Божественная трагедия

*** - Похоть, убийство, обжорство, обман.. Ещё гнев, - развлекал себя Освальд, загибая пальцы на правой руке. Некоторое время шествие их походило на милую прогулку под томно закатывающимся солнцем. Будто старые друзья решили поболтать о жизни в тишине камней, размять суставы. Даже настроение стало лучше, а одежда сама собой вернулась на их тела в неизменном виде. Когда это произошло - никто не заметил. - Я что-то забыл? - Гордыня, - Эд усмехнулся так двузначно, что ястребиный нос Освальда пригнулся чуть ли не верхней губы. - Если я и забыл, то всё равно уже прощён, - фыркнул надменно он, а потом вдруг вздёрнул испуганный взгляд. - Прощён же? - Прощён, - с лукавым прищуром успокоил Эд. - Забывать не страшно, такое бывает после очищения. К концу пути твоя душа станет чистой, как у младенца. - Очень надеюсь, что младенцем я сам не стану, - скуксился Освальд, а потом вспомнил, почему вообще начался этот разговор и задумался, подсчитывая в уме. - Кто бы знал, что мне это знание понадобится. Какие там ещё грехи в твоей папочке? - Мы приблизились к твоему самому продуктивному злодеянию, если можно так выразиться, - лицо Эдвард старался держать непроницаемым, но по нему скользили лёгкие судороги волнения. Освальд вскинул взгляд в небо и прикусил губу. Пелена над головами темнела, а солнце скатывалось по мере того, как они приближались к цели. Словно сами их шаги соизмеряли ход светила по небу. Это было красиво и почти как в настоящей жизни, даже воздух был свежим, но почти неестественным после вони серы, гнили и крови, что преследовала их множество раз до этого места. Эдвард терпеливо ждал, не давая больше подсказок и изредка поглядывая на Освальда. Вдруг тот остановился. - Ложь, - тихо произнёс он, почувствовав, как в лицо мигом хлынула кровь. - Лицемерие, лесть, хитрость, все твои таланты, - эхом отозвался Эд. - Ну почему мои таланты равны моим грехам, - проговорил Освальд, зябко скрестив руки у груди и покачал головой. Эдвард ничего не ответил. Тем временем, высокие стены первого ущелья накрыли их тенью подступающей ночи. Знакомый звук пробрался в слух Освальда, заставив его посмотреть на Эда и тут же закатить глаза. В руках того снова появилась "грешная" папочка, правда теперь она казалась тоньше и чуть свежее, что ли. Прокашлявшись, Эдвард заговорил. - Я должен зачитать тебе не каждый грех, но то, что под ним разумеется, чтобы твоя душа услышала это и отринула греховные поступки, - шелест бумажных листов действовал, как скрип мела по доске, когда хочется сжать зубы и закрыть уши, но Освальд не стал. Он продолжал ступать по сыроватому песку, поджав плечи. Наказание, чувствовал он, было близко, так близко, что вот-вот настигнет его, и как только Эдвард заговорил, темнота пришла в движение. - Невозможно прожить жизнь, не искусившись ни единым соблазном, но грех тому, кто через себя соблазн пропустил и обольстил другого, - монотонно потекла речь, сгущая над головой Освальда тучи. Тени, заскользившие по сводам ущелья извивались, подобно змеям, подбираясь всё ближе, но не было пока видно, что это такое.. Змеи или ветви, педипальпы или длинные пальцы невидимых рук. - Соглашаясь на сделку с дьяволом, а то есть - совместный обман, подкуп, убийство, любой из смертных грехов, грешат оба, но страшнее грешит тот, кто сделку эту предложил. Плети выползли на свет, и Освальд распознал в них отростки растений: мясистые, шипастые и отвратительно бурые с прозеленью. Они приближались, хищно покачиваясь, подобно змеям. Освальд старался не снижать темпа, зацепившись взглядом за спину Эдварда, лишь бы не смотреть на то, что неотвратимо приближалось к нему по песку. - Тогда ученики Его, приступив, сказали Ему: знаешь ли, что фарисеи, услышав слово сие, соблазнились? Он же сказал в ответ: всякое растение, которое не Отец Мой Небесный насадил, искоренится; оставьте их: они - слепые вожди слепых; а если слепой ведёт слепого, то оба упадут в яму, - голос Эда опустился и застыл, оставаясь эхом под черепной коробкой. Освальд вскрикнул, по стенам ущелья замерцали язычки огней, завоняло лампадным маслом, чадом свечей. Сладкий дым проник в