Божественная трагедия

*** Его рвало долго, без остановки. Толстая струя вырывалась наружу, выворачивая органы наизнанку. Слёзы брызгали с уголков век и струились по щекам - такие же густые, с запахом метана и ила. Когда это кончилось, Освальд едва смог удержаться на трясущихся руках, чтобы не упасть лицом в лужу. Пальцы покрывала болотная рвота, но он нашёл в себе силы сесть на пятки и утереть рукавом рот. Эдвард - чистый и нетронутый, стоял рядом. Освальд хотел было возмутиться, но заметил, как молниеносно чернота всасывается в кладку под его ногами и посмотрев на свои руки, понял - всё прошло. Снова, как и раньше. Каждый новый круг Ада уничтожал его, а после - воскрешал, будто Феникса, чтобы пустить по следующему кругу мучений. - Мы дома, - тихим суховеем прошелестели слова Эда. - Узнаёшь? - Готэм? - Освальд распахнул глаза, оглядывая мир вокруг. Да, это был Готэм, его город, но пустой и забытый, погруженный в сонное забвение, стреляющий тёмными прогалинами окон, лишь слабый ветер раздувал песчинки у самой земли. Солнце падало с неба жалкими цинковыми обрывками, не способное осветить ничего, кроме пустынных улиц. - Здесь начинается путь к глубинам, - заторможенно сказал Эд. - Теневой Готэм станет границей между грехами обычными и смертными. - То есть, будет ещё хуже? - С каждым разом, - подтверждение сомнений не могло успокоить, но Освальд всё-таки взял себя в руки и поднялся. Больше ему ничего не оставалось, кроме как последовать за Эдом, который уже начал неспешный путь в глубины теневого Готэма. - Спасибо, - он догнал и осторожно сжал длинные пальцы, быстро отпустил, боясь дискредитировать свой порыв. - Ты мог остаться там, так почему пошёл за мной? - эта мысль впилась в разум мучительной иглой. Эдвард уже несколько раз брал на себя часть тяжести его грехов и страдал от этого. Он мог всё остановить, бросить Освальда идти дальше самому, и настоящий Эд бы так скорее всего и сделал, болезненно отозвались в памяти моменты прошлого, в которых всё так и происходило. Лёгкая улыбка расцвела на губах его попутчика. - Ты думаешь о том, что мне несвойственно брать часть тягот на себя, - он задорно прикусил нижнюю губу. - Но я всё-таки не совсем он. Как видишь, я даже не разделён, - он развёл руками и вокруг будто бы стало немного светлее. Освальд впервые за всё время искренне рассмеялся. - Как я мог забыть про великого Загадочника, - шутливо хлопнул он себя по лбу ладошкой. - Ты всегда считал его цельным, - тепло отозвался Эд. - Разделение происходило только в его сознании, - он махнул рукой в воздухе, а потом резко нагнулся к уху Освальда. - Флегий - премерзкий тип. Я был согласен на то, чтобы меня скорее сожрали жертвы твоей ярости, чем мотаться с ним по болотам на лодке. - Разве это не освободило бы тебя? - вдруг остановился, озадаченный догадкой Освальд. - Освободило от чего? Я не грешная душа, так что, я бы просто исчез, - сказал Эд, и эти слова мигом рассеяли всё тепло и свет. - Так что, пока я иду с тобой - я уверен, что существую. Возможно, это я должен сказать тебе спасибо. Освальд не ответил. Он, конечно, не считал, что Эдвард должен быть ему благодарен. Но мысль о том, что в конце пути он потеряет и этого Эда, засела глубоко внутри глубокой занозой. Пока они шли всё дальше по знакомым улицам, казавшимся совсем чужими, он старался оставить эту занозу на потом. Впереди, судя по всему, их ожидало ещё как минимум три уровня, во время прохождения которых Освальд возможно сможет придумать, как забрать Эда с собой, куда бы он после отпущения грехов не попал. Но он точно решил для себя, что не оставит его. И ни Господь Бог, ни сам Сатана его не остановят. Мысль придала сил, и он тайком кинул взгляд на Эдварда, шагающего рядом. Каким бы странным суррогатным существом тот не был, внешне он оставался таким же, на вкус Освальда, сногсшибательно красивым, нежным и колючим одновременно. Поймав знакомый прямой взгляд карих глаз, он даже немного сбился с темпа и пару раз хлопнул ртом, но ничего не сказал. Эд тихо, на грани слышимости усмехнулся. И Освальд подумал, что молчаливые насмешки от