались танцами двадцать лет назад, а сейчас единственное, что могут, это крутануться вокруг своей оси. Минхо его шутке рассмеялся, передал свою визитку и попросил написать, когда Чан окончательно примет решение, хочет ли он добавить себе страданий в жизни. В субботу Чан поехал к Сынмину, чтобы извиниться. Хотел заявиться без предупреждения с корзинкой фруктов и любимым вином, но дверь оказалась закрыта и даже после звонка никто не ответил. Чан: Привет. Ты дома? Опустив приветствие, Сынмин ответил спустя пять минут, в течение которых Чан подпирал спиной дверь его квартиры. Сынмин: Нет. Сынмин: С сестрой в больнице. Повернувшись, Чан приложился лбом о дверь. Как он мог забыть?! Сынмин ведь говорил ещё на той неделе, что в субботу он поедет с сестрой в больницу для моральной поддержки. Чан не вдавался в подробности, а Сынмин не то чтобы сильно развивал тему, только обмолвился об ЭКО и том, что оно уже третье. В итоге Чан оставил подарки у порога, сделав фото и отправив его в чат с подписью «Это тебе. Не обижайся, пожалуйста». Сынмин: Я не обижаюсь. Сынмин: Но в следующий раз предупреди заранее. Сынмин: Даже если есть крошечная вероятность, что ты не успеешь. Чан: Обещаю. И вроде бы они закончили на весёлой ноте, но собственное раздолбайство, повлиявшее на чужой комфорт, не давало Чану покоя. Новый жизненный удар поджидал его в ателье. У старика Чо обострилась хроническая астма, и с острым приступом его увезли в больницу. Сыновья были далеко — они жили в другой стране, — и самым близким человеком, к которому обратился медперсонал, оказался Чан. После того раза он стал чаще захаживать к старику, как и обещал, они снова крепко сдружились, и в свободное время Чан помогал ему с ремонтом инструментов, замечая, что старик слабел с каждым днём. Но в ответ на все аккуратные расспросы о здоровье Чан слышал лишь угрозы открутить ему голову и выбросить на помойку. Там же, в больнице, он узнал, что старик Чо не в первый раз здесь оказывается и ему было строгим образом предписано прекратить работать, чтобы не вдыхать токсичные пары, но тот отмахнулся от этой рекомендации, не желая бросать любимое дело, которое однажды могло его погубить. Вспомнилось, как Гочан вместе с Чаном заехал в мастерскую за вещами старика и затем ещё долго чихал, а его шея покрылась красными пятнами. Чан и раньше замечал его насморк, когда добирался на свидание из мастерской, но не придавал этому значения. Сейчас же пазл сложился, и впервые Чан позволил себе жёсткость в общении с упрямым стариком, обозвав того великовозрастным болваном, не озаботившимся минимальными средствами защиты своего же здоровья. Им руководил страх потерять близкого человека, которого он лишь недавно обрёл вновь, а стариком — упрямство и нежелание что-то менять в собственном быте. Всю неделю, пока тот лежал в больнице, Чан не находил себе места, он не встречался с Гочаном и почему-то необоснованно раздражался, слыша его окрашенный сочувствием и жалостью голос. Видимо, почуяв его состояние через сообщения, Сынмин предложил отложить велосипедную прогулку, но Чан настоял — ему срочно нужно было проветриться. От рабочей рутины, от запаха больничных лекарств, перемежающихся с канифолью, от собственных гнетущих мыслей, крутящихся вокруг брошенного врачом «Если он продолжит в том же духе, то долго не протянет». — В лес? — только и спросил Сынмин, когда они встретились. Чан ответил кивком, и они сорвались с места. Холодный воздух щипал щёки, нос и не прикрытую шапкой часть лба, забивался в горло морозными иголками. Чан так и не озаботился купить перчатки потеплее, и в итоге пальцы быстро околели. Не доехав до леса, Сынмин его подрезал и кивнул в сторону кафе. Чан притормозил. — Хочешь кофе? — Ага. В итоге не кофе, а чай с имбирём и корнем женьшеня купили Чану. Они сели за угловой столик, оставив велосипеды на стоянке за окном. Сынмин снял свои перчатки, потянулся и дотронулся до его руки, затем скривившись. — Ты когда нормальные возьмёшь? Уже зима заканчивается. Чан скривился следом и обеими ладонями обнял бумажный стакан. Холодную кожу приятно закололо от долгожданного тепла. Сынмин внимательно на него посмотрел. В его глазах не было осуждения, хотя о покупке перчаток он говорил ещё в декабре, только странное понимание и