Клятвенник Империи: Присяга из Пепла

Илья изнывал на койке лазарета Коллегии, пытаясь не спятить от навязчивых мыслей и предположений. Его поместили «под наблюдение» после вчерашнего инцидента. Официальная версия гласила — нападение грабителей. Неофициально по коридорам Коллегии тараканами расползались версии о «происках Дома Тени» и «неизвестном герое, что отбил атаку». Илья слышал обрывки разговоров, и каждый раз парня подташнивало от страха и ярости. Сиверова выставили приманкой, а теперь делали вид, что ничего не произошло. Дверь, скрипнув, открылась. На пороге возникла Ветрогон. В руках Лики блестела глиняная кружка, от которой поднимался густой, терпкий пар. — Ого, а ты живчик! — голос Лики прозвучал слишком громко и жизнерадостно для сумрачной палаты. — А я уж думала, тебя в клочья порвали. Держи, пей. Бабушкин рецепт. Корень иммерсийского женьшеня, пчелиная пыльца с пасек Дома Колоса и щепотка серебряной пыли для стабилизации ауры. Восстанавливает силы лучше любого зелья от Певчих. Девушка сунула кружку в руки Илье, без приглашения устроившись рядышком на табурете. Глаза Лики, живые и любопытные, бегло осмотрели парня, считывая каждую царапину, каждый синяк. Илья понюхал напиток с подозрением. Пахло мёдом, травами и чем-то металлическим. Сделал первый глоток. Жидкость обожгла горло, но следом, за первым приступом жжения, разлилась приятная теплота, чуть притупив остроту боли. — Спасибо, — прохрипел он. — Пустяки! — махнула рукой Лика. — Мы же товарищи по несчастью. Вернее, по учёбе. Хотя, судя по твоему виду, в твоём случае учёба и есть сплошное несчастье. Она принялась болтать без умолку, пересказывая последние сплетни, заезженные шутки про магистров, и даже теорию о том, что повар на кухне — это переодетый агнотарх Дома Тени. Её болтовня была подобно щебету птицы — назойливой, но и отвлекающей от мрачных мыслей. Илья дал слабину, позволяя тёплому напитку и знакомому голосу, разогнать ледяной ком страха в груди. — А вообще, это же невероятно! — Лика вдруг зашептала, наклонившись к Илье. Её глаза блестели. — Мне рядовая Ворон рассказывала, помнишь, та щитовичка с площади… Ты в одиночку против агнотархов! И эта техника... ты же не просто бьёшь в клятвы, а находишь их слабое место и разрываешь! Как ты это делаешь? Это же должно смертельно выматывать? На что похоже? На разряд тока? На ледяной ожог? Сиверов мог бы объяснить, что когда он «рвёт», мир на миг превращается в текст. Боль, приказы, или заклинания вспыхивают на внутреннем взоре строками. С завитушками союзов, жирными «всегда» и скользкими «естественно». И в каждой строке прячется место, где автор схалтурил. Лишнее слово, расплывчатая формулировка, кривой оборот. Стоит Илье ткнуть в него, и вся фраза разваливается. Но, говорить об этом вслух означало признать, что он видит трещины не только в клятвах, но и в людях тоже. Вопросы Лики сыпались как из рога изобилия. Слишком быстрые, слишком настойчивые и слишком конкретные. Илья насторожился. Собственная, выстраданная паранойя вновь поднимала голову. — Не знаю я, — буркнул он, отставляя кружку. — Просто… само получается. — Да ладно тебе, дружище! — Лика толкнула его в плечо с притворной фамильярностью. — Мы же друзья! Знаниями делиться надо! Вот я, например, знаю, что после сильных заклинаний у меня немеет кончик языка. Смешно же, да? А у тебя? Слух обостряется? Или зрение мутнеет? А может, память подводит? Вспомнить не можешь что-то важное? Взгляд шустрой девицы стал пристальным, изучающим. Она явно