Эда - точно что-то вытащенное из общего эгрегора, а не его собственная любовь к этой дурной черте. Звук их шагов в тишине теневого Готэма отдавался раскатистым эхо. Медленно, но верно они подходили к Готэмской ратуше, которая смотрела на площадь, развалившуюся перед ней, как на своё дитя. Фонари не горели, но скупой сумрак позволил увидеть то, что разительно отличало Готэм, который знал Освальд, от того места, куда он попал. Стоило ему ступить на площадь, как место преобразилось. Вдруг стало многолюдно, но то носились не люди - серые тени мелькали по улицам, крыльцу мэрии и близлежащим домам. Отдалённо они напоминали человеческие фигуры, но так фрактально исходились на дисперсию, так растягивались и сжимались, что сложно было вычленить их пол, возраст или какие-то отличительные черты. Танец теней происходил в полной тишине, а прямо посредине площади стоял гигантский монумент. Ботинки его были размером с добрый минивэн, расставленные чуть криво ноги поднимались столбами в небо. Освальд задрал голову вверх и увидел полы пиджака, выточенные из иссиня-чёрного мрамора, руку отставленную в сторону и трость, которую эта рука сжимала. Вторая висела вдоль бедра. Ещё выше: острый нос, клочья уложенных в небо волос, выпирающая челюсть. Это был он сам. Освальд Кобблпот. Пингвин. Так было написано на табличке, стоящей рядом с постаментом. Тени вдруг ринулись к центру и сгустились у подножия, стали более угадывающимися в движениях. Туман клубился и разлеплялся на отдельные фигуры, а те в свою очередь падали ниц перед пьедесталом. - Кто они? Что здесь происходит? - у Освальда противно заныло под ложечкой. Эд как всегда услужливо пришёл ему на помощь. - Это продукты твоей гордыни, твои тайные греховные желания, ты же жаждал поклонения, не так ли? - он резко повернулся к Освальду и на лицо его упала внезапная острая тень. Освальд сжался под этим взглядом, машинально отступая на полшага назад. - Ты ведь желал, чтобы все перед тобой поклонялись?.. ..Маленький гнусный человек, который хотел одного - чтобы обидчики упали перед ним на колени. Сколько душ ты положил на пьедестал своей гордыни? Напуганный мальчишка, над которым смеялись дети и взрослые. Хромой, низкий, некрасивый. Пингвин, пингвин, кричали они тебе вслед. И вместо того, чтобы перерасти это, ты решил, что должен утереть нос каждому. Это был уже не голос Эдварда. Освальд и не заметил, как говорящий оказался где-то сверху, под самыми небесами, а над головой статуи закружились тени, скрадывая плотной массой детали костюма и черты лица. Голос продолжал грохотать, накатывать, падая с небес валунами, сама статуя говорила с ним. ..Ты хотел стать выше всех, перепрыгнуть через головы, пробежаться по костям, устроить пляски на трупах. Ты хотел большего, чем мог получить, чем заслуживал. Озлобленный гнусный человечек. Все они погибли из-за тебя. Твоя мать погибла из-за твоей гордыни, ты положил туда и труп своего отца, и доверие своего возлюбленного, кости людей, что считали тебя своим другом. ..Ты только и делал, что подпитывал гордыню. Хотел возвыситься не просто над человеком и городом, не просто над Землёй, а над самим Создателем. Подобно фигурам на доске, ты переставлял людей как пешки. Ты считал себя лучше остальных, умнее, достойней. Твоя гордыня погубила всех, кого ты знал. Но хуже всего - гордыня погубила тебя. Последние слова отозвались криком, беспощадно обрушиваясь на повинную голову. Освальд ненавидел этот голос, который напомнил ему обо всём, что глодало его на протяжении жизни. О недооценённости, о предвзятости, о отвращении на лицах людей. - Это несправедливо! - крикнул он, потрясая кулаком в воздухе, адресуя вопль серому солнцу. - Они сами виноваты, я пытался выжить! - в ответ с неба упал громогласный хохот, и ему вдруг страшно захотелось убить кого-нибудь прямо сейчас. Заколоть или задушить, истерзать чужое тело. Но он стоял на месте и продолжал, объятый гневом, кричать что-то неразборчивое, проклиная статую, мир, город и людей. Пока не почувствовал, что его обнимают за плечи. Он вскинул голову, со взглядом, полным ярости, и увидел