Божественная трагедия

*** - Нам пора, - боязливо отнял руку Освальд. Поцелуй в костяшки смутил своей непосредственностью, лёгкое, почти фосфорное свечение припекало щёки теплом, губы сложились растерянной улыбкой. Эдвард согласно кивнул головой и успел только обернуться, как за его спиной сверкнули две точки глаз. Малюсенькие искорки разгорались, существо приближалось крадучись, а потом выпрямилось, и два оранжевых огонька зависли высоко над землёй. Темнота зарычала. - Бежим, - хрипло шепнул Эд, рывком вытягивая Освальда на ноги. Ветер опалил кончики ушей, и Освальд обнаружил, что послушно несётся вслед за Эдвардом, а тот тащит его за собой, как фантик на верёвочке. - Не оглядывайся, - попросил Эд, когда Освальд дёрнулся и сбавил темп. - Это страж. - Кого-то он мне напоминает, - шелохнулась мыслишка в задыхающемся сознании. Огромная фигура метрах в десяти от них тоже выделялась, но не свечением - она была чернее чёрного. Тяжёлым контрастом выступали звероподобные плечи, неестественно широкое для прямостоящего существа тело и пылающие золотом глаза на широкой голове, украшенной рогами. - Минотавр, - до боли дёрнул его Эд и добавил раздражённым тоном, чувствуя дрожь тела, передающуюся вибрацией в кости. - Я же сказал, не оглядывайся, - он сделал резкий рывок в сторону, потом в другую, и Освальд понял - Эд ведёт их по лабиринту памяти, как по карте. - Что я должен сделать? - воскликнул он, шаря по темноте взглядом, но не видел ничего, кроме свечения их собственных тел. - Ничего, - сквозь зубы прошипел Эд, делая ещё один головокружительный поворот, но немного позже положенного, и Освальд больно врезался плечом в каменную стену. - Нужно спуститься вниз, пока он нас не поймал. Иначе конец. - Ты же говорил, что Лимба больше не будет! - Освальд орал уже в полную глотку, пытаясь выпустить всю панику, что угнетала, давила каменной тяжестью изнутри. - Это не Лимб, не проверка, он.., - Эдвард сделал два резких выдоха, ноги заплетались. Пол резко дрогнул от сильного удара копытом и рыка, что становился всё ближе. - ...Он нас сожрёт, если не выберемся. - Нет, господи, - затараторил Освальд, упоминая имя бога всуе и даже не думая о том, что таким образом может сделать себе хуже. - Поднажми, мы почти.., - хватка стала сильнее, пальцы словно продирались сквозь кожу, впиваясь в кости, а длинные ноги бежали так быстро, что Освальд совсем потерял веру в то, что они выберутся, когда наконец заметил.. Темнота впереди расступалась, под ногами зашелестели какие-то мелкие острые камушки, их можно было почувствовать даже через подошву ботинок. На волосы осыпался мелкий песочек, скатываясь по лбу и щекам, застревая в ресницах. Освальд, запинаясь и путаясь в ногах, бежал, а существо позади рычало и уже слышно было зловонное дыхание, мускусный запах шерсти, жар раскалённого тела. Оглушительный топот огромных копыт заставлял землю под ногами и сердце в груди содрогаться, идти трещинами. Последним дыханием в спины и самым диким рёвом, мужчин вытолкнуло вперёд, на первый этаж лабиринта, протащило и с громким плеском окунуло мир в красную краску. Ослеплённый преследованием, Освальд только успел открыть рот, но не успел крикнуть. Они вместе с Эдом грохнулись коленями на землю. Освальд обернулся, автоматически прикрываясь руками, в носу всё ещё застрял запах зверя, он ещё чувствовал его лапы и зубы, впивающиеся в тело, и задрожал в предсмертной агонии. Но ничего не произошло, и он распахнул глаза. Прохода, из которого они только что вывалились, уже не было, не было и привычной двери, Минотавр исчез, будто мгновением назад не он настигал их с безумным звериным усердием. Вокруг было ядовито-красно, багрово и слепяще-ало. Растресканные земли бурого