ловила его на крючок любопытства, пытаясь выудить детали и слабости. Механизм работы его дара. В этот момент до лазарета донёсся громогласный рёв, прервавший «допрос». — Где он?! Где тот щенок, который посмел отказать Каспару Клинку?! Дверь распахнулась. В проёме возникла массивная фигура. Это был не Каспар, а один из его бо́ровов. Детина с шеей быка и крошечными, злыми глазками. За ним маячили ещё двое, такие же тупые и озлобленные. Они были облачены в тренировочные халаты Дома Клинка, но на груди красовались свежие, ещё пахнущие краской, нашивки. Стилизованная капля крови. Личный отряд Каспара. — Ага, вот где ты, молчун, — «бык» уставился на Илью. — Поднимай зад и собирай жалкие потроха в кучку. Наш лидер желает с тобой побеседовать. — Он же ранен, — встряла Лика. Голос хрупкой девушки внезапно потерял свою болтливость и стал твёрдым. — И под защитой лазарета. Свалите. — Защита лазарета кончается за его порогом, деточка, — усмехнулся «бык». — И сейчас он за него выйдет. Добровольно. Я ведь прав? Непрошеный гость подошёл к кровати. Рука, больше похожая на окорок, потянулась к Илье. Сиверов отшатнулся. Он не был готов к новой драке. Голова ужасно гудела. Но, сдаваться тоже не собирался. Внезапно по всему крылу лазарета из каждой щели и из-за дверей послышался шёпот. Сотни, тысячи голосов, повторяющих одну и ту же фразу: «Выйди. Выйди. Выйди к Каспару». Сиверов сразу узнал вязкий привкус приказа. Фразема Дома Клинка. Десятки мальчишек клана когда-то стояли в строю и хором повторяли её до хрипоты, подписывая каждое «выйди» собственной кровью. Теперь весь этот сгусток чужой дисциплины и боли наваливался на него, словно щит, повёрнутый изнанкой. Это была не просьба, давление. Магическое, физическое, вышибающее волю. Илья почувствовал, как ноги сами по себе несут его к выходу. Больные в палате заворочались в лихорадке, начиная бормотать то же самое. Даже Лика побледнела, схватившись за спинку кровати. Илья сопротивлялся изо всех сил. Он упирался, мышцы горели, но чары были слишком сильны. Как марионетка, он зашагал к двери. «Бык» довольно хрюкнул и развернулся, чтобы сопроводить жертву. Его люди подхватили Илью под руки, уверенно вытащив из лазарета. Путь пролегал в один из внутренних дворов Коллегии, где обычно тренировались стражники. Здесь уже собралось человек двадцать студентов. Они стояли скученной, испуганной группой. Напротив, прислонившись к стене, возвышался Каспар Клинок. На лице аристократа играла привычная, надменная ухмылка. — А вот и наш главный герой! — провозгласил он, когда Илью вытолкнули в центр двора. — Тот, кто умудрился выжить там, где не выжили бы и десять обученных бойцов. В тебе есть потенциал, Сиверов. Грубый, неотёсанный, но потенциал. Я решил дать тебе шанс вступить в мой отряд. «Когти Клинка». Он сделал паузу, ожидая реакции. Илья молчал. — Неблагодарный червяк, — покачал головой Каспар. — Ладно. Покажем, как мы принимаем новичков. Один из парней вытолкнул вперёд тщедушного юношу в очках. Каспар подошёл к нему и положил руку на худое плечо. — Повторяй за мной, — голос звучал громко и чётко, обретая металлические обертоны магии. — Я, (имя), добровольно вступаю в ряды «Когтей Клинка». Юноша попытался вырваться, но Каспар сжал пальцы так, что тот закричал от боли. — ...клянусь служить своему лидеру... — продолжил Каспар, и слова впивались в сознание, словно крючья. — ...