беспокойство. — Вот именно, что заканчивается. В следующую зиму. — Так не пойдёт, — покачал головой Сынмин и подтолкнул к нему свои перчатки, забирая себе Чановы. — Ты замёрзнешь быстрее. — Чан выкинул было руку вперёд, чтобы отобрать их, но чуть не разлил чай и успокоился. — Я привыкший, — пожал плечами Сынмин, натягивая его перчатку. — А у тебя кожа лопается моментально от холода. Хоть бы кремом мазать начал. Весь в трещинах. Чан опустил голову и будто впервые глянул на свои руки. От холода они, как и всегда, покраснели, но даже так было видно, насколько сухими были ладони и как потрескалась, шелушась, кожа у ногтей и на подушечках пальцев. Спорить он не стал. Когда чай закончился, они снова сели на велосипеды, только теперь рукам Чана было очень тепло и комфортно. Поездка пошла бодрее. В лесу они разделились по тропинкам, в конце которых встретились и снова поехали друг за другом. Божественного исцеления не случилось, но Чану действительно стало легче и спокойнее. Они доехали до дома Сынмина, и Чан хотел было откланяться, но тот попросил зайти. В теплой квартире его подмёрзшее тело мгновенно расслабилось, стало лениво и захотелось спать. Он распластался по столу, пока переодевшийся в домашнее Сынмин готовил им горячие напитки. — Итак, зачем я был тебе нужен? — сделав первый глоток и довольно заурчав от имбирного жжения в нёбе, поинтересовался Чан. — Просто, — пожал плечами Сынмин. В его взгляд вернулась пристальная внимательность, но не такая раздражающе заискивающая, какая появлялась у того же Гочана или друзей, когда они не знали, с чего начать серьёзный разговор, и ходили вокруг да около, а другая — мягкая и не настаивающая. — Соскучился? — довольно промурлыкал Чан и откинул со лба волосы. Они снова отросли, Чан подравнял их немного, но длину убирать не стал — Гочану нравилось, а ему было всё равно. — Расскажешь про старика Чо? — пропустив его вопрос, спросил Сынмин и доверительно подвинулся ближе. Задорный настрой вмиг улетучился. Чан угрюмо насупился. Когда они только приехали, мысли всё ещё кружили в его голове, но стоило подняться в квартиру, как они растаяли, как снежинки под лучами тёплого солнца. Вопреки здравому смыслу Чан чувствовал себя здесь в безопасности, не очерчивая границы этого «здесь» до конца. Здесь — в этой квартире, или здесь — рядом с Сынмином. Чан хотел было отмахнуться, чтобы не давить на него своими проблемами, но в итоге после следующего глотка его прорвало. Он жаловался на старика, на его упрямство, на беспомощность врачей и свою собственную, на сыновей старика, которые почти не поддерживали контакт с отцом из-за его ужасного характера и неприятных поступков в прошлом. Он делился болью и страхом, что старик может умереть, если продолжит заниматься любимым делом. В конце зачем-то с досадой пожаловался на заботу Гочана о нём и выдохся. Сынмин слушал его молча, периодически кивая, а когда Чан иссяк, как опустела его кружка с напитком, то подошёл и обнял его. Вот так просто — прижался сбоку и обхватил обеими руками. Это было странно, непонятно, но до жути приятно. Чан позволил себе повернуть голову и ткнуться лицом в чужой живот — мягкий, теплый и чуть подрагивающий. От футболки пахло смесью порошка и еды. Внезапно волос что-то коснулось, Чан не сразу понял, что Сынмин запустил ему ладонь в волосы и теперь мягко поглаживал подушечками пальцев кожу головы — невесомо и по-обыденному, точно делал это сотни раз. Сделав глубокий вдох, Чан выдохнул и крепко зажмурился. Он не знал, сколько прошло времени, но достаточно, чтобы ему стало спокойно. Последний раз погладив его по голове, Сынмин осторожно отодвинулся и сел обратно на своё место. Лицо его было сложночитаемо. Чан в целом и не стремился, ему, если честно, хотелось лишь посидеть так ещё чуть-чуть. — Не злись на старика, — посоветовал Сынмин. — Он всё равно сделает по-своему, каких бы благ ты ему ни желал. Он, возможно, и сам понимает, что делает неправильно, но по-другому не хочет. Если он верен своей работе хотя бы наполовину, как ты рассказываешь, то настолько увлеченного и горящего своим делом человека ты никогда не переубедишь, а нервы потратишь. Просто будь с ним рядом… раз семья всё равно не хочет. — Ты бы ему понравился, — ухмыльнулся Чан. — Ну, мне он уже нравится по