цвета распростёрлись как на ладони. В кровавом небе не было ни солнца, ни луны - только психически отравленный алый цвет. Небольшие пруды то тут то там вздувались кипящими пузырями, расплёскивались частыми лужами. Воздух был пропитан ржавым металлом, гнилостной сладостью и тяжёлым духом запёкшегося гемоглобина. - Это.., - Освальд неотрывно смотрел на кровь. Глаза его мерцали сталью древнего чувства. Кроме страха, ему не давало двинуться с места странное, извращённое упоение. - Твоя кровожадность, - тихо, будто птица воркнула, сказал Эд. Его глаза горели тем же грешным пламенем. В этом Освальд и Эдвард были похожи, они всегда оставались безжалостны, когда дело касалось расправы. Распробовав впервые, остановиться было уже невозможно. - Вся эта кровь, - голос Эда сел. - Твои личные жертвы, это их кровь. Освальд медленно повернул голову вбок. Там, далеко впереди разливался самый большой пруд, без видимого берега на дальней окраине. Было очень тепло, как в парилке, влажно и слякотно. Кровь была прекрасна. Липкий багрянец матово блестел, отбрасывая сочные блики. Густые потёки застывали и трескались коркой, по которой можно было ступать, слушая аппетитный хруст под ногами. Пруды пылали жизнью и смертью. - Нам предстоит его перейти, - понял Освальд, уже не чуя, как ноги сами стремятся к тому, самому большому пруду. Кипучая, подобно лаве, кровь манила его взгляд. Диссоциальные личности всегда заворожены кровопролитием, их к нему тянет, как мотыльков. Сейчас наследие Освальда, его сомнительное достояние, влекло его в свои объятия. Упасть, захлебнуться, испить до последней капли, почувствовать липкость между пальцев - жадность овладела им снова, и он шёл, не отрывая взгляда от мелких волн, пока не вскрикнул от неожиданности, опуская взгляд себе под ноги. - Она кипит, - прокомментировал очевидное Эд, нагибаясь над землёй и рассматривая собственное неверное отражение на мелководье. - Я уже понял, - буркнул Освальд. Пальцы на ногах и левую щиколотку обожгло, и теперь кожу под одеждой припекало. Мысли ворочались злые, беспощадные, жесточайшие, воспоминания зажигались лампочками. Под дружный цокот копыт к пруду вышли кентавры, терпеливо переступая на своих конечностях. В человеческих, но очень сильно покрытых шерстью руках, они держали большие луки, за спинами висели колчаны, а лица были мёртвыми и сморщенными, глаза пустыми. - Давай, - Эд поторопил Освальда, но тот не осмеливался снова ступить в пылающую бордовую жидкость. Он знал, что придётся претерпеть мучения, но до последнего не хотел поддаваться. Будто почувствовав заминку, кентавры с воздушным свистом подняли луки в небо, единым, синхронным движением вскинули стрелы. Сотни острых носиков устремились на Освальда, и он понял, что ему остались считанные секунды. - Это предупреждение, - стиснул его плечо Эд, и Освальд сделал первый шаг, кривя лицо от резкой горячей боли. - Ты должен пройти свой личный пруд Освальда Кобблпота. Ты повинен в каждой капле. Ненароком вспомнилась Изабелла, и Освальд стиснул зубы сильнее. Он ждал, что Эд не применёт возможностью напомнить ему об этом, но тот молчал и также медленно ступал рядом. Первая стрела пролетела со свистом мимо левого плеча и утонула. Освальд прибавил шаг. Пунцово чёрная лава быстро поднялась до колена, заставив застонать сквозь зубы. Ткань брюк моментально приварилась к ляжкам, а кровь поднималась всё выше - Освальд продвигался, красными лопнувшими капиллярами глаз освещая путь страданий, не чувствуя и не слыша ничего вокруг. Кожа его вздувалась обожжёнными буграми, вспенивалась пузырями, раскалённая лава пропекала до самой его сути. Он захрипел и остановился, когда зашёл так далеко, что кровь поднялась до кончиков