Божественная трагедия

*** Свет зелёного фонаря быстро захватывал темноту, открывая больше видимости. Открывшееся взору пугало до дрожи в поджилках. Бронзового, болотного цвета густое небо и чернота вод впереди. Кисельные волны набегали на ступни, смачивали низ брючин. Вода прибывала. Голова Освальда закружилась от простора, который освещал единственный фонарь, закреплённый на носу крохотной деревянной шлюпки, что появилась прямо перед ним. Он повернул голову на Эда, безмолвно вопрошая: неужели нам предстоит преодолеть бескрайний океан на этой посудине? - Я буду с тобой, - успокоил Эдвард, помогая забраться внутрь. Ни вёсел, ни мотора, только две узкие скамьи. Стоило мужчинам расположиться на своих местах, лодка сама собой тронулась в путь. С небес обрушился дождь, плотной стеной перекрывая обзор и путая направление. Освальд крутил головой, пытаясь понять куда их несёт течением. Эдвард снова взялся за свою папочку, которой, казалось, не могло навредить ничто - ни огонь, ни вода, ни кислота. Облизнув губы, Освальд резко скривился. - Фу, это не вода! - воскликнул он, глядя на свои руки. Ладони, попавшие под ливень, покрывала склизкая субстанция, склеивая тонкими нитками пальцы и затекая за шиворот пиджака. - Продукты гниения органического происхождения, - вставил ремарку Эдвард. - Здесь тебе предстоит искупить грех чревоугодия. - Любить вкусное поесть тоже грех? - возмутился Освальд и тут же пригнул голову, потому что прямо над их головами раздался громоподобный лай. Звук проносился эхом над водами, впитывался в каждую каплю той дряни, что падала с небес и рождал животный ужас. Освальд громко вскрикнул, инстинктивно замельтешил в поисках места, куда можно было бы забиться, хоть под ту же лавку. Эдвард схватил его за руку и покачал головой. - Нельзя, - сказал он. - Цербер не любит, когда от его песни бегут. - Песнь? Это не песнь! - закричал Освальд, пытаясь вырвать руку из хватки, но та стала только сильнее. - Он не укусит тебя, Освальд, просто слушай. И смотри, - он ткнул пальцем за борт, указывая на то, что дрейфовало по поверхности. Расширившимися глазами Освальд наблюдал, как вода за бортом вздыбливается пупырями, что становились всё чётче, пока не стало различимо - со дна океана поднимаются трупы. Вздувшиеся, зелёно-серые в свете фонаря, с глазами на выкат. Они были обнажены. Мужчины и женщины. С сухими конечностями, с рёбрами и ключицами выступающими острыми, набухшими обрубками, с непомерно раздувшимися животами. Черепа были обтянуты рыхлой кожей, которая трескалась, показывая наружу тухлое мясо. Не выдержав накопившихся газов, животы лопались, вышвыривая в воздух зловонные ручьи гноя. Часть попала на руки Освальда, и он с отвращением понял, что это то же, что льётся на него с небес. - Кто они? - хрипло, от того, что не мог сделать лишний вдох, спросил он. Смрад стоял такой, что каждый клочок кислорода казался отравой. Запах въедался в кожу, волосы, проникал сквозь ноздри и поры, разносился по крови, заменяя живые ткани трупными. - Это всё, что ты съел за свою жизнь. Все те, кого ты убил ради еды, - монотонно пояснил Эд. Его словно бы ничего и не смущало. - Ты разве не чувствуешь запаха? - Освальд боролся с тошнотой так упорно, словно ему было чем тошнить. - Я же работал в морге, привык. Воняет и правда жутко, - улыбнулся Эд. Освальд с отвращением заметил, как часть жижи попала на его губы, свисла тонкой струйкой с нижней. Его всё ещё всего трясло от страха, Цербер завывал в небесах, наполняя ужасом, который гнал его прочь, но бежать было некуда. Руками он вцепился в скамейку под собой и прикрыл глаза, пытаясь понять, как пережить этот отвратительный уровень. - Признаю, признаю, признаю, - прошептал он быстро, как мантру, жмурясь до боли. Но ничего не