повиноваться его приказам без вопросов... Сиверов видел, как лицо юноши бледнеет. Как в его глазах гаснет воля. Как губы сами собой начинают повторять слова клятвы. Это было мерзко. Перед глазами снова вспыхнули воспоминания. Анины пальцы, вцепившиеся в его рукав, визг жены докера в Зоне Истины, лоснящаяся рожа ростовщика. Сцены менялись, смысл оставался один. Тех, кто слабее, снова и снова загоняли под клятву, пока не оставалось ни выбора, ни голоса. — Хватит! — хрипло крикнул Илья. Все взгляды устремились в его сторону. Каспар медленно повернулся. Ухмылка аристократа стала шире. — А что ты предложишь взамен, герой? — мягко спросил он. — Займёшь его место? — Отстань от парня, — ответил Илья дрожащим от ярости голосом. Каспар вздохнул с преувеличенной грустью. — Очень жаль. Тогда придётся преподать ещё урок. О том, что одного умения ломать — мало. Он не стал читать заклинание. Он его воплотил. Воздух вокруг Каспара сгустился, заколебавшись. Из него, словно из воды, стали проступать багровые, пульсирующие символы — руны «Клятвы Крови». Они зависли в воздухе, издавая низкий, угрожающий гул. Илья чувствовал, как собственное сердце сбивается с ритма, пытаясь подстроиться под чужой, враждебный такт. Первый «удар» пришёлся по разуму. В голове у Ильи взорвалась какофония голосов — крики сражений, рёв зверей, звон клинков. Это были не иллюзии, а боль, чистая и нефильтрованная, влитая прямо в сознание. Илья отшатнулся, едва удерживаясь на ногах. Он попытался найти «шов» в этой магии, но та была монолитной, словно удар кулаком. Грубый, прямой, не оставляющий лазеек для юркого ума. Второй удар был физическим. Невидимый кулак врезал в грудь, отбрасывая к стене. Рёбра затрещали, а в глазах помутнело. Каспар даже не пошевелился. Он продолжал дирижировать симфонией насилия, и магия повиновалась его воле. — Сломай это, Сиверов! — издевательски крикнул он. — Покажи мне, как ты рвёшь клятвы! Илья попытался. Из последних сил сфокусировался на багровых рунах, пытаясь найти в них слабину или ошибку. Это было схоже с попытками найти спасительную трещину в скале, уже падая на неё. Сознание Сиверова соскальзывало, не находя точки опоры. В долговых хартиях всегда было за что зацепиться. Там составители врали себе и другим, оставляя щели. Клятва Крови была иного рода. Приговор, свёрнутый в строку: «бей, пока стоишь». Никаких «если», никаких запятых. Её не обсуждали, а проживали. Зацепиться дару в этой клятве было попросту не за что. Третий удар повалил на колени. Илью вырвало. Сперва скудным завтраком, потом желчью. В ушах зазвенело. Он проигрывал. Унизительно, быстро и без шансов. И тогда он перестал бороться с магией Каспара и обратил свой дар внутрь себя. Илья не понимал, как это работает. Просто сделал. Нашёл в себе то, что откликалось на ритм чужой «Клятвы Крови». Бешеный стук собственного сердца и судорожную пульсацию в висках. Грубая, древняя формула, которой тело Ильи жило с рождения: «сердце ускоряется, пока можешь терпеть». Сиверов, не разбираясь, вычеркнул из неё половину слов и оставил одно: «ускорь». Ни условия выхода, ни меры предосторожности, ни цены. Грубая, самоубийственная нулевая клятва, адресованная собственным внутренностям. Это было похоже на то, как если бы кто-то взял и резко пришпорил лошадиную тройку. Восприятие мира в глазах Сиверова резко ускорилось. Движения Каспара стали плавными и медленными, как в замедленном сне. Гул рун растянулся в низкий, продолжительный звук. Илья видел, как частицы пыли медленно кружат в воздухе. Теперь он смог увидеть каждый удар. Предвидеть их. Сиверов уворачивался, откатывался и изгибался, как