твоим рассказам. Да, упёртый и вредный, но забавный и преданный, — улыбнулся Сынмин, и что-то в сердце Чана с треском надломилось, когда он впился взглядом в дрогнувшие уголки губ, задержался на нижней — покрытой тонкой корочкой из-за постоянных укусов, — и спустился дальше, к кадыку. Он резко покрутил головой, чтобы не допустить туда неправильные мысли. — Сходишь в следующий раз со мной к нему? — робко предложил Чан. — В ателье? — вскинул брови Сынмин. Его глаза зажглись восторженным огоньком. — В больницу. В ателье его не пускают. — А заказы? — Те, с которыми я мог справиться, я сделал. Остальные передал его старому знакомому, — пояснил Чан и задумался, что, возможно, кожа на руках потрескалась ещё и из-за химикатов и долгой работы с деревом или струнами. Сынмин, очевидно, подумал о том же, потому что в следующую секунду встал и ушёл в комнату, а когда вернулся, то перед лицом Чана появился тюбик с кремом. — Купи уже себе, а. — Заберу твой. — Забирай, только мажься, пожалуйста. Это выглядит ужасно. — Ужасно сексуально? — хихикнул Чан, чтобы немного разбавить обстановку. Сынмин закатил глаза и фыркнул. — Если только для любителей унижений и страданий. А я не любитель. Чану отчаянно сильно захотелось уточнить, а чего тогда Сынмин любитель, но это было бы уже чересчур. Возвращаясь домой тем вечером, Чан думал о том, что, возможно, это был один из самых приятных вечеров для него за последнее время и что его руки согревались перчатками Сынмина, так и не возвращёнными хозяину.

***

Обещание своё Чан выполнил и Сынмина со стариком Чо познакомил. Конечно, он бы предпочёл делать это в более привычной старику обстановке, где он представал загадочным мастером музыкальных инструментов, а не в окружении белых стен и огромного количества трубок. Старик и Сынмин друг другу понравились, спелись и до конца приёма беззастенчиво подтрунивали над Чаном, пожалевшим, что вообще их познакомил. С Гочаном старик вёл себя по-другому — скованно и без повода высокомерно, что Чана немного обижало. — Выпейте вечером за моё здоровье! — попросил старик, лукаво прищурив глаз. — Сегодня не получится. Я уезжаю вечером к семье, — расстроил его Сынмин и развёл руками. — Но как в следующий раз встретимся, то обязательно. Берегите себя. Он ласково погладил морщинистую ладонь старика, а Чан зачем-то вспомнил, как недавно Сынмин гладил его по голове, и сердце сладко забилось. После приёма Сынмин уехал к семье, а Чан — к Гочану, и вместе они провели спокойный вечер за просмотром фильма, который Чан даже не запомнил. Ему хотелось побыть в объятиях, но руки Гончана удивительным образом его не грели, точно были из камня. Когда старика Чо выписали и он вновь приступил к работе, Чан всё же решился на изменения в своей жизни и написал Ли Минхо — тому танцору, на чьё выступление его водил Гочан. Чана привлекла возможность научиться управлять своим телом, растворяться в музыке и отдавать себя пространству. Когда-то давно он пробовал себя в танцах, понемногу в разных стилях, и ему даже нравилось, но затем личные и рабочие обстоятельства вытеснили увлечение из жизни. Сидя тогда в зале и заворожённо наблюдая за плавными движениями танцоров, он захотел так же. Немного коробил собственный возраст и то, что сперва однозначно будет сложно, но новое таило в себе много интересного, поэтому он решился на пробное занятие, а после, обливаясь потом и умирая от боли в мышцах, попросил поставить себя в групповые занятия. Основная работа, подработка в ателье, встречи с Гочаном или друзьями, занятия танцами и велосипедные прогулки занимали всё свободное время, и чтобы немного облегчить себе жизнь Чан решил приостановить вечерние катания. Сынмин даже не расстроился — по крайней мере, так показалось, — и Чану стало немного горько, что ответом на его сообщение было короткое и безэмоциональное «ок». В начале теплого апреля произошла первая ссора с Гочаном, предложившим съехаться. Чан, так остро вдруг ставший оберегать свои личные границы и помнящий, как может ранить подпущенный слишком близко человек, упёрся рогом и ни в какую не желал соглашаться — если только в очень далёком будущем. Гочана это не устроило, они поругались, и весь свой негатив и подавленное настроение Чан прогонял на занятиях по танцам, выкладываясь