сведённых судорогой губ. Следующая стрела не заставила себя ждать, с плеском упав совсем рядом. - Я не могу дальше, я не могу плыть, - прошептал Освальд, ощущая, как кожа сходит с тела под напором высокой температуры. - Надо, - голос Эда донёсся далеко-далеко, из-за пелены алой боли. - Флагетон не отпустит тебя, если не искупишь свои грехи. - Я не могу, - последним усилием крикнул Освальд. Стрелы падали в опасной близости, и тут он заметил, что в бушующем море плавает кто-то ещё. Существа, похожие на гончих псов, только до болезненности жилистые, плескали лапами по бордовой патоке, ничуть не смущаясь температуры кипения. Они хватали жёлтыми зубами в облезших до костей пастях стрелы и несли их к берегу, совершенно не обращая внимания на беглецов. - Псы уже чуют тебя, надо идти вперёд, - крикнул Эд и насильно толкнул его в спину, вызывая ярость, ещё более жгучую, чем до этого боль. - Они не просили себя убивать, - продолжал чеканить Эд, каждым толчком делая ещё больнее, но тем не менее, помогая Освальду продвигаться дальше. Скоро под ногами исчезло дно, но тело держалось на плаву. Освальд сделал ещё пару движений и вскинул лицо в небо. Силы покинули его. Над головой тоже была кровь, летели стаями сверкающих птиц стрелы и смыкалась железистая патока, обжигая лицо и волосы. Напоследок он запрокинул голову дальше, игнорируя боль, и увидел Эда - его волосы слиплись, кожа стала розовой, а очки полностью заляпались бурым. Он выглядел как скелет, обтянутый жизнью, угловатый и острый, безмолвный и безжизненный, его губы кривились и что-то говорили, но Освальд не слышал. В уши уже проникла раскалённая лава. Последний раз моргнув, Освальд расслабился и закрыл глаза, позволяя себе утонуть в собственном океане кровожадности. Тело его медленно, как во сне, пошло на дно. Он больше ничего не слышал и не видел, только кровь, что застлала весь его мир и его тело.. *** - Освальд, очнись, - первое, что услышал он, когда понял, что снова может слышать, и сделал пробный вдох. - Я умер? - еле разлепив губы, он задал самый глупый вопрос, который мог вообще задать и поймал на себе насыщенный тревогой взгляд. - Нет, - склонился над ним Эд. Глаза Освальда расширились, он почувствовал, как по левой щеке мягко прошлись подушечки пальцев. - Ты искупил грех кровожадности, ты свободен от него. Освальд приподнялся на локтях и мазнул усталым взглядом вокруг. Тёмно-зелёная листва зашелестела, подалась к нему, ветви обступивших их деревьев наклонились и прыснули свежестью. Но было в этой свежести не летнее успокоение, а нечто опасное, мрачное, и вокруг было темно, будто они оказались в глубоком ночном лесу. Ветерок тихо нашёптывал тоскливые мысли, тянул все силы из израненной души и навевал сравнения с могильной сыростью. Что-то не то происходило здесь с Освальдом. Он сжал траву под собой в кулак и вырвал пару пучков, стиснул пальцы ещё сильнее и поднёс к лицу, чтобы посмотреть. Свежие острые травинки порезали ладони до неприятного жжения. Вдруг ему захотелось больше жжения, на предплечьях зажглись старые шрамы, а тело вспомнило опиатную пьяность передозировки, подступила лёгкая тошнота. Эд взял его за кисти рук и присел напротив на корточки, заглядывая прямо в глаза. - Я отличаюсь от Эдварда Нигмы тем, что знаю больше, - Освальду показалось, что он никогда не видел такого взгляда у настоящего Эда. Заглянув чуть глубже, он понял, что там прячется, и отпрянул, судорожно кривя рот. - Не говори этого, - прошептал он так тихо, будто боялся, что его услышат, что его тайна будет раскрыта. В бледном лице вспыхнула паника, он даже попытался отмахнуться, оттолкнуть его руками, но Эд держал крепко. - Ты самоубийца, - губы сложились страшным секретом, который