Холод отверженных

Тишина в гостиной была такой густой, что ею можно было подавиться. Гук стоял, прислонившись к косяку, и смотрел, как Тэхён надевает куртку. Этот ритуал собирания на работу — в десять вечера — был самым болезненным из всего. Он был наглядным доказательством, что здесь, в этом доме, Тэхёну невыносимо. Отчаяние, тихое и липкое, подступило к горлу. Оно было сильнее страха, сильнее гордости. Гук почувствовал, как его ноги сами понесли его вперед. Он подошел сзади, когда Тэхён наклонялся за ключами, и просто прижался лбом к его спине, в пространство между лопатками. Вдохнул его старый, знакомый запах — кожа, металл, чуть бензина. Зажмурился, пытаясь найти в нем ту самую, родную ноту, которая всегда означала «дом». Тэхён замер. На секунду его спина, всегда такая прямая и надежная, показалась Гуку податливой. Он почувствовал, как под ладонью дрогнули мускулы. Сердце Гука екнуло с безумной надеждой. И тогда он сделал это. Обнял его сзади, прижался губами к воротнику куртки, к оголенному участку шеи над ним. Это был не поцелуй, а молчаливая мольба, жест белого флага, последняя попытка достучаться. Тэхён резко выпрямился. Его движение было не грубым, а... отстраненным. Как будто он сбрасывал с себя назойливого котенка. Он развернулся, и Гук увидел его лицо. Не злость. Не ненависть. А то самое, невыносимое ледяное отчуждение. И легкую, едва уловимую брезгливость в напряженных ноздрях. — Не надо, — тихо сказал Тэхён, и его голос прозвучал устало и окончательно. Этого было достаточно. Эти два слова, произнесенные без эмоций, сломали в Гуке последний рубеж. Вся боль, все унижения, все ночи, проведенные в одиночестве, поднялись комом в горле и вырвались наружу. Но не истерикой, а тихим, беззвучным на первый взгляд выдохом, который, однако, прозвучал громче любого крика. — Хорошо, — прошептал Гук, и его голос вдруг стал странно ровным. Он отступил на шаг, очертив между ними невидимую, но непреодолимую границу. — Ладно. Я понял. Все понял. Я больше не буду тебя мучить. Тэхён смотрел на него, не двигаясь. — Я хочу развода, — сказал Гук, и в этих словах не было ни капли сомнения. Только леденящая, исчерпывающая ясность. — Я не могу больше так жить. Просто... не могу. Лицо Тэхёна не изменилось. Казалось, он не осознал смысла произнесенного. Он просто стоял и смотрел сквозь Гука, будто тот уже стал призраком. Потом, медленно, он повернулся, дошел до двери и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, вежливым щелчком. Не хлопнула. Именно щелкнула. Как будто закрывая последнюю страницу. Гук не подошел к окну. Он не побежал за ним. Он остался стоять посреди прихожей, слушая, как заводится мотор его машины. Звук был привычным, утробным. А потом этот звук сорвался с места, резко и нервно, и быстро растворился в ночи. Он так и не подошел к окну. Он просто стоял и смотрел на дверь, за которой только что исчезла его жизнь. А через полчаса зазвонил телефон. Ночь была лунная, но шёл снег. Такое разве бывает? Подумал Тэхён вдавив педаль газа в пол. Он убегал от этого чужого запаха на его, его черт побери муже!!! Он не мог простить измену, он убегал от себя. От боли, что выворачивала его наизнанку он убегал, а луна преследовала его, слепя в зеркало заднего вида, а в лобовое стекло бил снег. Метель в лунную ночь. Его последнюю ночь.