9
1 октября 2025 г., 11:22
Руки Кэсина потянули Цзышу на себя требовательно, бескомпромиссно, и он впечатался грудью в грудь. Между ними ещё оставались майка и рубашка, но это уже не имело никакого значения. На самом деле, в тот момент, когда хозяин комнаты вошёл, бросая сумку с тихим вздохом — устало, тяжело, — остальной мир сместился, оставляя их. И вот — ночь, длинные тени и жётые полоски фонарного света, смятое покрывало, горячий выдох у уха.
Чжоу Цзышу успел только рот приоткрыть — то ли в попытке продышаться, то ли — что-то сказать. Кажется, надо было что-то сказать. Нельзя же так. Вломился в квартиру, хозяйничал почти месяц, занял спальню…
Вэнь Кэсину, похоже, было совершенно всё равно на то, как Цзышу дрочил на его простынях, обугливаясь изнутри. Вэнь Кэсину — можно. Он заместил воздух собственным дыханием, сминая губы Цзышу. Так, будто между ними всё уже случилось. Нежности в этом не было и капли — Вэнь целовал исступленно, жадно проталкивал язык, широко открывал свой умопомрачительный рот, заставляя Цзышу открываться тоже. Затылок запекло, и Чжоу Цзышу, подчиняясь тянущей за волосы руке, подставился сильнее. Щеку обожгло горячим и влажным. Вэнь уткнулся носом куда-то под ухо, дышал сбито, шумно, но волосы не отпускал.
Как собственные руки оказались на чужих плечах, Чжоу Цзышу не понял. Вэнь Кэсин мелко дрожал — едва заметно, будто изнутри рвалось что-то. Или это дрожь Цзышу переходила на него? И Цзышу сжал плечи, не думая о том, с какой это делает силой. Огладил, ловя приступ головокружения от того, как это приятно — держать Вэнь Кэсина в собственных руках. Чувствовать крепкие, напряженные мышцы, дышать запахом пота и дыма, собирая языком с губ остатки чужой слюны. Слушать всем телом биение его сердца, делясь в ответ собственным.
— А Сюй…
От хриплого шёпота у Цзышу потянуло в паху, и он сжал Кэсина крепче, дёрнул рубашку до треска, оголяя кожу. Какая же узкая у него оказалась талия. Цзышу трогал широко открытыми ладонями и с каждым движением натурально дурел. Собственная кожа горела, грубая майка тёрла соски, ткань трусов натянулась, раздражая возбуждённый член, но даже это казалось единственно возможным сейчас. Необходимым.
Они дышали открытыми ртами, как собаки, рука Кэсина в волосах сместилась, царапнула затылок, лаская.
— А-а-а Сю-ю-юй...
Стон ожёг кожу шеи, заставляя покрыться мелкими мурашками, а в следующий момент Чжоу Цзышу выгнуло. Вэнь Кэсин не только дышал, как собака, он так же кусал, проходясь языком и кусая ещё и ещё — больно, остро, сладко. Цзышу хватанулся за рубашку, потянул.
— Блять. Блять, блять, блять… С-с-сука.
Кэсин засмеялся, хрипло и горячо выдыхая, плечи заходили ходуном.
— Что ржёшь, снимай эту поебень!..
Цзышу звучал лихорадочно, и собственный шумный шёпот выбивал остатки соображения. А Вэнь Кэсин отлепился от него, упираясь рукой под ключицу. Кондиционированный воздух показался ледяным, да и слишком много между ними вдруг осталось этого воздуха. Что-то в животе Чжоу Цзышу бултыхнулось, холодя до паники. Нет. Нет, нет! Куда?! Он попытался вернуть себе горячее тело, но рука держала крепко, а Вэнь Кэсин, слегка наклонив голову, смотрел исподлобья и, кажется, пытался восстановить дыхание. И это — когда Цзышу горел прямо здесь, перед ним, заживо?