скрывал Освальд всю свою жизнь. - Мучая своё тело, ты убивал свою душу. Насилие над собой - это смертный грех. Сейчас ты должен себя спасти. Мне жаль, что твой Эдвард не знал об этом и не смог помочь, но сейчас здесь я, и я тебе помогу, - он наклонился к дрожащему всем телом Освальду и коснулся губами щеки, как некогда Иуда целовал Христа. Освальд зажмурил глаза и тяжело поднялся на ноги, стараясь не глядеть ему в лицо. Поцелуй, который подарил ему Эд горел на щеке острым холодом, как тронутый трупом в морге, а в животе всё было обугленным и пустынным. - А что, если я не хочу спасать себя? - пробормотал он себе под кончик длинного носа. Вместе с раскрытой тайной пришёл стыд. Не зря люди до последнего держат в себе такие наклонности, и Освальд держал в себе, считая это нормой. - Тогда ты останешься здесь с другими душами, - проговорил Эд. - Будешь вечно плутать по Лесу Самоубийц, неприкаянный, непрощённый, одинокий, - трава под ногами отозвалась одобрительным шелестом, оцарапала голые лодыжки Освальда, и он понял, что здесь он оказался босиком. Пальцы ног перебрали по мокрой земле. - Все думают о смерти, это нормально, - бесполезно попытался спорить он, понимая, что раз попал сюда, значит должен выйти, без обмана и изворотов, но всё ещё не желал признавать свою слабость. Дыхание Эдварда смешалось с гулом зелени. - Есть кто думает, а другие - пьют таблетки, вдевают шею в петлю, бросаются под пули, - последнее особенно больно зацепило Освальда, и он поморщился. - Ты знаешь, что ты делал. Пойдём? - он протянул руку Освальду, взглядом моля принять помощь, и Освальд понял, что если бы ему при жизни предложил кто помощь подобного толка - он бы взял на душу ещё один грех, но отступать уже было некуда. Мужчины брели по лесу, босыми ступнями чувствуя каждую капельку ночной росы, каждый маленький камушек, каждую былинку, застрявшую между пальцев. Медленно, но неуклонно между деревьев пролегал их путь. Они держались за руки, как Гензель и Греттель, два заблудших ребёнка, две потерянных души, одна - блуждающая, другая - её фантомный проводник. - На самом деле я не хотел этого так сильно, - слабо произнёс Освальд, когда прошла бесконечность мрачной тишины, а ветви деревьев склонились ближе, понемногу цепляясь острыми пальчиками за одежду, но ему было наплевать. - Иногда мне было просто любопытно, потом невыносимо грустно, когда.., - он запнулся и не стал продолжать мысль. В его жизни было достаточно эпизодов, когда он сознательно ложился в постель или забирался в ванную, надеясь, что больше не поднимется. Но организм всегда выдерживал, и он просыпался ещё более разбитым. Любовь к костюмам и рубашкам с длинным рукавом также пошла с юности, и это легко можно было скинуть на желание выглядеть более солидным. Порок стал его стилем. Эдвард сжал его ладонь в своей, как бы безмолвно выражая понимание. Всё-таки он и сам при жизни не был святым, и мог понять, что двигало Освальдом, когда тот совершал греховные ритуалы, направленные против плоти. - Что забавно, - мрачно хмыкнул Освальд спустя ещё одну вечность безмолвия. - Я так сильно боялся умереть в перестрелке или быть убитым врагом, - губы сомкнулись, чувствуя вину за лукавство. Был у него когда-то враг и момент, когда они оба были согласны принять гибель от рук друг друга. - Мне жаль, что ты умер первым, это нечестно, - голос сорвался на тихий свист, в глазах защипало, потом зажгло, а потом по щекам заскользили градины, и только тогда Освальд громко всхлипнул, прижимая свободную руку к лицу. - Почему ты умер первым?? - крикнул он. Эд остановился, сжимая его руку до боли, прихватил его пальцами за подбородок, вынуждая посмотреть на себя, прежде чем, дать ответ. - Потому что он