случилось. Дождь не прекратился, грохот не стал тише, а сердце не отпустило. Он жалобно всхлипнул и сжался, скрючился в три погибели. Зубы у него мелко и противно постукивали. - Давай, Эд, пожалуйста, я всё признаю, - умоляюще попросил он, не размыкая век, ожидая, что тот снова начнёт зачитывать его грехи. - Прости, Освальд, тут я бессилен, - ответил Эд. Освальд распахнул глаза, задохнулся от хлынувшей от злобы. - Значит ты тоже! Тоже за них? За мои мучения!? - он пытался понять, почему его проводник вдруг перешёл на другую сторону. Эд наклонился к нему ближе, всё его лицо было покрыто слизью, а очки заляпаны, и он их снял, чтобы посмотреть Освальду в глаза, впиваясь пальцами в дрожащие плечи. - Я за тебя, всегда за тебя, Освальд, - отчеканил он. - Но здесь всё по-другому. Тут не достаточно просто признать, ты должен пройти этот путь, и тогда очистишься. - Как? Сколько мне его идти? - По человеческим меркам неделю, по меркам души - вечность, - огорошил сложным ответом Эд. Освальд выдохнул через рот, сдувая с губ ошмётки дождя. - Я не протяну. - Протянешь. Ты не можешь умереть, потому что твоё тело уже мертво, но будешь страдать, как живой, - погладила его по щеке нежная и жалостливая ладонь. Глаза Освальда закатились ввысь, уже не прячась от смрадного водопада, не прячась от лая, что как гул медных труб дробил барабанные перепонки. Он заглянул в чёрное, как смоль, небо, оглядел бескрайний океан трупов, и сморщился, внутренне начиная ненавидеть себя за неуёмность аппетитов. - Ладно, - слипшимися губами сказал он. - Вечность - всего ничего, страдали и дольше, - подбодрив себя таким образом, он попытался устроиться на маленькой и неудобной скамеечке с максимальным комфортом. Стиснул пальцами собственные колени и прикрыл глаза. Непрекращающийся дождь из отходов, завывания адского пса и постукивание трупов, да плеск волн о борт шлюпки, со временем даже начали успокаивать. Позволили Освальду войти в неглубокий транс, и он даже усомнился, в этом ли состоит его наказание. Позволил себе улыбнуться, растягивая на губах вязкие капли. Не тут-то было. Некое ощущение заставило его напрячься. Живот скрутило жгутом, там, где желудок, и медленно завозилось. Он испугался, распахнул глаза, тут же встречаясь с изучающим взглядом из-под очков. - Началось? - сочувственно спросил Эдвард, наклонив голову к правому плечу. Освальд прислушался к ощущению, что становилось всё настойчивей. - Что началось? - позволив проникнуть панике в голос, уточнил он. - Голод, - коротко ответил Эд. - Твоё наказание. Желудок Освальда ответил за него сам. Громко заворчал, скрутился туже, а Освальд вскрикнул и машинально обхватил себя руками, впиваясь пальцами в ткань пиджака. Болезненное давление нарастало, трансформируясь в бездонную дыру, кислота подкатила к горлу. Он приоткрыл рот, вдыхая затхлый воздух. Приступ пригнул его грудью к коленям, вырывая из горла тяжкий стон. - Больно.. Эд, мне очень больно! Что делать? - еле выдавливая слова проскулил он, чувствуя на языке вкус мёртвого дождя. От этого вкуса его скрутило ещё большим спазмом. - Освальд, - Эд присел перед ним. - Посмотри на меня, - и, с полным сожаления взглядом, донёс злую истину. - Осталось шесть с половиной дней. Ты выдержишь. - Нет! - Ты выдержишь, - пальцы жёстко впились в щёку. - Ты не можешь умереть и пройдёшь этот путь до конца. Я буду с тобой. - Но тебе не больно.., - зло выплюнул Освальд, по лицу его текли слёзы. Эд повернул голову к небу. - Больно, но не так как тебе. Освальд стиснул зубы и зашипел, пытаясь не упасть в пучину отчаяния, грозившую затопить его разум. На мгновение он представил, как прыгает за борт, закрывает глаза, не пытаясь вдохнуть ничего, кроме ошмётков гнили и воды. Это была бы самая жалкая смерть, но гордость