угорь. Удары, которые должны были попадать в цель, проносились мимо, взрывая позади каменную кладку стены. Цена, однако, была чудовищной. Молодое тело не было рассчитано на такую нагрузку. Его сердце, вынужденное биться в немыслимом, ускоренном ритме, угрожало разорвать грудную клетку. Кровь из носа текла непрерывной струйкой. Каждый мускул горел огнём. Илья не дрался. Он выжигал себя изнутри, дабы выкупить ещё пару секунд. Сиверов не знал, сколько это продлилось. Десять секунд? Минута? В ускоренном восприятии времени происходящее ощущалось как вечность. Внезапно сердце сорвалось в фибрилляцию. Резкая, парализующая боль пронзила грудь и ускорение прекратилось. Мир рванул на него с привычной скоростью. Илья рухнул навзничь, задыхаясь и не в силах пошевелиться. Он лежал на холодном камне, глядя в серое небо, и чувствовал, как жизнь утекает вместе с кровью, что заполнила рот. Над ним склонилось лицо Каспара. Ухмылка сползла с лица воина. Вместо неё возникло что-то похожее на уважение, смешанное с лёгким недоумением. — Чёрт возьми, парень, — тихо произнёс Каспар. — А ты не трус. Просто не умеешь драться. Ты... словно играешь в другую игру. Он выпрямился и пнул Илью сапогом в бок, но без злобы. — Научишься давать сдачи и станешь опасен. Очень опасен. Каспар развернулся и ушёл, приказав своим следовать за ним. Вербовка была забыта. Студенты, включая того самого юношу, разбежались, опасаясь встретиться с Ильёй взглядом. Тот лежал посреди пустого двора. Один, разбит и унижен. На грани смерти. Но он выдержал. Не победил, но выжил. Илья услышал торопливые шаги. К нему подбежала Лика. Лицо девушки было бледным и испуганным. — Илья! Боже правый, что они с тобой сделали! — Она упала на колени. — Держись! Я помогу тебе дойти до лазарета. Прикосновения Лики были нежными и заботливыми. Голос девушки дрожал от искреннего, казалось бы, ужаса. В тот момент, истекая кровью, Илья готов был поверить в её участие. Он позволил поднять себя и, опираясь на хрупкие плечи, поплёлся обратно. Сиверов не видел, как выражение лица Лики из испуганного сменилось сосредоточенное. Не видел, как её глаза высчитывали каждый шаг, каждую гримасу боли, запоминая цену, которую тот заплатил за эту странную победу.

***

Боль была единственным чувством, что удерживала Илью в реальности. Острая и рвущая в груди, где сердце спотыкалось о пропущенные удары. Тупая и разлитая в остальном теле, избитом и униженном. И страшная, унизительная слабость, не позволявшая сделать и шага без поддержки со стороны. Он опирался на Лику. Девичье плечо казалось опорой в рушащемся вокруг мире. Девушка повела его обходными путями к его келье, ловко избегая встреч с патрулями и магистрами. — Тише, тише, герой, — шёпот Лики был ласковым и обволакивающим. — В лазарете тебя сразу приберут к рукам, засыпав вопросами. А тебе нужен покой. Настоящий покой. Родная комнатка встретила гнетущей тишиной, знакомым запахом пыли и одиночества. Лика бережно, почти с нежностью, уложила его на жёсткую койку. Илья застонал, пытаясь найти положение, при котором рёбра болели бы меньше. — Воды, — выдавил он, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. — Сейчас, сейчас, мой храбрый дурачок, — бросила она через плечо, уже наливая воду из глиняного кувшина в железную кружку. Сиверов не увидел, как ловкие и быстрые пальцы извлекли из складок платья маленький, тёмный, похожий на чернильницу, флакон. Не увидел, как Лика капнула в воду одну каплю жидкости цвета воронёной стали. Не увидел, как лицо, всего