тоже был самоубийцей, - сверкнули в ночной тьме белые зубы, и Освальда придавило неподъёмной потерей. Шелест деревьев превратился в птичье пение, хриплые вскрики, шорох крыльев. Освальд повернул голову вбок и вверх. На ветвях восседали гарпии, но не привычные мифологические птицы с женскими головами и крыльями, а круглопузые, коротконогие, с острыми когтями на окончании плавников, впивающимися в древесную кору. Они издавали шипящие звуки, раскрывали человеческие рты, обнажая острые, как кинжалы зубы, а лица их были остроскулыми, остроносыми и глаза светились болотным мерцающим светом, брови, абсолютно человеческие и узнаваемые сводились к переносицам, а на головах клочковатые чёрные волосы складывались в причудливые снопы причёсок. - Пингвины не летают, - прохрипел, напуганный до кончиков волос Освальд, и первым припустил шагу. Видеть мутантов, наполовину похожих на самого себя, наполовину отображавших прилипшее так некстати в его жизни прозвище, было противоестественно. В ретроспективе его наклонности, облачённые в образы нелетающих птиц, выглядели в разы хуже. Сотни жадных, холодных глаз горели чистым льдом в темноте леса. Пингвины действительно не летали. Изуродованные гарпии, с лицами Освальда Кобблпота и телами арктических птиц, не могли спрыгнуть с ветвей, они только размахивали бесполезными крыльями-ластами, нелепо разгоняя воздух вокруг. Но лес им помог. Деревья пришли в движение, ветви клонились, тянулись к беглецам, позволяя хищным птицам шипеть им прямо в лица, цепляться острыми зубами и рвать одежду, силясь задержать в этом месте навеки. Эд хрипел и слабо отмахивался, а Освальд старался отбиваться изо всех сил, отрывал вцепившихся в него гарпий за волосы, бил кулаками, куда попадётся и проталкивался вперёд, с каждым шагом всё более ярко и чётко понимая, как сильно ему хочется жить. Даже если это жизнь "за жизнью", даже если это значит жариться и париться до нового светопреставления. Думы мелькали, как вода по камням. Прозрачные, бегучие. Один только импульс завладел им - выбраться. Он вспомнил, что собирался в конце пути забрать с собой Эда, и с удвоенной силой ткнул кулаком в клюв очередной гарпии, царапая кожу на костяшках до мяса об острую пасть. Он не чувствовал боли, он слышал, как Эд бежит рядом, деревья шумят, а трава царапает пятки. Он слышал, вдыхал полной грудью стылый воздух, прятал голову от ударов нелепых крыльев, и мир стал стремительной чехардой, нёсся и летел, пока вдруг не остановился. Деревья на окраине напоследок качнулись, а перед взором открылась бесконечная степь. Над степью - всё выше, неоглядная голубень неба расцвечивалась по краям белым солнцем, и Освальд замер, осознав, что побег закончился. Очищенный и свободный, он повернулся лицом к Эду. Тот был потрёпан не меньше, кое-где покрыт кровоподтёками, очки сбились набекрень, одежда была порвана и растерзана, и можно было увидеть сквозь дыры в свитере - старые белые шрамы на предплечьях. Эд заметил взгляд Освальда и грустно улыбнулся, признавая свою вину. - Мне жаль, - покривил распухшие губы Освальд. Эд пожал плечами и снова улыбнулся, но уже с не печалью, а теплом, которое пронеслось по душе Освальда давно знакомой и позабытой волной, что остаётся где-то глубоко внутри и способно греть в самые стылые, одинокие часы жизни. - Мы выбрались. Тебе удалось спасти себя, - сказал Эд. И пошёл по степи, в пустоту, как и всегда, ни на градус не меняя своей ровной осанки. Освальд последовал за ним, как за ярким, светящимся маяком. - Спасибо, - прошептал он, болезненно морща брови, в эту прямую, спасительную спину. *** Если говорить о разрушительном поведении, то Освальд не уступал в мастерстве Эдварду. Хотя со стороны могло показаться, как