лицо Эда. Снисходительно мягкотелое, разочарованное, и от этого выражения весь его пыл разом потух. - Ты не сможешь пройти, если не признаешь, - с грустью в голосе сказал Эд. Освальд снова разозлился. - Да что они вообще могут знать? Они не были на моём месте! Я отказываюсь, - он вырвался из хватки, хромоного отскакал на пару шагов и встал напротив, прожигая Эдварда гневным взглядом. - Никто не был ни на чьём месте, - Эд выставил руки ладонями вперёд. - Но сейчас нам нужно идти дальше. Может быть после Зеркального коридора, ты поменяешь своё мнение. - Зеркального что? - скривил губы в гримасе Освальд. Звучало, как дешёвая обманка. Эд только махнул рукой за его спину. Освальд обернулся, крутанувшись на пятках, и замер. Статуя с площади исчезла, словно её и не было, тени лениво мерцали по самым краям зданий, а от центра, где стоял ранее постамент, открылся проход с зеркальными стенами. - Я должен туда войти? - с сомнением спросил Освальд. Ответ был итак ясен. - Да, - просто ответил Эд. - И чем быстрее, тем лучше. Наше время не вечно. Освальд насупился, сжал кулаки, пытаясь унять детскую обиду, и сгорбившись поспешил ко входу коридора. Чем быстрее он туда зайдёт, чтобы по своей воле вытерпеть очередные адские муки, тем быстрее закончится этот дурацкий уровень и они перейдут на следующий, который, к слову, также не обещал ничего хорошего. Он мысленно пытался вспомнить, что там было в священных писаниях про грехи и предугадать следующую тематику его мучений, но как назло ничего не шло в голову. При жизни Пингвин не очень-то много читал. А святые писания и подавно. Кто ж знал, что это может однажды понадобиться. *** Зеркальные стены сомкнулись за спинами путников. Яркий свет ослепил глаза, множественно отражаясь от зеркал. Под ногами, единственным островком, напоминающим о внешнем мире, была всё та же городская кладка. Сначала отражения в зеркалах оставались непримечательными. Двое мужчин. Один в классическом костюме с высоким стоячим воротником, слегка прихрамывающий и всклокоченный, но вполне ещё молодой. Второй - Эд. Освальд немного опешил, много лет он не видел себя таким. Не только его костюм "за жизнью" был со времён мэрства, сам Освальд был из тех далёких времён. Сколько ему тогда было лет, попытался навскидку прикинуть он. - Тридцать два, - бросил клейкий взгляд Эд, а у Освальда по лицу пробежала судорога. - Ты что, ещё и мысли мои читать умеешь? - воскликнул он, возмущённо глядя через отражение. Высокая и тоже очень молодая фигура, в костюме среднего клерка покачнулась и разбилась мелким хихиканьем, Эд согнулся в поясе и смеялся секунд тридцать, а потом выпрямился, снял очки и утёр уголки глаз. - Нет, просто у тебя всё на лице написано, - успокоил он. А Освальд разобиделся ещё сильнее. - Вообще-то, - поднял он палец в воздух, но осёкся. Только что он был готов высказать Эдварду всё, что думает про его глупые насмешки и даже опровергнуть, что он думал о своём возрасте, но отражение в одной из зеркальных стен перед ним начало меняться. Оно покрылось рябью, и сквозь рябь эту начал проглядываться силуэт. - Нет, нет, нет, нет, нет.., - зачастил Освальд, разглядев, кто материализовался в отражении. В руках Эда снова оказалась та отвратительная, мерзкая папочка, которую Освальд бы с огромным удовольствием сжёг, а пепел рассеял. - Твоё первое убийство, - монотонно начал он, а Освальд смотрел на силуэт, который проявлялся всё чётче. Он как бы парил над землёй, ноги покачивались в воздухе. - Точнее, доведение до самоубийства. Тебе было слишком трудно принять тот факт, что учитель биологии заставлял тебя переписывать контрольные. Ты был слишком уверен в своей правоте и чтобы прекратить, как ты называл "тратить время на идиотские исправления", ты сообщил в полицию, что видел его в постели со своей одноклассницей. Мисс Мерси было достаточно того, что ты пообещал ей интересную игру и двадцатку в придачу, - силуэт стал чётко очерченным, и Освальд увидел, как выпучены у мужчины в зеркале глаза. Он дрыгал ногами и держался за шею, которую крепко схватила петля. - Учитель не выдержал позора, - закончил