секунду назад выражавшее участие, стало холодным и отстранённым. — Держи, — она поднесла кружку к бледным губам, поддерживая его голову. Вода была прохладной. Илья сделал один глоток, второй и… почувствовал нечто странное. Полное отсутствие вкуса. Вода была абсолютно безвкусной, пустой. А потом… Первый сигнал пришёл от кончиков пальцев. Они стремительно онемели. Ощущение, словно Илья дотронулся до льда, но без холода. Затем волна онемения покатилась выше, по запястьям к локтям. Сиверов попытался пошевелить рукой и не смог. Та стала чужой и непослушной. Острая паника ударила в голову. Илья попытался закричать, но обнаружил, что не может управлять ни губами, ни языком, ни диафрагмой. Изо рта вырвался лишь тихий, сиплый выдох. Глаза, широко раскрытые от ужаса, пересеклись со взглядом Лики. Та стояла над ним, склонившись, и смотрела с холодным, научным интересом. Так лаборант, на лабораторную мышь. — Нейротоксин синтетического плетения, — проговорила она тем же задорным тоном, каким рассказывала сплетни. — На основе яда пустынных скорпионов, усиленный алхимией Дома Тени. Парализует двигательные функции, не влияя на когнитивные способности и чувствительность. Действует около часа. Вполне достаточно. Лика провела рукой перед глазами парня. Тот не смог отвести взгляд и даже моргнуть. — Не пытайся сопротивляться. Это бесполезно. И больно. Красота этой дряни в том, — девушка ласково покрутила флакон между пальцев, — Что это, по сути, немая клятва. Молекулы упакованные в единственный приказ: «не двигаться». Ни свитков, ни печатей, только химия и смысл. Дом Тени обожает такие игрушки. Отравительница выпрямилась и принялась за работу. Движения девушки были быстрыми и точными. Лика не просто рылась в его вещах. Она их исследовала. Тонкие пальцы скользили по стеллажам, по стопкам бумаг, выискивая неладное. Девушка проверяла толщину переплётов у книг, искала потайные отделения в ножках кровати, провела даже ладонью по стенам, выискивая скрытые полости. Илья лежал и смотрел. Смотрел, как его единственное убежище, подвергается тотальному, безжалостному обыску. Унижение было острее боли. Он был полностью беспомощен. Гол душой. Сиверов кричал внутри разума, рыча и проклиная её, пока тело отзывалось лишь могильной плитой, под которой была заживо погребена воля. Наконец, взгляд Лики упал на неприметную щель между половицами у изголовья кровати. Она поддела её тонким стилетом и извлекла оттуда несколько потрёпанных, испещрённых острым, угловатым почерком листков. Заметки Хрисанфа. — Ага, — прошептала она, и в голосе прозвучало удовлетворение охотника, обнаружившего добычу. — Вот же они. Девушка раскладывала листки на груди Сиверова, прямо перед неподвижными глазами. Он мог видеть каждую чёрточку, каждую пометку, сделанную рукой старика. «Три Столпа», «Безымянные», «Цена силы»… Всё, что ему доверили. Всё, что было его оружием и его тайной. Лика достала из складок платья небольшое зеркальце в серебряной оправе. Она приложила его к первому листку и что-то пробормотала. Зеркало вспыхнуло тусклым синим светом, и текст с бумаги стал перетекать на его поверхность, копируясь с идеальной точностью. Страница за страницей. Украденная мудрость. Преданное доверие. Закончив, Лика аккуратно сложила оригиналы и положила их обратно в тайник. Всё должно выглядеть так, как будто ничего не произошло. Потом посмотрела на Илью. Выражение на её лице было странным. Не злобным, но и не торжествующим. Скорее… жалостливым. — Увы, — сказала она почти