сильно он ценил свою жизнь, хватаясь за неё до судорожно скрюченных пальцев, амбивалентность была свойственна и ему. Любой путь, особенно к власти, включает в себя риски, связанные со здоровьем и жизнью. Освальду долго удавалось сохранить жизнь в этой войне, и свои травмы он любил как мать любит дитя. Каждый свой шрам, каждую увечную часть своего тела он носил с гордостью, не загадывая наперёд, в какой момент фортуна отвернётся от него. Слепо шёл по пути неизвестности к своей цели. Разрушая себя едой и алкоголем, недосыпом и курением - он сильно измотал своё тело, но только доведя организм до истощения он мог закрыть глаза на то, как сильно сгорела и обуглилась его душа. Пока душа страдала, он молчал. Когда ему хотелось рыдать, он сжимал зубы и смеялся. Ни с кем и никогда он не открывался, не говорил прямо, даже с матерью. Всю жизнь он отстранялся всё дальше, даже если его тянуло навстречу, а с возрастом порос таким вечным льдом, что ничто не могло его растопить. Душа Пингвина исчерпала возможные попытки и однажды сгорев до конца, больше не восстала. Так он оказался на третьем этапе седьмого круга искупления в Плаще Старьёвщика - для насильников, что так сильно погрязли в грехе убийств и самоповреждения, что разрушили попутно и свою душу. Эдвард продолжал идти впереди, как первая пташка, что встречает рассвет, и не было в этой пустыни ни души, ни ветерка, ни предвестника очередных тварей, что нападут и будут мучать. Только бесконечная пустота. Чем выше поднималось солнце, тем холоднее становилось вокруг. Когда окаёмка неба заняла всё пространство и ударила по глазам ослепительно-белым, босые ноги покрылись инеем. Под подошвами похрустывала свежая наледь, пятки прожигало холодными иглами при каждом столкновении с землёй, а тело начала бить крупная дрожь. Не останавливаясь и не поворачивая головы, Эдвард, на окончании щёлкнув челюстью, сказал. - Нужно идти до ночи, - плечи его чуть сгорбились. Освальд, уловив это секундное движение, догнал его, отойдя наконец от пережитого в Лесу Самоубийц. До этого он чувствовал себя скорее как во сне: сначала его накрыло эйфорией свободы, потом начали возвращаться сомнения и мысли, и даже холод не смог пробудить его сразу. - Где мы? - уточнил он, глядя снизу вверх, отмечая как лицо Эдварда стало заметно бледнее, губы подрагивали и отдавали синевой, а на дужках очков намёрз белёсый налёт инея. - Ледяная пустыня, в которую ты заковал своё сердце, когда отстранялся, молчал и лгал. Это даже хуже, чем наносить вред своему телу, ты планомерно убивал свою душу, - отчеканил Эд, изредка постукивая зубами. - Почему до ночи? - не унимался Освальд, он пытался судорожно попасть замёрзшими пальцами в карманы брюк, но от озноба раз за разом промахивался. Он поднёс кисти ко рту и попытался согреть дыханием. В безмолвном просторе равнины их шаги стучали калёным железом, такт к такту. - Потому что только ночью открываются самые страшные тайны человеческого сердца, боль не любит дневного света, - Эд всё меньше переставал быть похожим на Эда с этими своими странными фразами, внезапными знаниями и переменами в поведении. То он Освальда целовал в щёку и согревал улыбкой, а теперь отстранился и отвечал механически, без эмоций, даже не глядя тому в лицо. - Эд, что случилось? - Освальд еле удержался, чтобы не чертыхнуться, внутренним порывом подавив в себе это желание. Кто знал, возможно упоминание чёрта всуе могло удлинить страдания. - Что случилось? - ни в какую, холодный тон, серьёзный взгляд, направленный в пустоту, угловатые движения. Освальду стало почти страшно от того, как двигался Эд. Он вдруг почувствовал, что идёт один, страдает один. Лёд под ногами и в воздухе показался ещё более