6
1 октября 2025 г., 11:17
Цзышу вляпался носками в натёкшую из незакрытого окна лужу и затормозил. Голова трещала, а глаза резало так, будто сизый свет всё ещё не отпустившего дождь неба лазером прожигал не сетчатку даже, а что-то гораздо глубже.
Мозги?
Мозги, сваленные в кучу и кем-то вчера отмудоханные, не признавали кухню. Разбитую тарелку, лежащий на боку посеред прохода стул, сваленную вместе с сахарницей скатерть. Спасибо — сахара в ней давно не водилось — пустую. Но всё же. Но…
Но что здесь вчера произошло?
Ранним утром хлопнула дверь, а от Гусёны остался слабый запах духов и платочек — розовое на розовом, нежное и шёлковое. Чжоу Цзышу трогал его пальцами снова и снова. Трогать платочек было приятно. Почти так же, как обнимать тёплое тело и дышать в надушенную шею.
Цзышу поднял клеёнку, упорно игнорируя прострелы в спине и голове, застелил кое-как стол и приладил платочек на край. Пальцы, лишившись игрушки, потёрли левое ухо — била девчонка как надо, до сих пор горит. Почти так же горело пересохшее горло, сводило желудок непохмельным, а удушливо-совестливым чувством. И губы пекло. Они успели даже больше, чем руки: прошлись по влажной от дождя коже щёк, нырнули под подбородок, обласкали шею, попробовали покатые худые плечи. К моменту, когда замершая Гусёна очнулась и вмазала, почти добрались до груди.
Обнимались они до или после этих поцелуев, Чжоу Цзышу не помнил. Время сместилось вместе с реальностью, и важными остались только крепкие, пусть и маленькие, очень тёплые руки. Они сжимали и гладили — с недевичьей силой. Утешали.
Цзышу легко бы поверил, что всё ему приснилось: ночная вылазка, драка, Гусёна на его диване. Но вот же — платочек. И стыд, и разгром.
Оставив печальную кухню, Чжоу Цзышу вернулся к дивану. Картинка в голове местами задваивалась и никак не давала себя рассмотреть. Он перетряхнул простыни, на которых спала Гу Сян, пытаясь отыскать хоть что-нибудь заплывшими глазами. Принялся шарить под диваном, только потом вспоминая, что резинок у него не было. Но… вдруг? Задержав дыхание, полез в трусы. Ни засохшей спермы, ни других следов не нашёл — только несвежее тело.
Облегчение свалилось на плечи бетонной плитой, голова закружилась, и Чжоу Цзышу осел прямо на пол. Вдавил пальцы в виски до того, что в глазах окончательно потемнело. Не видеть. Не видеть, не слышать, не чувствовать. И от боли — не думать. Хаос будто наконец-то вырвался из него самого — огромный, неуправляемый, сотканный из горечи и острых осколков будущего.
Цинь Хуайчжан говорил ему, что Цзышу заново родился. Говорил, что ничего по-настоящему не потеряно, что он справится, что впереди целая жизнь. А Чжоу Цзышу, лежа на растяжке, мутный от опиатов, не понимал тогда. Не понимал и сейчас. Не чувствовал ничего, кроме бесконечного разочарования и стыда. Знал только, что живёт теперь взаймы, что это он — он, он, он! — должен лежать на аппаратах без возможности проснуться. Он — никому не нужный, никем не оплаканный. Разрушающий всё, к чему прикасается, обезображенный изнутри в такое мясо, что просто не способен эту гниль в себе сдержать.
Не Цзюсяо. Он.