Эд, а Освальд вдруг ощутил удушье. Что-то схватило его шею до слышимого хруста гортани и потянуло вверх. Две минуты его тело билось в агонии, он не устоял на ногах и повалился на землю, извиваясь, подобно ужу на сковороде. Он дёргал ногами, а под веками плыли красные всполохи. Глаза полезли из орбит, капилляры лопнули под страшным давлением. Освальд захрипел, царапая пальцами горло, в глазах потемнело, а гортань хрустнула и продавилась, последним ударом щёлкнул позвоночник. На мгновение стало темно, и он даже успел расслабиться, но тут же знакомая сила вытянула его обратно. - Чёрт, - он слишком сильно вдохнул, тем самым устроив себе недолгую гипервентиляцию. Не поднимаясь на ноги, он обернулся на звук. Плач. Фигура маленькой девочки материализовывалась в другом зеркале, она стояла на коленях, а над ней двое и позади, совсем маленькой далёкой тенью - хромой ребёнок. - Она лишь хотела подружиться. Три года спокойной учёбы и сравнительного уважения, вот сколько стоила её жизнь, - Эдвард понизил голос, чтобы было хорошо слышно, о чём толкуют силуэты в отражении. - Покажи сиськи, маленькая шлюшка, - раздался мальчишеский голос, и одна из фигур возвышающихся над девочкой протянула руку, хватая её за ворот платья. Последовал ещё более громкий плач, звуки борьбы и треск ткани. А затем смех. - Ты привёл её, куда тебе предложили. Заманил. Теперь не ты был изгоем, а новенькая.., - Эдов голос звучал, как набат. Освальд знал, что почувствует дальше, и закричал. Тело его вдруг потеряло под собой опору. Несколько секунд он свободно падал, летел вниз, а потом рухнул на твёрдое. Сломанные кости впились в плоть, позвоночник издал отвратительный хруст, а череп на затылке проломился, и он почувствовал, как через дыру вытекает его кровь. Он попытался закричать снова, он хотел молить, чтобы это закончилось, но секунда за секундной текли как вода, а темнота не наступала. - Она пролежала двенадцать минут, истекая кровью. У подножия заброшенного здания, - Эд стоял над ним, и последнее, что видел потухающим взглядом Освальд - его тёмные, как ночь, полные боли глаза. Звёзды глаз потухли, а потом его снова выкинуло в Зеркальный коридор. Вновь и вновь повторялся замкнутый круг. История, невыносимая боль, смерть, воскрешение. Освальд до этого момента даже не знал, сколько людей погибло из-за его гордыни. Он горел, как сгорало старое здание с бездомными, которое нужно было убрать, чтобы освободить место для ресторана. Тонул, но не как в день на Пирсе, а как тот парень из клуба Муни, что метил на его место. Дёргался в агонии удушья множество раз как те, по чьим костям он поднимался. Его желудок разъедал яд. Кости ломались снова и снова. Голова разлеталась на мелкие осколки от выстрела, роняя куски мозга на пол. Раз за разом. Некоторые смерти были быстрые, в других - он корчился минутами, часами. А потом произошло следующее. - Нет! Только не это, нет, Эд, останови их! - не помня себя, скулил Освальд, полными слёз глазами глядя на отражение женщины, что лежала в руках мужчины, склонённого над ней. Он медленно опускал её на пол спиной, а она гладила ладонью его впалую щёку. Освальда пронзила боль в спину, между рёбер вклинилось лезвие кинжала, и это была не самая страшная боль из всех, что он испытал, если говорить о физическом, но душа его одновременно сгорала и изнывала, а из горла вырывались рыдания. Он упал на спину и напоследок почувствовал, как лезвие было выдернуто из его спины, содрогнулся, и на этот раз умер тихо. Те мгновения, что он находился в темноте больше не были спокойными, он снова пережил тот день, но с иной стороны. Теперь он знал, что чувствовала его мать, когда её убили. Следующие часы пыток он воспринимал с покорным смирением. Наконец понимая, за что ему это. Ему было больно, моментами нестерпимо больно, но он только изредка всхлипывал, ощупывая языком разбитые до самых дёсен осколки зубов, слабо хрипел разорванными лёгкими, шептал слова прощения обгоревшими губами и принимал яд раз за разом, отдавшись в волю происходящего. Он знал, что виноват. Когда он вдруг обнаружил себя на полу