по полной. Его тело уже начало привыкать к нагрузкам, постепенно становясь более пластичным, податливым, и мягко отзывалось на любое движение. Минхо хвалил его с профессиональной отстранённостью, но по довольному огоньку в глазах Чан понимал, что тот удовлетворён его успехами. Чан и сам был доволен, с каждым занятием чувствуя себя всё увереннее, поэтому и согласился участвовать в очередном мероприятии — что-то вроде открытого показа для своих. — Вас ещё рано выпускать на большую сцену. Вы скованные и стесняетесь, а среди своих вам будет комфортно. На открытые показы было разрешено и крайне поощрялось позвать кого-то из знакомых, и почему-то первым из вороха своих друзей Чан подумал о Сынмине. Хотя можно было пригласить Гочана, чтобы наладить отношения, но эта мысль всплыла в голове уже после, когда приглашение было скинуто Сынмину и тот согласился, попросив адрес и точную дату, чтобы скорректировать планы. Чат с Гочаном был удушливо молчалив, и это позволило осознать, что Чан неожиданно нормально себя ощущал во время этой размолвки. Да, он чувствовал вину, что перегнул палку и, возможно, был резок в некоторых выражениях, но в целом снова вдруг накрывшее одиночество не похоронило его под своей тяжестью, а дало выдохнуть. С Гочаном было приятно проводить выходные, но и без него тоже было приятно и будто ничего в жизни не менялось — горы не рушились, небо не падало, как было сначала с Инсу. Чан тогда думал, что умрёт, если минимум раз в день не подержит его за руку. С Гочаном было иначе, и это лишь подтвердило его давние боязливые мысли, что любовью со стороны Чана там и не пахло — скорее крепкими партнёрскими отношениями с намёком на вынужденную романтику. В день мероприятия с самого утра крутило желудок. Чан придирчиво оглядел себя в зеркале несколько раз, чтобы убедиться в приемлемой красоте своего тела, которую будет не стыдно показать людям. Ходить в качалку на постоянной основе он не стал, но подтянуть внешний вид всё же стоило, если не хотелось ударить в грязь лицом. Рельеф был мягкий, не кричащий о маскулинности, гладкий — Минхо одобрил, а его помощник по руководству группой Хван Хёнджин скинул подборку костюмов для танца. Чан выбрал тёмные карго и в тон водолазку без рукавов. К обеду он заехал за Сынмином. Сев в машину, тот оторопело уставился на него и очень забавно завис — даже рот приоткрылся. Чан не сразу понял, что случилось: всё пытался разглядеть в своём отражении что-то, что могло Сынмина удивить. — Ты накрасился? — сдавленно выдавил тот из себя, и Чан бросил взгляд в зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на свои глаза. Его научили их подводить. — Да. Немного, для образа, — подмигнул ему Чан, завёл машину и вырулил с парковки. Спустя долгое время разлуки, сдабриваемое только редкими переписками, ему было приятно видеть Сынмина рядом. Тот почти не изменился, только сделал короткую стрижку да от щёк избавился. — А там будут перья? — Перья? Сынмин серьёзно кивнул. — Перья. — Мы же не уток ощипывать едем! — не понял Чан, крутанув руль, чтобы уйти от столкновения с недобросовестным водителем, решившим его подрезать. — Я не уточнял у тебя стиль шоу, но… это же не травести? — осторожно поинтересовался Сынмин, и Чан едва удержал руль. — В Корее вообще такое есть?! — Это ты мне скажи! — невозмутимо отбрил Сынмин и мило порозовел щеками. — Без понятия, — помотал головой Чан. — Это точно не травести. Просто… танцы? Не знаю, как называется стиль, там всего понемногу, но должно быть красиво. Он остановил машину на светофоре, стукнул пальцами по рулю и с замиранием сердца глухо спросил: — Мне не идёт? В салоне повисла оглушающая тишина. Повернувшись, Чан встретился взглядом с Сынмином, и тело странным образом тряхнуло, в горле защекотало, лицо загорелось от того, как внимательно его рассматривали — так, что Чан чувствовал себя красивым и одновременно неуместным. Но всё его естество жаждало не просто чужого одобрения, а именно одобрения Сынмина. — Идёт, — хрипло выдохнул в конце концов тот и смущенно отвернулся. Ответить Чану не дал оглушительный сигнал позади них — светофор давно горел зелёным. Прибыв на место, Чан отправил Сынмина в большой зал, а сам присоединился к готовящейся группе. Хёнджин оценил его мейк поднятым вверх