искренне. — Ты мог быть полезен. Но ты слишком опасен и слишком уж непредсказуем. Таких, как ты, Сиверов, либо ломают, либо убирают. Лика наклонилась к Илье. Губы почти коснулись его уха. — Они придут за тобой, Сиверов. Не за артефактами и за знаниями. За тобой лично. Потому что ты видишь ткань. Они боятся, что однажды ты распустишь её до конца. Девушка выпрямилась, поправив платье. На лице Ветрогон снова появилась привычная, легкомысленная улыбка. Маска была возвращена на своё место. — Ну всё. Моя миссия завершена. Токсины выведутся через тридцать минут. Постарайся не сойти с ума до этого. Бывай! Лика вышла, закрыв за собой дверь. Последнее, что увидел Илья, — её силуэт, растворяющийся в сумраке коридора. Он остался один. В тишине. В неподвижности. В кромешной тьме окончательного предательства. Илья лежал и смотрел в потолок. Слёз не было. Не могло быть. Была только всепоглощающая, леденящая ярость. Ярость, которой не было выхода. Она копилась внутри, кипела, разрывая на части и не находя выхода. Он ненавидел её. Ненавидел Каспара. Ненавидел Дома. Ненавидел весь этот мир, который принимал его дар только чтобы использовать. Минуты тянулись мучительно долго. Он слышал каждый шорох за дверью, каждый выкрик вдали, каждый удар своего одинокого, преданного сердца. Илья был пленником в собственном теле. Гробом для своего разума. И тогда он услышал это. Сначала издалека, потом всё ближе. Низкий, зловещий гул колоколов. Непраздничный перезвон. Набат. Тревога для всего города. Звон был другим. Не таким, как в Коллегии, а более отчаянным. Более… голодным. Сиверов осознал. Это непростое нападение Безымянных. Это было что-то большее. Что-то, к чему его предательство имело прямое отношение. Информация, которую только что украли, уже использовалась. Враги предпочитали не ждать. Илья лежал и представлял, как по улицам города бежит ужас. Он воображал тени, сползающие со стен, панику на рынках, крики людей. И ничего не мог поделать. Абсолютно. Это было хуже любой боли. Хуже любого унижения. Осознание беспомощности, когда мир вокруг рушится по твоей вине. Из-за твоего доверия и слабости. Сиверов почти физически ощущал, как городская ткань клятв даёт ещё одну микротрещину. Кто-то не выполнит поставку из-за паники, кто-то сорвёт платёж, кто-то в страхе нарушит присягу. Каждое такое «не исполнил» — капля в кормушку той самой гнили, что шевелилась в стекле у Хрисанфа. Безымянным не нужно нападать — им достаточно ждать, пока люди сами нагородят обещаний, которые не смогут выполнить. Внутри Ильи что-то сломалось. С грохотом. Последняя преграда, удерживавшая прежнее «я» — испуганного юношу с рынка. Она рухнула, и свободное место начало заполнять нечто новое. Тёмное, холодное и беспощадное. Сиверов дал себе клятву. Не магическую. Личную. Если он выживет. Если он снова сможет пошевелить рукой, то больше никогда не будет доверять. Никому. Он найдёт их всех. Лику. Каспара. Дом Тени. Дом Монеты. И заставит заплатить. Не по их правилам. По своим. Постепенно, мучительно медленно, чувства начали возвращаться. Сначала — жуткое, колющее ощущение тысяч иголок. Потом — слабый, едва заметный контроль над мышцами. Он смог пошевелить больши́м пальцем. Потом кистью. А набат всё звонил, наполняя ночь предчувствием конца. Илья медленно, с титаническим усилием, поднял почти бесчувственную ладонь и посмотрел на неё. Затем медленно сжал пальцы в кулак. Слабый, дрожащий, но кулак. Он только что перешёл на другую сторону. Со стороны жертвы — на сторону охотника.