отошла на второй план, истерзанное тело молило о финале. Он тонет, падает на дно, а потом поднимается на поверхность, раздутый и безмолвный, с вытаращенными шарами глаз. Дрейфует среди таких же, распадающихся на тлен, плывёт по бесконечному океану.. Вдруг смысл слов Эдварда пробился сквозь пучину боли, и он на секунду забыл о спазмах, терзающих желудок. Поднял лицо и открыл глаза. - Ты сказал, что тебе больно? - ошарашенно уточнил он. Эдвард поджал губы и издал непонятный звук. - Являясь некоторой частью тебя, конечно, не полностью, но всё же, наши с тобой души так плотно переплетены, что часть твоей боли я забираю тоже. Я же не только твой проводник, - немного вымученно улыбнулся он. Освальд посмотрел на его живот, оттуда заурчало. - То есть.., - Освальд пытался подобрать слова. - Как тебе удаётся терпеть? - Я всегда был терпеливей, - добродушно усмехнулся Эд. - Но всё же, как я ранее сказал, тебе больнее, чем мне, - брови сложились сочувственным домиком. Этот Эдвард Нигма был так добр к Освальду, каким никогда не был Эдвард Нигма настоящий. Освальду стало горько. Когда-то он мечтал, чтобы его Эд снова смотрел на него как во времена мэрии - тогда его глаза пылали восхищением и уважением. Но он никогда не думал, что будет чувствовать, а что если Эд будет смотреть на него так: с искренним сочувствием, добротой и почти нежностью. Сердце защемило так сильно, что на мгновение ощущение яда в его пищеводе потерялось. Он удостоился симпатии только от ненастоящего Эда, только умерев и попав в Ад. Вот какой была цена за любовь Загадочника для Пингвина. Слёзы вновь пробили оборону ресниц, и Эд, будто услышав эти мысли, приблизился к его лицу. - Но я всё ещё не только часть тебя, но и часть его. Мне жаль, что этой его части довелось познакомиться с тобой в таких условиях, - наклонившись ещё ближе, он быстро притянул его к своей груди и тут же отстранил, оставив задыхающегося Освальда, всё ещё держащегося за живот, задыхаться теперь от накативших чувств. Подавив судороги горла, он поднял лицо и выдавил улыбку мученика, послав её умильному лицу. - Ладно, Эд, вечность с тобой ещё никогда не была такой мучительной. Но я рад, что я здесь не один, - выдавил он и опустил голову в колени, потому что страшный голод продолжил терзать его внутренности огнём, выжигая последние попытки говорить. Время текло, закручивалось протуберанцами в темноте укрытия век. Пытка оставалась пыткой, и длилась она бесконечно долго, но Освальд только сжимал челюсти сильнее, до хруста, до зубной крошки на языке, и продолжал терпеть. Он знал, что этому придёт конец, и пережидал, вспоминая моменты унижений, которые довелось ему пережить при жизни. Ему хватало терпения сносить насмешки и таскать зонт Фиш Муни, ему хватало терпения ходить со сломанной в нескольких местах ногой, ему хватало терпения вынашивать месть, и здесь он обязан был дотерпеть. Терпеть и дышать, считая вдох за вдохом. Количество вдохов уже перевалило за десяток тысяч, но он упрямо не желал сдаваться, сгорбившись на своей скамеечке и только изредка всхлипывая, когда вспоминал как ломились от яств его столы. Даже живя в одиночестве, Пингвин продолжал каждый приём обставлять так, словно это фуршет на десять человек. Вдруг ему показалось это таким глупым, таким расточительным и бесполезным, что в голову сама собой втекла мысль. Грешен. Слово укололо ярким лучом, осознанием собственной ущербности, от того, как он едой пытался закрыть пустоту внутри себя. Он понял, что боль, которую он испытывает сейчас - всё та же, как та, которую он испытывал на протяжении жизни, но тогда ему удавалось забить эту ненасытную пучину прорвой еды. Пронзённый признанием, Освальд отнял руки от живота и выпрямился на скамейке. Небо немного рассеялось. Стало