пальцем, Минхо же, считавший, что от танца не должно ничего отвлекать, неодобрительно покачал головой. С каждой минутой, приближающей их к началу шоу, у Чана сильнее скручивало желудок, он часто облизывал губы и то и дело повторял технические моменты перед зеркалом, рассматривая себя с холодной придирчивостью. Когда до начала осталось двадцать минут, он вдруг сильнее всего ощутил свою неуместность среди людей, танцующих намного лучше. Где он — почти старик по танцевальным меркам, — и где другие, которые не только моложе, но и занимающиеся дольше него. Окрыляющее его воодушевление от занятий танцами быстро тлело под грузом сомнений. В помещении становилось душно и громко от количества людей. А там, в зале, их станет ещё больше. От волнения он начал заламывать пальцы. Это заметил Хёнджин и подошёл к нему, отведя в сторону. — Хён, ты решил панику словить? — прямо спросил он, грозно нависая над поникшим Чаном. — Мне кажется, я не справлюсь! — пискнул тот, превращаясь из сильного мужчины, руководящего целым отделом, в молодого неопытного танцора, у которого перед первым выходом на сцену дрожали поджилки. — Ёбу дал? — не размениваясь на культурные выражения, уточнил Хёнджин, дёргая полусбритой бровью. — Ты один из лучших в группе! У тебя сильная программа! Ты хорошо двигаешься, что редкость для новичков твоего уровня, обычно на раскачку надо больше времени. Ну и плюсом охуенно выглядишь! — Он ущипнул Чана за бок и тот, вскрикнув, недовольно воззрился на Хёнджина. — Нет, серьёзно. Будем честны, когда ты пришёл, то был тем ещё хомячком, а сейчас смотри как пришёл в форму! Уверен, что после твоего выступления многие будут готовы облизывать пол, на котором ты стоял. Он игриво подмигнул зардевшемуся Чану, щёлкнул его по носу и удалился в толпу тревожно гудящих людей, которые так же, как и Чан, боялись впервые выйти под софиты. Чан выступал предпоследним. И его мнение о выходе поменялось раз сто, еще столько же раз он думал поменять танец, дополнить и улучшить, пока Минхо, к которому он ходил за советом и отвлекал от ведения шоу, не настучал ему по башке и в грубой форме не попросил перестать маяться дурью. — Знай я, что ты такой заёбный, то поставил бы открывать программу. Но, боюсь, все остальные на твоём фоне тогда бы сильно померкли. Эти слова Чана немного остудили. Он поглядывал из-за импровизированной кулисы вперёд, найдя среди сидящих на мини-трибунах Сынмина, и следил за сменой выражений на его лице, что почему-то успокаивало его сильнее всех напутственных речей. Когда пришло его время выйти на сцену, Чан мысленно пообещал себе, что если справится, то в следующем месяце сделает всё, чтобы их отдел стал лучшим по показателям, вытер вспотевшие ладони о штаны и шагнул вперёд. Приглушённый свет в зале и на сцене придавал происходящему интимности. Последним, что он увидел перед тем, как отключился основной софит, погружая его в тьму, были поднятые вверх большие пальцы Хёнджина. Сначала включилась музыка — медленная, плавная, тихая, затем зажглись сине-красно-фиолетовые лучи, и Чан, сделав последний глубокий выдох, открыл глаза и полностью отдался процессу. Голова отключилась в моменте сама. Остались только мелодия, бит и чувство свободы в собственном теле, когда делаешь заученное движение, но как-то по-новому, не так, как делал в зале или потом дома перед зеркалом — оно иначе, сильнее и будто бы театральнее. Чуткий слух уловил первые вздохи восхищения. Это приободрило и раскрепостило. Чан вложился в танец так, словно это было его лучшее выступление, к которому он шёл годами своей танцевальной карьеры, а не полутораминутный перформанс, придуманный совместно с Минхо и Хёнджином. Чану ещё предстояло понять своё тело до конца, но зато он шустро схватывал настроение толпы, понимал, какие конкретно его движения им нравились, какие больше всего вызывали крики и ор, хлопки. Он настолько вошёл в раж, что в конце поднял водолазку, прикусив её край, и пустил телом пару волн. На репетициях получалось хуже, в большей степени потому, что он смущался самого себя, сейчас же он получал странное удовольствие от шума толпы. Музыка рассеялась, он плавно закончил последний элемент и встал в завершающую позу. Пара секунд тишины перед хлопками и свистом, а потом основной луч софита