обжигающим. В ноздрях наросли льдинки, отчего в носу неприятно пощипывало и хотелось чихнуть, пальцы почти перестали сгибаться, и Освальду усилием воли приходилось делать ими хоть какие-то движения, чтобы окончательно не заиндеветь. Горло схватывало с каждым вдохом, сковывало железным обручем. Он чувствовал, как накатывает отчаяние в этой бесконечной белой пустоте, с Эдвардом, который, кажется, окончательно от него отвернулся. Но он не мог оставить этого просто так. - Почему ты так себя ведёшь? - воскликнул он и споткнулся, замёрзший большой палец ноги пребольно ударился о лёд. Он не сдержал шипения и притормозил, Эд продолжал идти, не сбавляя темпа. - Эдвард! Ответь! Ты снова решил бросить меня? - последние слова вылетели непроизвольно, отчаяние не сдержалось и вырвалось наружу. Зато Эдвард остановился. Он обернулся и в пару шагов приблизился к Освальду, нависая сверху с таким лицом, что тот испуганно вжал голову в плечи. - Когда ты влюбился в меня, ты разве сказал мне об этом? - вопрос упал выбившейся оледенелой прядью на лоб, Освальд застыл на ней зашуганным взглядом. - Ты страдал и маялся, но так и не пришёл поговорить. Когда ты отомстил Галавану и убил его, ты разве сказал кому-то, что тебе не стало легче? - лицо нависало страшной ледяной статуей, ступни примораживались к земле. - Когда тебе нужна была помощь, разве ты говорил об этом прямо, не используя лжи и манипуляций? Ты хоть когда-то, хотя бы один раз был искренен, доверял себя другому? Обвинения звучали кощунственно, неуместно, и Освальд окончательно потерялся. Как можно обвинять человека в том, что он может доверить жизнь даже своему заклятому врагу, но никогда и никому не смог доверить своё сердце. А Эдвард продолжал. - Ты бы мог спасти свою душу, но позволил себе погибать, жалея себя и вознося собственные страдания. Выбрал держать душу в цепях, а сердце в холоде. Поэтому ты покрылся льдом, Освальд. И эта пустыня, - он взмахнул рукой в сторону, обрывки его рубахи осыпались на землю снежинками, заледеневшая ткань хрустнула. - То, что ты сотворил своими руками. - Я был.., - Освальд не смог сглотнуть слюну, горло неприятно поцарапало ледяной коркой. - Однажды был, - он опустил взгляд, пальцы на ногах стали белыми, как небо. Если бы он был жив, ему бы грозила ампутация. - Но он ответил мне, что я теперь свободный человек. Без слабостей, без возможности потерять, неподкупный, свободный. Брови Эда нахмурились, он даже прикусил нижнюю губу и накинул на себя тень озадаченности. Ресницы побелели, тёмные радужки выделялись огнями, они горели анализом и глубокими думами. А потом Эд сказал, вдруг ожив и поёжившись, стряхнув с себя налёт сумрака. - Получается, в некотором смысле я был повинен в смерти твоей души, - его лицо мигом осунулось, Освальд поспешил поправить. - Но правда, я врал, всегда врал. С детства. Никогда не говорил, что надо мной смеются, не признавался никому, когда меня били, мстил всегда сам, - щека дёрнулась мелким спазмом. - А когда попытался впервые.. Ну, - он пожал плечами. - Ты ведь не знал. - Я - не он, - грубо отрезал Эд с видом, словно его только что холодной водой окатили. - Прости, - он сжал переносицу пальцами, сдвинув очки. - Это место заставило меня так себя вести, я был уверен.. Эта сила, она ждала того, что ты признаешься. И я не он, - повторил Эд с долей брезгливости. - Я не позволю тебе снова отречься от самого себя. Небесная белизна стояла так высоко и слепила так ярко, что на глазах Освальда выступили слёзы. Что-то вернуло ему Эда, который всё время был его верным проводником, того, кто безропотно брал на себя часть его грехов и принимал муки ни словом не обмолвившись о том, что ему тяжело. Он уже было потянулся, чтобы его