Тогда Чжоу Цзышу оттолкнулся сам и, поймав тёмный напряжённый взгляд, одним движением стянул майку, невольно прогибаясь в спине и вытягивая руки. Кадык Вэнь Кэсина дёрнулся, и у Цзышу кончик языка закололо от желания коснуться.
— А Сю, постой, — в хриплый голос прорвались новые, неуловимо-просящие нотки, и у Чжоу Цзышу поджались яйца. Он даже не подозревал, что его тело способно выделывать такие штуки, а вот же. — Мне в душ надо, я с дороги, грязный…
Да, тот был с дороги. Пах чем-то техническим вроде машинного масла, сидел в мятой их общими стараниями рубашке. Растрёпанный и красивый до того, что у Чжоу Цзышу стягивало за грудиной, а стояк и не думал спадать. Оторваться он не мог, остаться без Кэсина — с одним собой — в этой широченной кровати, ожидая чего-то, о чём начитался уже, замучив поисковик, конечно, но… Отпустить Кэсина означало начать думать о всём не сказанном, а Чжоу Цзышу не хотел этого. Просто не способен был, не сейчас.
Он мотнул головой и лёгким движением — боец, хуле — перехватил и руки Кэсина, и контроль. Тот, несмотря на свой высокий рост, словно ничего не весил, и упал на кровать спиной, распахивая рот и глаза — удивленно, чтобы в следующий момент зажмурить их и, закусив губу, чуть не отправить сознание Чжоу Цзышу в нокаут.
— Похуй.
Цзышу оседлал его бёдра, притёрся пахом и сам чуть не застонал от того, как — вот как, оказывается! — это ощущалось. У Кэсина крепко стояло, грубый джинсовый шов давил, голова кружилась, а руки Цзышу уже расстёгивали на рубашке пуговицу за пуговицей. Уверенно — адреналин, бешеное возбуждение, бухающее в груди сердце. С таким телом Чжоу Цзышу умел управляться лучше всего. Арена, постель — есть ли разница?
Разница была.
В том, как Вэнь Кэсин посмотрел на Чжоу Цзышу из-под опущенных ресниц, скользнул взглядом по рукам, будто погладил, ожёг им голую грудь, задержался на губах, трогая языком собственные, добрался до глаз и после секундного замешательства сдался. Легко — будто это ему ничего не стоило. Откинулся, выставляя длинную шею, расслабился под руками Цзышу весь, только дышал тяжело.
Цзышу замер, любуясь. В распахнутой, мерцающей в неровном свете белой рубашке с дрожащим животом, суховатый и жилистый, Кэсин вызывал желание его сожрать, не меньше. Взять, присвоить, упихать за рёбра, чтобы унять это горячее, тянущее, лихорадочное. Цзышу замер, не зная, что делать дальше, потому что всего — и желания, и прорезавшейся нежности — оказалось слишком.
Кэсин приподнялся на локтях, выпутался из рукавов, будто стриптиз танцевал — как умудрился, в таком-то положении? Упал снова, протянул руку, погладил своими невозможными пальцами запястье Цзышу и обхватил крепко, но теперь без лишней грубости.
— Иди ко мне.
Чжоу Цзышу подался вперёд так, будто только это и делал. Обхватил ладонями лицо Кэсина, погладил, потянулся губами — и оказался на спине, придавленный крепким телом. В поцелуях Вэнь Кэсина пряталась улыбка. Наверняка та самая — лукавая, невозможная, которую оставалось только стирать букетом в ебало. Или собирать губами, толкаться языком, открывать рот навстречу и стонать мать его так, как никогда прежде не стонал. Потому что заткнуть Цзышу сейчас смогла бы только полноценная асфиксия.
Вэнь Кэсин точно знал, что ему делать. Сжал ладонями бока очень правильно, развёл ноги коленом, приподнялся затем только, чтобы освободить их обоих от белья — кое-как приспустив собственные штаны, до неловкости нелепо и оттого почему-то очень горячо. А потом двигался, двигался, двигался, заставляя Цзышу толкаться в ответ. Тянуть за отросшие с прошлой встречи волосы, подставляться под короткие укусы и скулить, кончая.