мягко подсветил его место. Чан поклонился несколько раз, смущённый аплодисментами и последующими словами Минхо, который хвалил его заслуги. Последним, что запомнил Чан, когда уходил (сбегал) со сцены, был пойманный взгляд конкретного человека, напомнивший ему слова Хёнджина. Потому что в глазах Сынмина ярким огнём горело то самое, что вполне могло заставить его спуститься и начать облизывать пол, на котором мгновением ранее танцевал Чан. Эйфория от удачного выступления смешалась со вспышкой острого, голодного возбуждения, которое растаяло сразу же, как отодвинулась кулиса и он очутился в наполненном суетливыми людьми помещении. Последнее выступление прошло быстро, затем Минхо произнёс финальную речь, и зрители, включая танцоров, стали расходиться, унося с собой радостные эмоции. Чан засобирался тоже, обдумывая, как вычленит Сынмина из толпы, а потом они вместе сядут в машину. Что такого нужно будет сделать, чтобы Сынмин посмотрел на него ещё раз так, как смотрел на выступлении? Вдоль позвоночника прошла дрожь предвкушения. Чана кто-то тронул за плечо. — Эй, ты останешься отпраздновать? — Минхо появился перед глазами, довольно сияя. — Меня друг ждёт, я обещал отвезти его домой, — с сожалением покачал головой Чан. Он уже переоделся в толстовку и свободные спортивки, но чуть потёкший макияж убирать не торопился. — Да, кстати. Хотел узнать, — Минхо вдруг посерьёзнел, а в прищуре глаз показалось что-то опасно кошачье. — Мне стоит спрашивать, почему на своё первое выступление ты позвал друга, а не Гочана? Вы больше не встречаетесь? — Мы… — Чан смутился и поджал губы, обдумывая, как правильно обозначить ту стадию отношений, которая у них возникла. — У нас всё сложно. Испытующий взгляд напротив неожиданно стал понимающе мягким. Минхо кивнул. — Не удивлён. Гочан бывает сложным, — и с весельем добавил, — но не сложнее меня! Если что, я не против, если ты позовёшь друга. И на самом деле хотел бы, чтобы ты остался. Ты прикольный. После ещё одного хлопка по плечу Минхо коротко улыбнулся и ушёл в сторону кулис, помогать разбирать трибуны и сцену. Чан запихнул вещи в сумку и выскользнул за дверь. Ему в целом нравилась идея остаться здесь с ребятами и продлить удовольствие от хорошо выполненной работы. У себя в отделе он частенько устраивал вечерние посиделки с едой, когда проект хорошо заканчивался или окупался. Такое единение с коллективом ему импонировало и помогало лучше проникнуться сотрудниками. Сынмин стоял около стойки и сосредоточенно изучал рекомендации при пожаре. Чан осторожно коснулся его локтя и внутренне подобрался. Впрочем, зря, потому что прошлой жадности в глазах Сынмина уже не было — обычный, прямой, спокойный взгляд. — Мне предлагают остаться, чтобы отпраздновать. — О. Я уеду на автобусе или метро, ещё не так поздно, — кивнул Сынмин, кажется, не видя в этом проблемы. Чан же проблему видел, даже две. Первая была связана с возможным невыполненным обещанием, а вторая — с желанием остаться здесь вместе с Сынмином. — Не хочешь присоединиться к нам? А потом я тебя довезу. Или у тебя были планы? — сбивчиво затараторил Чан, испугавшись, что Сынмин убежит прямо сейчас. Тот медлил с ответом, задумчиво нахмурившись и будто бы растерявшись от напора. Чан терпеливо ждал, крепко сжимая лямку сумки и раздумывая, почему ему сейчас так жизненно важно присутствие Сынмина рядом. — Я там никого не знаю, — наконец выдохнул он неуверенно. — О, я познакомлю! Там клёвые ребята, — с жаром ответил Чан, почувствовав перевес в свою сторону. — Хорошо. Но недолго. Радостно схватив Сынмина за руку, Чан помчался обратно, ощущая себя лет на десять моложе, чем он есть. После короткого знакомства с собравшимися они вместе сначала помогли разобрать сцену и прибраться, а потом как есть уселись на пол полукругом; в этот момент Хёнджин вернулся с десятком коробок и пакетов, от которых исходил поистине будоражащий аромат. Сынмин устроился по правую сторону от Чана и некоторое время вёл себя скованно и смущённо, пока к нему не подсел Хёнджин, как всегда бесцеремонно ткнувший его в щёку. — Вау, а ты красавчик! Свободен? — он задвигал бровями, смутив Сынмина окончательно, и вдруг его согнуло назад — это Минхо подтащил его к себе с ворчанием «Перестань приставать к людям». Многие