оливково-гнилым, но больше не чёрным, позволяя видеть больше. Гнилостный дождь перестал. Он огляделся и увидел то, что заставило его заорать в голос. - Эд! - он начал тыкать рукой в ту же сторону, куда неслась их шлюпка. Эдвард обернулся, но остался абсолютно спокоен. - Это..?! - Освальд цокнул зубами. - Цербер, - пояснил Эд, ни капли не заботясь. Лицо его за время их путешествия, стало более худым, щёки иссушились, а скулы стали острее. Освальд посмотрел на свои кисти - он тоже исхудал, притронулся к лицу и почувствовал кости, обтянутые кожей. Но больше всего его пугало не это. Их шлюпку тащило течением прямо к исполинскому псу, что расположился лёжа на животе и опустив три уродливых морды в воду. Всеми тремя мордами тот с упоением лакал из океана, время от времени раскусывая попадающиеся ему в пасть тела, лопающиеся смрадными всплесками, как ягоды. Лопатки ходили под облезлой шерстью, лапы были размером с колонны, а когти в человеческий рост. Глаза, прикрытые серыми веками, иногда распахивались и были подобны горящим иллюминаторам в самолёте. Зрелище очаровывало и ужасало. Вот-вот они подберутся к суше и попадут в одну из трёх пастей чудища. Цербер поглотит их вместе с лодкой, раскусит с хрустом, как куриное крылышко. - Это конец? - спросил Освальд, вмиг позабыв о том, что не может умереть второй раз. Его так измотали страдания, что он уже не мог здраво мыслить и хотел только ответа. Любого. Даже если этот ответ убьёт его снова. Эдвард покачал головой, волосы его подсохли от бурой жижи и слиплись грязными сосульками. - Мы близки к концу этапа, но не пути, - ответил он. Освальд просто кивнул головой, успокоившись, и глядя на то, как они подплывают к берегу. В последнее мгновение, когда он видел уже над собой раскрывшуюся пасть, острые клыки и учуял самый жаркий смрад, какой когда-либо чуял в своей жизни, лодка резко свернула и пристала к берегу поодаль от Цербера. Синхронно подняв морды и издав последний громоподобный вопль, Цербер оттолкнулся лапами от земли и нырнул в океан, окунаясь в него с головами и хвостом, и только последний всплеск оставил огромный зелёный пузырь на поверхности, лопнув с глухим треском. Мужчины выбрались на шаткий берег, поддерживая друг друга за руки. Берег тот был скорее кочкой посредь болота, чем настоящим островом. Метров на пять расстилалось подобие пляжа, состоящего из плотной, жухлой ряски, стоять на ней было неудобно, нужно было постоянно удерживать равновесие, чтобы не повалиться на колени. Дальше, от берега шла темнота частых, но невысоких деревьев. Деревья переплетались кривыми ветвями, образуя плотный забор, напоминающий клубок застывших змей, с редкими, длинными и гладкими листьями, как плети плачущих ив. Решив, что они должны пройти через этот лес, Освальд крутил головой и искал прогалину, в которую можно было бы протиснуться. Но такой не находилось, слишком плотно срослись деревья, будто древние трупы, в вечных объятиях закостенелых конечностей. - Что дальше? Как нам туда пройти? - потерявший терпение Освальд, повернулся к Эду. - Нам не надо туда, - ответил тот, указывая на лес. - Просто жди. - Чего ждать? - Освальду хватило сил на долю ярости. - Я итак уже.. О! Из темноты чащи, на уровне ниже пояса, высунулась маленькая худая ручка. Она скользнула по стеблям, нащупывая проход и просунулась дальше, за ней показалась вторая. Тихий, обессиленный голос прошептал, но шёпот этот был слышен, будто над самым ухом. - Я хочу есть, - он просил так слёзно, а ручка была такой худой и исцарапанной, что сердце любого могло разорваться от жалости, но Освальд только опешил. - Что? Кто это? - Эд промолчал, а ребёнок продолжал звать, так и не показавшись полностью. Между ветвей мелькнула и спряталась худая коленная чашечка, а голос снова позвал. - Я