коридора, приготовившись к очередной порции страданий, но те не пришли, то не сразу поверил. Освальд закрыл глаза, ожидая, что вот-вот на него что-то упадёт или его потащит и раздавит, или что-то ещё, что угодно. Но ничего не происходило. - С тебя хватит, - услышал он и открыл глаза, лёжа на спине. Эдвард возвышался над ним с протянутой рукой, чтобы помочь подняться. Недоверчиво он принял помощь. Тело снова стало здоровым и свежим, но на душе было так паршиво, что он поймал себя на мысли, что готов испытать ещё больше боли. Когда ему было больно - он не чувствовал холодного металла в спине. Темнота и спокойствие больше не доставляли удовольствия, он мотал головой и смотрел под ноги, не решаясь поднять взгляд. - Ты молодец, Освальд. Ты справился, теперь нам остался последний шаг. Обещаю, тебе станет легче, - утешал его Эдвард, поглаживая по плечам. Освальд хлюпнул носом и поднял глаза. - Зачем? - его веки припухли слезами, а рот кривой галочкой смотрел уголками вниз. Эд умильно склонил голову. - Ты теперь свободный человек, - губы Освальда изогнулись в мрачной улыбке, да-да, где-то он это уже слышал. Эд снова решил толкнуть свою любимую речь. Но как и в прошлый раз, несмотря на все протесты сердца, разум Освальда доверился разуму Эдварда, и он тяжело вздохнув, огляделся, даже не удивившись.. Они стояли посреди могил. Серое Готэмское кладбище с крестами, постаментами и дорогими склепами, с цветами живыми и пластиковыми, с деревьями, гнущими свои ветви к земле. Не хватало только дождя. - Ладно, - сказал Освальд с трудом глотая горький комок. - Какой там последний шаг? Эдвард в ответ как-то ненормально улыбнулся, напоминая собой того Эда, который звал себя Загадочником, и театрально махнул рукой в сторону одной из свежих могил. Тон, с которым были сказаны следующие слова поверг Освальда в ужас. Он бы никогда не поверил, что такое можно произнести радостным тоном, но Эд это сделал. - Очищение огнём, - сильным толчком в грудь он толкнул Освальда в грудь. Тот запнулся на самом краю свежей могилы, раскрытыми от ужаса глазами, глядя на Эдварда, который, не убирая со своего лица широченную улыбку, алчно смотрел в ответ. Край земли осыпался вниз, пятки соскользнули и, неловко взмахнув руками в воздухе, Освальд спиной вниз полетел в яму. Его тут же объяло пламенем. Волосы, ресницы и брови, даже маленькие волоски на тыльных сторонах кистей зашипели, издавая мерзкий запах скотобойни. Кожа сморщилась, глаза со страшным хлопком плеснули солёной жидкостью, и зрение Освальда пропало. Этот огонь жёг сильнее, чем настоящий, сильнее, чем то, что он испытывал ранее, он проникал до мозга костей, забирался дальше, глубже. Сердце в буквальном смысле горело, а сосуды лопались, брызгая раскалённой кровью. А потом боль погасла. Освальд сгорел до тла, не оставив после себя даже пепла, став ничем. Не было тоски и боли, не было воспоминаний и мыслей, только одно единственное слово: свободен. Не существовало времени, и если бы Освальд мог, он бы улыбнулся, его аморфное ничто растеклось от облегчения и не чувствовало больше ничего, лишь наслаждение ничем. Вдруг Освальд обнаружил, что у него есть щёки, потому что по этим самым щекам дважды хлопнула чья-то ладонь. Он заворчал и удивлённо понял, что у него есть рот, и судя по всему, уши. Потому что он услышал. - Освальд, вставай, - плечо тоже оказалось на месте, потому что его за него потрясли. - Освальд! - знакомая раздражённая нотка в голосе заставила открыть глаза. Освальд улыбнулся. Рядом с ним сидел Эд, а вокруг была плотная темнота. Эда он мог разглядеть, потому что тело его светилось, как фонарик. Он бросил взгляд на своё тело и понял, что светится тоже. Лёгкий голубоватый флёр исходил от кожи, позволяя рассмотреть, что на полметра вокруг нет ничего опасного. Чувство облегчения заставило страх убраться подальше, и Освальд выдохнул. - Больше не будет этапов лимба, - вдруг омрачился Эд. - Мы слишком глубоко. Будет только хуже. - Знаю, - с блаженной улыбкой ответил Освальд, ловя последние мгновение спокойствия. И тут Эдвард совершил то, из-за чего грешная душа Освальда, если