обнять, охваченный внезапным порывом нежности, но безмолвный воздух пронзил треск. И в то же мгновение, Освальда утянуло вниз, окунуло с головой, сомкнулось над макушкой, чавкнув всплеском. Всё тело обожгло таким холодом, от которого предыдущие часы в пустыне показались лёгкой разминкой. Лёгкие сжались, мышцы скрутило так, что он не смог даже рта раскрыть, только успел вытянуть руки вперёд и вверх, чувствуя что его хватают за запястья и вытягивают на воздух. Когда его тело наполовину оказалось снаружи, он широко открыл рот и глаза, ошарашенный внезапным падением. - Лёд треснул, - Эдвард тянул его на себя, а Освальд бултыхался и отбивался на автомате, только мешая своему спасению. Тогда Эд ожесточённо ухватил его второй рукой за волосы, другой перехватив за запястья, и эта боль немного отрезвила. На том месте, где он только что стоял зияла прорубь, полная тёмной воды, дна не было видно, и он запаниковал ещё сильнее, но увидев сосредоточенное лицо Эда, перестал отбиваться. Попытался зацепиться ногами, помогая, вытащить себя на безопасное расстояние. Протянув его по льду подальше от проруби, Эдвард сказал. - Никто не может лишить тебя тяги к спасению души, даже если тебе кажется, что человек говорит правду. Он может быть глуп, каким бы умным не старался казаться. Освальд хотел что-то ответить, но не смог, тело его скорчилось, а мышцы тянуло, скрючило так, что он не мог пошевелиться, холод проникал до самого костного мозга, костюм лип к исстрадавшемуся телу, и он просто уткнулся лбом в лёд и закрыл веки. Эдвард наклонился над ним и приподнял голову, ладонями обхватив лицо. - Я тебе помогу, - проговорил он. - Если пообещаешь, что больше никогда не будешь лгать мне о том, что у тебя на сердце, - и посмотрел с интенсивным ожиданием. Освальд еле разомкнул губы, но вместо слов в воздух выпорхнуло слабое облачко пара, тогда он закрыл рот и тихонько кивнул головой, подкрепляя согласие прикрытыми веками. Эдварду этого хватило, и он, примерился взглядом, а потом на корточках повернулся к Освальду боком и закинул его руки себе на плечи, скрепив судорожные пальцы на груди, и поднялся, сгорбившись, понёс его на своей спине, поддерживая руками под бёдра. В этой неудобной позиции, Освальд чувствовал, что в нём ещё осталось что-то живое, он чувствовал еле слышное тепло от чужой спины и груди, и его собственное тепло понемногу оживало, пробивалось наружу. Стараясь не думать о том, как Эду может быть тяжело и как возможно больно его босым ступням, он направил все силы на то, чтобы хотя бы согревать его собой, накапливая тепло дыхания, и выдыхая в подставленную шею и в плечи, растапливая мелкие льдинки, превращая их в воду. От мерного покачивания он почти задремал, чувствуя что тепла становится всё больше, что внутри умирает страх и разгорается желание притиснуться ближе, не телом - душой, откровенностью. Тёплая темнота медленно подступала отовсюду, и он уже не понимал, это на самом деле или потому что он закрыл глаза и засыпает, убаюканный движением грудной клетки под ладонями. Когда он открыл глаза снова, тепло было не от их тел, а в воздухе. Изменилось и окружение. Эд аккуратно опустил его на землю и выдохнул. Обычное оранжевое солнце садилось над длинной каменной косой, пересечённой ущельями. Лучи создавали косые тени, а небо было светло-голубым по краям, почти как в настоящей жизни. Но ощущения подсказывали - там их что-то ждёт. Логика вторила ощущениям не меньше, но пока страх и новые препятствия снова не захватили разум, Освальд всё-таки серьёзно подошёл и неловко приобнял Эда за плечи, а потом быстро отстранился. - Спасибо, - сказал он. - За всё. - Впереди длинный путь, - кивнул Эд, принимая благодарность. - И самая долгая ночь.