так хочу есть, помогите, - хныкал ребёнок. - Я должен его накормить? Но у нас ничего.., - Освальд снова не смог договорить, его перебил Эдвард. - Посмотри в кармане брюк, - попросил он. Освальд засунул руку в карман, который вдруг стал немного тяжелее, чем был до этого. Костюм давно высох и сидел твёрдой коркой на его теле, склеенный высохшей слизью. В кармане обнаружилось что-то продолговатое, зашуршала обёртка, когда Освальд вытянул это и поднёс к своим глазам. Шоколадный батончик. Глаза его алчно сверкнули, а слюна брызнула из-под языка, живот скрутило новой судорогой. Это то, что ему требовалось сейчас больше всего. То, за что он отдал бы всё на свете, это была его награда за вечность, проведённую в невыносимых муках, пальцы задрожали, когда он попытался разорвать упаковку. Но голос из-за деревьев снова позвал его. - Пожалуйста, сэр, - худые пальчики безнадёжно схватили воздух. - Я так хочу есть. Освальд замер, глядя на Эда, но тот отвернул лицо. Он попытался поймать его выражение в волнообразных зелёных подтёках света, но тот упорно уворачивался и не желал на него смотреть, сжав руки в кулаки. Это разозлило Освальда. Для чего ему попутчик, если принимать судьбоносные решения нужно самому? Брать ответственность за собственные действия, подсказал внутренний голос, и он опешил, как сильно его разум предавал сам себя. Но он всё ещё искал поддержки, поэтому неверным языком, который еле ворочался от скопившейся слюны, рискуя обронить капли, спросил. - Я должен отдать ему это? - Эд снова промолчал. Освальд задумался. Он глядел на батончик и думал, как сильно ему хочется его съесть, и вдруг вспомнил времена Карантина. Сотрудник, работающий на его фабрике, упал в голодный обморок. Мистер Пенн пытался облагоразумить Пингвина, но тот сказал: я не могу дать им то, чего у меня нет. В те дни он не просто лукавил, он нагло врал, зная, что все знают, что он врёт. Он ел прямо перед измождёнными лицами, кормил своего пса, но продолжал говорить, что не может ничем помочь. Он упивался собственной безнаказанностью просто ради забавы. И ещё, просто потому что не хотел делиться. Позже он узнал, что участь голодной смерти постигла некоторых его работников, что стало отправной точкой, когда остальные совершили предательство, сбежав в Убежище. Сглотнув солёный ком слюны, Освальд сжал челюсти. Рука так и тянулась засунуть батончик в рот, проглотить в один укус. Он уже чувствовал сладость на своём языке, орешки и шоколад, тягучую нугу, которую потом будет слизывать с зубов. Это было так заманчиво, и никто не мог его поддержать в этом или остановить. Он и сейчас мог безнаказанно последовать своему желанию. Эдвард молчал. Ребёнок за деревьями тоже молчал, только тихо и изредка всхлипывал. - К чёрту, - рявкнул Освальд, вкладывая в эту фразу всю свою силу воли и поспешил, спотыкаясь на ряске, к зарослям деревьев. Не глядя он впихнул в маленькую руку батончик и быстро отдёрнул свою, потому что алчность тут же залила его глаза, и он еле подавил позыв отобрать угощение обратно. Обессилев, он повалился прямо рядом с деревьями, сел на землю и ткнулся лицом в ладони, чувствуя только тяжкую ношу сделанного выбора. Позади раздалось шуршание, а на его плечо легла чья-то рука. - Спасибо, - сказал детский голос, Освальд мотнул головой, мол, уйди, не желая смотреть на ребёнка. Тот не отстал, сел на землю рядом. - Я рад, что ты прошёл этот путь. И даю тебе благословение идти дальше. Освальд резко повернул голову, решив, что если уж отдал ребёнку свою еду, то не обязан выслушивать его благословения и имеет право даже прикрикнуть на него, прогнать, чтобы не мешал проживать собственные страдания, но слова так и не вылетели из его открывшегося рта. Почти издевательская улыбка рассекала детское