бы была способна на это, вознеслась, а тело, если бы оно было, улетело обратно в Ад. - Но я буду с тобой, - сказал он, взяв его кисть в свою руку, и подул на ещё помнящие недавние ожоги пальцы, а потом на мгновение приложился к ним губами с горечью сложившейся складочками между бровей. Темнота словно разгорелась чуточку сильнее, но больше уже не казалась такой пустой. *** Матушка, подарившая бесконечное количество любви своему единственному сыну, подарила ему также диссонанс, что опрокинул его душу в смертный грех. Нельзя, конечно, обвинять одинокую замкнутую женщину в слишком сильной любви к чаду, ведь у этого чада и от природы были своеобразные наклонности. Гертруда считала эти наклонности скорее даром, чем проклятием, и с радостью подкармливала их: ты у меня самый красивый, самый умный, самый способный мальчик, они все просто завидуют тебе, они и мизинца твоего не достойны. Добавкой к вечным монологам про то, как Освальд хорош собой, шли рассказы о том, как сама Гертруда по юности избавлялась от обидчиков. До последнего вздоха Освальд считал маму ангелом, поэтому благо, что он не узнал правды. Душа её так и не смогла вознестись в небо, ведь и сама была чёрной, порочной. Кроме любви к сыну в ней не было ничего, за что распахиваются райские врата. Только насильственная и несправедливая гибель спасла душу Гертруды, сделав одним из незримых теней в царстве мёртвых, без памяти о прошлой жизни и без каких-то ни было страстей. Так что волноваться о том, что Гертруда Капельпут горит адским пламенем также не стоит, её история была просто стёрта вместе с ней после гибели. Последние годы Пингвин матушку не вспоминал, не вспоминал он и отца, забыл и о Мартине после их последней встречи, об Эдварде он запретил себе думать в принципе. С той самой поездки в Метрополис, он полностью отстранился и взрастил в себе единственную цель - стремление к полной власти. Ожесточённость и озлобленность стали столпами Пингвина, ибо он понимал: он должен взять всё или не выживет. Не в метафорическом плане взять, а ВЗЯТЬ в свои руки. Он больше не хотел только Готэм, ему этого было недостаточно. Он хотел весь мир. План был не слишком отчётливым, но он был, и для свершения этого плана он знакомился с десятками учёных со всего мира, избавлялся от тех, кого считал шарлатанами, пока не отобрал когорту избранных. В далёкой Австралии был отстроен бункер для Пингвина, его команды, наёмников и группы богачей, что взялись спонсировать будущие свершения. Вскоре оружие было создано, и Пингвина ничто не смогло бы остановить, но как раз четыре с половиной года после смерти Эдварда Нигмы спустя, произошло Заражение. Дикий вирус, распространяемый электронными устройствами, ввёрг планету в хаос. Уравнение Анти-Жизни оказалось не просто досадной помехой - оно порушило всё запланированное. Пингвина и группу его приспешников спасло то, что на момент Заражения те находились в австралийском бункере, обсуждая покорение мира вот-вот на днях. Не произойди Заражения, произошёл бы Пингвин, и никто бы не смог его остановить. Планы пришлось менять на ходу и искать иной выход из ситуации. Хотя ему даже в каком-то смысле был на руку новый расклад, особенно, когда герои погибли, а их дети улетели на другую планету. Тогда он взялся за разработку новой стратегии.. Ещё пять лет плодотворной работы, и свежее орудие блестело под стёклами специальных капсул. В условиях апокалипсиса было сложно работать с размахом, поэтому разработка затянулась, но вот она - армия Эмейзо, андроиды, работающие на искусственном интеллекте, стройными рядами выстроились, ожидая приказа уничтожать. Приказ был отдан. Лишь одно маленькое событие, единственное предательство, и всему пришёл конец. Империя, власть, авторитет, выстроенные годами, разрушены одной фразой. Одним дерзким отказом подчиниться. - Я не причиню вреда Супермену, - сказал темнокожий наёмник, в чьих руках было оружие, способное убить сверхчеловека за считанные секунды. Единожды оступившись, привычно идя на поводу у своей гордыни, свято веря в свой непоколебимый авторитет, Пингвин оказался повержен..