захохотали, Хёнджин же, ничуть не испугавшись, мигом вернул себе равновесие, подмигнул Сынмину и послал ему поцелуйчик, который Чану внезапно захотелось перехватить и откинуть в сторону. Людей на самом деле осталось не так много, как думал Чан, видимо, не всем доставляли удовольствие такие посиделки, но зато каждый чувствовал себя комфортно. Даже державшийся первое время отстранённо Сынмин расслабился и нашёл себе собеседников, включая сидящего рядом Хёнджина. Всё закончилось за полночь. Чан хотел остаться и помочь с уборкой, но Минхо собственноручно выпнул его из зала, попросив Сынмина проследить за «этими шаловливыми ручками». Тот никак не отреагировал на просьбу в отличие от смутившегося Чана. В машине было прохладно. Прогрев двигатель, Чан выехал с парковки по направлению к дому Сынмина. Тишина, сковавшая их сразу после выхода из здания, с каждой минутой становилась более вязкой, тяжёлой, словно предвещающей что-то плохое. И как бы Чан ни пытался сгладить нарастающее напряжение включённым радио, а потом и собственным свистом в такт мотиву песни, оно не исчезало. Сынмин с виду казался безмятежно спокойным, но Чан знал его достаточно, чтобы по сжатым кулакам, неестественно прямой спине и медленному морганию определить чужое волнение. На ближайшем перекрестке, ведущем в длинный туннель, Чан не выдержал, убавил радио и вкрадчиво поинтересовался: — Как тебе шоу? Скучно? — Ничуть, — отмерев, мотнул головой Сынмин и немного расслабился. — Было интересно. Никогда не был на подобных мероприятиях. — Ребята молодцы, правда?! — горделиво проурчал Чан, будто это он был постановщиком всех танцев. — Мы много тренировались. — Верю, — улыбнулся Сынмин, повернувшись к нему на мгновение. Чан просиял ответной улыбкой и подмигнул. — Мне понравилась камерность. Маленький зал, почти все зрители — знакомые танцующих. Напомнило концерты в детском саду, но в хорошем смысле. Вы отлично постарались. — Чан кивнул, принимая похвалу. — Ты тоже молодец. Не ожидал от тебя такого… такой отдачи. Сынмин кашлянул и отвернулся к окну, за которым мелькали частые фонари туннеля. У Чана от волнения скрутило желудок, и он, перебрав пальцами, сильнее сжал руль. — Ты когда-то уже занимался танцами? — Да, много лет назад. Но другими, больше хип-хопом. — На сцене ты выглядел уверенным, — пробормотал Сынмин и поёжился. — Словно давно танцуешь. — Да? Я так волновался и думал, что все видят, как я дрожу! — По-моему, там все дрожали из-за тебя, — фыркнув, Сынмин повернулся обратно и вперил в него обвинительный взгляд. У Чана запылали уши. — Кажешься тюфяком, а на деле таишь в себе море сексуальной энергии. — Я тюфяк? — обиженно вскинулся Чан, не желая заострять внимание на второй части предложения, от которой сладостно заныло внутри. — Был им, — не щадя его чувства, отрезал Сынмин. — Но танцы, видимо, тебя раскрепостили. Больше ты не тюфяк, не дуйся. — Я не дуюсь, — ответил Чан и надулся. Туннель закончился, и он переместился в крайнюю полосу, чтобы свернуть. — Дуешься. — Нет. — Да. — Нет! — Ты не тюфяк, ты ребёнок! — воскликнул Сынмин с такой детской радостью, что Чан не смог сдержать улыбки. — Нет, правда. Ты выглядишь сейчас очень хорошо. Подтянешь ещё танцевальные навыки, и, боюсь, этот Ли Минхо заберёт тебя к себе в группу. — Почему боишься? — удивился Чан, но Сынмин не ответил. В новой тишине, уже не такой давящей и напряжённой, они доехали до дома. — Спасибо, что пришёл, — поблагодарил Чан, когда двигатель затих. Из динамиков лилась тихая джазовая музыка, она создавала фон, не давая тишине их поглотить. — Спасибо, что позвал, — отзеркалил Сынмин и повернулся. Темнота салона скрадывала большую часть его лица, освещённого только светом уличного фонаря. Тем не менее можно было разглядеть манящий блеск глаз и губ, которые будто облизнули перед тем, как ответить. Безобразно сильное желание толкало Чана опрометчиво податься вперёд и прижаться своими губами к чужим. Это чистое чувство, основанное скорее на инстинктах, чем на разумных началах, пугало. Таких наваждений с ним давно не случалось, но меж тем прикоснуться к Сынмину хотелось нестерпимо сильно. Не делало легче и кружившее на кромке сознания воспоминание о том голодном взгляде, коим Сынмин проводил его со сцены. Уставшее тело слабо сопротивлялось