лицо, но он точно знал - это игра. Он сам научился этой улыбке и сам получал за неё тумаки. Чёрные вихрастые волосы сидели смешной шапкой на большой голове, серые глаза смотрели из-под густых ресниц, а горбатый нос походил на клюв птички. Изношенный свитер был перешит заплатками на локтях, карман спортивных шорт висел на честном слове. Мальчишка прикусил губы, сдерживаясь от смеха. А потом приглашающе протянул руку, поднимаясь на ноги. - Тебе пора дальше, - сказал он, и Освальд не смог не подчиниться. Он принял приглашение, позволив мальчишке вести себя за руку. В лесной чаще вдруг появилась дверь, уже привычная, деревянная. Эдвард уже ждал его рядом. - Прости, - шепнул он. - Я не имею права влиять на твой выбор. Малыш Освальд прав, нам пора идти, - и потрепал мальчугана по голове. Малыш Освальд сам схватился за ручку двери и распахнул её перед мужчинами. За нею снова колыхалась плотная темнота. *** "После смерти Нигмы, Пингвин совсем с катушек слетел", с особым паническим замиранием шепталось подполье. И то был не высокопарный оборот - итак жестокий, непредсказуемый Пингвин, стал особенно остро реагировать на вещи, которые не укладывались в картину "ублажать всеми доступными способами". Попасть под горячую руку стало проще простого - достаточно не предугадать, что появление именно твоей рожи сегодня его разозлит. При этом действовал он с особым, беспощадным холодом, молча подставляя лицо под брызги крови очередной случайной жертвы. Если под рукой не было кинжала, подходил любой подручный предмет. Однажды, он убил человека чайной ложкой, и после этого инцидента Пингвина начал бояться каждый. Даже Джим Гордон относился к нему с некоторой долей пиетета, опасаясь, что набравшийся силы и власти, тот разнесёт Готэм в клочки. И никакой Бэтмен им не поможет. В душе же Пингвина, более недоступной никому, разгуливали хищные стервятники, поджимая окоченевшие ото льда, сковавшего его сердце, лапы. Гнев поглощал всё сильнее, стискивал душу в тиски, и ничто не могло помочь высвободить растущую ярость. Пока в один день ему не принесли добрую весть. - Мы поймали их, - коротко постучавшись, заглянул в кабинет наёмник. Пингвин удержал улыбку торжества за зубами и откинулся на спинку кресла, сложив руки на выпирающем животике. - Сколько? - вкрадчиво, с подбирающейся к горлу жаждой, уточнил он. - Трое трупы, четвёртый в подвале, - чуть поджал губы мужчина. - Босс, они очень сопротивлялись, - быстро дополнил он. Наёмник не знал, какая последует реакция на то, что при поимке они убили большую часть банды, что была на месте преступления в ночь смерти Нигмы. Но, кажется, его босса такой расклад вполне удовлетворил. Тонкий рот растянулся в длинной улыбке. - Крейн? - слащаво уточнил Пингвин. Наёмник окончательно задёргался, заметался взглядом по кабинету, ища глазами, каким предметом его сегодня забьют до смерти. - Не нашли, он хорошо прячется, босс, - выдавил он, подавив дрожь в коленях. - Хорошо прячется, - поджал губы уточкой Пингвин, а потом хохотнул и взмахнул рукой. - Ладно! До него доберёмся позже, так ведь? - игриво подмигнул он, а наёмник судорожно закивал головой и чуть попятился назад. - А сейчас время хорошо повеселиться, - подскочил с завидной резвостью для упитанного калеки Пингвин и галантно подхватил свою трость. - Пойду развеюсь, - постучал он ладошкой по плечу подчинённого, протискиваясь в дверной проход. В глазах его сверкала такая тьма, что наёмнику стало ещё жутче. Стервятники в душе закружили радостный хоровод в ожидании пищи, изголодавшись по самому вкусному для них блюду. Тому, что обычно подаётся холодным. *** Полумрак и подвальная сырость не смутили Пингвина. Спустившись по откосной лестнице вниз, насвистывая под нос весёлый мотивчик, он вдохнул полной грудью и с