разгорающемуся внутри пожару. Чан осторожно отстегнул ремень, бляшка звонко ударила по пластику двери. — Это было важно для меня, — удерживая ровный тон, проговорил Чан. — Твоя поддержка не такая кричащая, как у моих друзей, перед которыми, как мне кажется, я бы спасовал. — Это плюс, или ты меня за это осуждаешь? — Сынмин заинтересованно наклонил голову. Чан задержался взглядом на тени на его щеке, отбрасываемой прямым носом. — Я за это благодарю. Твоё присутствие меня здорово приободрило. — О, — выдохнул Сынмин, и Чан готов был руку дать на отсечение, уверенный, что тот сейчас зарделся. Полумрак салона это скрывал, но фантазия позволяла представить словно растушёванные кисточкой красные пятна. Сынмин вообще очень мило смущался. — Мне приятно, спасибо. Неясно, что конкретно было приятно Сынмину, зато Чан вдруг со всей серьёзностью осознал, что неистово хочет поцелуя или обыкновенного чмока. Он задержал дыхание, когда в глазах Сынмина вдруг задрожал блик от света. Его взгляд забегал по лицу Чана, остановился на губах. Даже сквозь музыку Чан услышал едва уловимый судорожный выдох, заметил движение кадыка вниз, и ему словно по воздуху передалось чужое желание. Такое робкое, неуверенное, но жаркое и голодное, как было в том взгляде. Сынмин никогда не говорил о своей личной жизни, не считая того короткого курортного романа в Италии. Конечно, Чан и не настаивал, просто именно сейчас ему стало до дрожи любопытно… как давно у Сынмина кто-то был? Температура салона поднималась с каждой секундой их продолжительного молчания. Сынмин не торопился открыть дверь, чтобы сбежать. Чан дал ему эту возможность, пока они обменивались обоюдными молчаливыми взглядами, посчитал про себя до десяти и в момент, когда Сынмин облизнул пересохшие губы, подался вперёд, упираясь локтём в подлокотник. Ему бы просто прикоснуться… просто… Сынмин вскинул руку, вжав ладонь в его грудь, и активно закрутил головой. — Нет. Даже не думай! — Нет?! Вместо сдержанного ответа получился какой-то дикий рык неудовлетворённого животного, которого от цели отделяла лишь одна преграда. Он не понимал, почему «нет», когда для него было более чем очевидно их общее «да». — Нет, — твёрдо повторил Сынмин и убрал руку, поморщившись так, словно коснулся грязи. Чана это сильно задело, его тряхнуло. — Если мы сейчас это сделаем, то будем не лучше Инсу и Гону. — Они тут при чём?! — разъярился Чан, и в моменте его накрыло осознанием — раньше, чем Сынмин ответил на уже не требующий этого вопрос. — При том, что ты сейчас в отношениях. Не повторяй чужих ошибок, которые когда-то больно аукнулись тебе самому, — припечатал он, но сквозь убийственную твердость прорезались мягкие, ласкающие нотки, как у матери, ругающей собственное дитя. — Я пойду. И не дав возможности сказать ещё хоть слово, Сынмин резко потянул ручку двери и вышел, аккуратно прикрыв её за собой. Чану хотелось побежать за ним и объяснить, что ситуации у них, вообще-то, разные, но его остановило, придавив к месту, накрывшее с оглушительной скоростью понимание, что тот абсолютно прав. Чан сейчас был не лучше Инсу и Гону. Во вспышке ярости он резко саданул руками по рулю, к которому затем прижался лбом и сделал несколько вдохов и выдохов в попытке успокоиться Да. Ведь у Чана был Гочан. И Сынмин, конечно, не знал, что у них случился разлад и они достаточно давно не общались нормально, но они всё равно ещё были вместе, пока не обсудили обратное. И… возможно, у Инсу и Гону начиналось так же. Возможно, Чан слишком увлёкся семейной жизнью, настроил воздушных замков и упустил момент, когда Инсу всё осточертело и он решился на измену. Возможно, Инсу и Гону вот так же сидели в машине, разговаривали, сначала притянулись их души, а потом притянулись губы, члены… Зачем? Зачем Чан сейчас пытался оправдать их поступок? Или он пытался за их счёт оправдать свой? Уже скоро год, как Чан и Сынмин впервые оказались вместе в этой машине и перед этим домом, наблюдая, как два изменщика трусливо выбегали из дверей. Чан помнил, что было душно, что дом был окрашен рябиновыми красками заката, что ему было отвратительно и мерзко. Как бы то ни было больно признавать, Сынмин был прав. А ещё Чану следовало собрать волю в кулак и поговорить с Гочаном. И, скорее всего, расстаться.