предвкушением потёр ладони. - А вот и ты, - воскликнул с такой радостью, будто встретил долгожданного гостя. В некоторой степени так оно и было. - Как себя чувствуешь? - он подошёл к подвешенному за запястья мужчине и потрепал его по щеке, заставляя взглянуть на себя. Короткий ёжик седых волос. Морщины в уголках глаз, мелкие, похожие были у Эда, вспомнил Пингвин, и его окатило изнутри жаркой ненавистью, засвербило в горле. Но он сдержался и успокоил свои руки. Не так быстро. Сегодня ничего не будет быстро, осадил сам себя он. Начинающие темнеть, натёртые верёвкой запястья напряглись, пленник пошевелил пальцами и посмотрел прямо в жаждущее лицо. - Бывало и лучше, - попытался бравировать он, но осёкся увидев, каким взглядом на него смотрит Пингвин. Тот миролюбиво улыбнулся, сдвинув брови к переносице. - Вернёмся к этому вопросу через пару часов, - с пугающим энтузиазмом сообщил он и оглянулся в поисках вспомогательных предметов. Столик нашёлся рядом, заблаговременно приготовленный его людьми, которые уже научились читать мысли своего босса. - Пингвин.., - сглотнув комок в горле позвал пленник. - Я не виноват, - он видел, как тот насвистывая себе под нос перебирает предметы, слышал, как жестяно постукивает металл о металл. Услышав последнюю фразу, тот медленно обернулся. И один этот неспешный оборот стоил пленнику примерно вечности адских мучений. - Да ну? - с настораживающей задумчивостью уточнил Пингвин, поджав подбородок к груди. - К этому вопросу мы тоже вернёмся позже, а сейчас я позволю тебе не разговаривать, - он деловито подошёл к пленнику и попытался надеть на него распорку для рта. Тот, конечно, сопротивлялся. Сжал зубы, не желая сдаваться так просто. Тогда Пингвин издал неоднозначное хмыканье и одним движением просунул лезвие кинжала между его зубов. Зубы хрустнули, кровь из порезанных уголков губ потекла по подбородку, и пленнику с воплем пришлось разжать челюсти, в которые встала металлическая распорка, а ловкие пальцы закрепили её одним движением на затылке. Слюна потекла, смешиваясь с кровью и измарала обнажённый торс. Глаза наполнились слезами. - Я позволю тебе не разговаривать, но кричать можно, - кровожадно улыбнулся Пингвин и снова подошёл к нему, примеряясь щипцами. Раньше Пингвин уже мстил и не раз. За мать, за отца, за себя - каждая его месть была яростной, полноводной. Но сейчас он наслаждался, медленно растягивал пытку, буквально откусывая от своего пленника по кусочку. Непродолжительное время спустя на месте, где когда-то были соски - зияли кровавые раны. За ними ошмётками упали мочки ушей. Следом на пол отправился кончик носа. Пленник орал и извивался под потолком, как пойманная муха, но не мог уйти от металлических щипцов, которые разделывали его наживую. Крик быстро ушёл в сипение - порвались голосовые связки, но он продолжал захлёбываться слюной и протяжно выть. Зубы ломались о распорку, а тело превращалось в разобранный пазл под ногами Пингвина. Когда на полу скопилась лужа крови, Пингвину надоело баловаться с щипцами. Он медленно отошёл и откинул ненужный боле инструмент на столик, примеряясь взглядом к другим предметам, и выбрал шило. - Нет-нет, - задумчиво посмотрел он на остриё. - Так не пойдёт, - горелка, пшикнув газом, загорелась, и он, сначала лишив пленника распорки, несколько осколков зубов посыпались на пол, отошёл, чтобы нагреть инструмент докрасна. - Пока мы ждём, - мелодично растягивая слова, сказал он. - Вернёмся к вопросу о том, кто в чём виноват. Спрашивать как ты себя чувствуешь не стану, итак понятно, - хмыкнул он. - Пингвин, - имя вылетело скомкано и с кровавой слюной. - Отпусти меня, я.. - Молчать! - рявкнул Пингвин, за мгновение впадая в ярость, но также быстро оправился и огорчённо покачал головой. - Прости за эту вспышку. Нервы ни к чёрту, - наигранно деликатно попросил он. - Сначала я хочу кое-что сказать, а потом, если у тебя останутся вопросы или.., - он снова визгливо и коротко хохотнул. - Размышления. Сможешь ими поделиться. Если сможешь, - многообещающе закончил он, подходя с раскалённым шилом к пленнику. В воздухе запахло жареными отбивными, и новый вопль, откуда столько силы то в нём осталось, удивился Пингвин, разорвал воцарившуюся на пару секунд тишину. Заставляя шипеть, испаряющимися жидкостями тело, шило погрузилось в район пупка по самую рукоятку и осталось там. - Не волнуйся, - пообещал Пингвин. - У меня их ещё много, - и вернулся к столу, нагревая следующий предмет. - А пока я тебе расскажу, кто на самом деле виноват. Виноват Джонатан Крейн, ведь именно он создал оружие, которое убило Эда, - на мгновение в его глазах потемнело. - И ты, конечно, не виноват. Ты только исполнял приказ, возможно, даже не ты прыснул ему этой дрянью в лицо, но.., - он многозначительно поднял взгляд на пленника, на лице которого блестели яркие ручьи пота. - Трое твоих товарищей убиты, Крейна, как видишь, - он обвёл рукой подвал. - Здесь нет. А я очень, - в два шага приблизившись и схватив пальцами за затылок, в самые губы прошептал ему Пингвин. - Очень изголодался по хорошей мести, - холодные губы небрежным поцелуем приложились к мокрой, солёной щеке, а затем острый и длинный предмет вошёл между седьмым и восьмым рёбрами. Пингвин повторил движение, пожирая взглядом исказившееся лицо мученика. Сторонний наблюдатель заметил бы, что у него встал. Пингвину же и смотреть не нужно было, он чувствовал себя возбуждённым до предела. Будь его душа менее искушённой, он бы даже трахнул своего пленника. Но он был на пике, и мольбы плоти не имели значения. Всё его тело пронзала восхитительная энергия, высвобождая ярость и боль, выплёскиваясь наружу в каждом новом проникновении следующего острого предмета в тело пленника. Почти сексуальный акт. Почти любовь. Проникающие движения и энергия, крики и пот. Не эти ли реакции сопутствуют любовным утехам? Выебать весь мир - вот чего хотел Пингвин, и после смерти Эда он хотел этого так сильно, как только был способен желать. Подчинить себе всё движимое и недвижимое, забрать и единолично распоряжаться жизнями, вот чего он жаждал. Жадность пожирала его изнутри, и он продолжал пытки, пока не раздел пленника до мышц и сухожилий, пока не закончились предметы, которыми можно было пытать. Уже под конец он разрезал путы, и тот упал ему под ноги. Добивая ногами, прыгая на размозженных костях, он почувствовал, как ярость отпустила, когда он проломил чужой череп до самого мозга, подарив, наконец, освобождение от адских пыток. Подвал и сам Пингвин выглядели ужасающе - всё в ошмётках крови и мяса, осколках зубов и костей, зато теперь он чувствовал себя превосходно, приятно обессиленным. Он чувствовал, что выебал этот мир так жёстко, как тот того заслуживал. Когда он поднялся из подвала, только и нашёлся, что махнуть рукой двоим наёмникам, что сторожили вход, мол, приберите там. Сам он проследовал прямиком в ванную комнату, включил краны на полную, и заперся на три часа. А потом ещё сутки проспал в своей огромной кровати, впервые за много месяцев без сновидений. С того дня характер его поумерился, и люди смогли вздохнуть свободней, но каждый понимал - смерть Эдварда Нигмы изменила Пингвина безвозвратно и никакая месть не поможет повернуть время вспять. Но он хотя бы немного успокоился и принялся, наконец, за дела. Со всей своей скурпулёзностью продумывая план, как захватить Готэм. А дальше - и целую планету. В любом случае, и это признали все, месть повлияла на криминального босса благотворно, даже Гордон выдохнул, не подозревая, что готовит на будущее Пингвин.