ноздри, и он узрел, как, вросшие в стены, лица его старых знакомых и незнакомцев, коих он уже давно позабыл, уставились на него мёртвыми зеницами глаз. Лианы выходили из их тел, ветви опутывали конечности и прорастали прямо изнутри, прорывая кожу. Лица соблазнённых им на грех были искажены гневом, заскрипели открывшие пропасти ртов. Отростки вцепились когтистыми шипами в ноги и потянули на себя, он споткнулся и задёргался, истошно крича от ужаса. Его тянуло всё сильнее и сильнее, и он видел всё ближе и ближе искажённое лицо поверженного грешника, вспыхнувшего вдруг зловещим пламенем. И тут в душе его что-то взорвалось. Что-то треснуло и распалось на две половинки противоречий. Вспышка допустимого только в подобной ситуации сравнения. Страх пробудил ту часть сознания, которая была способна на сочувствие к давнему трупу. Он понял, понял, каково оно - он сам оказался на месте тех, кого заставил согрешить, и от этого понимания, он застыл, позволяя подтягивать себя к распростёртым объятиям смерти. - Освальд, - настороженно подал голос Эд. - Нельзя оставаться, борись, - и сам, словно только очнувшись, подбежал, налёг всем весом за крепкие сучья, замедляя движение. От голоса Эда пелена спала с разума Освальда, вернув мышцам силу. Он начал отбиваться, он кричал и рвал тонкие ветви. Толстые сучья они разламывали руками вдвоём. Многообещающий плотоядный рот мертвеца скрипел, раздражённый сопротивлением. По итогам непродолжительной схватки тело Освальда освободилось в метре от неизбежного. Он быстро вскочил на ноги, а Эд схватил его за плечи и потащил по ущелью прочь. Конец уже был близок, вверху виднелся клочок неба и несколько метров пустыни. Костистые и мясистые, кровавые и зелёные, мёртвые души тянулись, издавали скрежет коры и сырого дерева, путая ноги, но Освальд смотрел только вперёд, ожесточённо отпинывая нападавших. Он отбивался так упоённо и яростно, что когда они оказались вне ущелья, а грохот и рёв монстров остался за спиной, тело ещё продолжало делать нервные взмахи, стряхивая с себя невидимых врагов. - Освальд, - снова позвал Эд. Тот остановился, стиснул голову ладонями и примолк. Осознание того, что он творил, даже не задумываясь, и лицо мертвеца - глубоко отпечатались на сетчатке. В душе происходил процесс, который допустимо сравнить с пищеварительным - принятие греха перемалывало грудную клетку, каждый даже самый маленький момент, что проносился в памяти оказывался грехом, страшным и неискупимым. Волна за волной, будто пламя, прокатывалось по его душе осознание, и несколько минут ему понадобилось, чтобы вернуть себе возможность распахнуть глаза и сделать вдох. - Я свободен, - сказал Освальд, облизав заветренные сухостью губы. Эдвард махнул рукой туда, где в каких-то десятках метров призывно раскрывало объятия следующее ущелье. *** Откуда текла чёрная патока и когда она появилась, - в момент, когда Освальд оказался под сводами или чуть позже, когда уже преодолел половину пути, - то ли как-то вылетело из головы, то ли околдованное место само стёрло плавность перехода. По ощущениям просто сменился кадр. Сейчас мужчины продирались сквозь вязкую, липкую жижу, что залила пространство ущелья по пояс, тягуче плескалась вокруг, как застывающая смола, влажными всплесками без запаха, лишь матово сверкая время от времени. Под своды каменных стен заглядывал лунный свет, оставляя всплески голубизны на кисельно-густой поверхности. Патока спутывала ноги, была бестелесной температуры, и когда Освальд случайно опустил руку, пальцы вляпались в неё с чавканьем. Он с отвращением сморщил нос, вытирая руку о пиджак. Тяжёлое дыхание Эдварда доносилось из-за спины - каждый шаг давался с трудом. Освальд навострил слух, он ждал, когда начнётся следующая отповедь, и та не заставила себя долго ждать. - Лесть - ещё одно обоюдоострое оружие, которое пускает душу льстеца и обольстившегося во грех, - прошелестел листами "грешной" папочки Эдвард, который на этом кругу ада взялся выполнять роль священника и наставника. Освальд не удержался и закатил глаза. - Это тоже самое, что искушение, нет? - недоверчиво покосился он через левое плечо, но тот и бровью не повёл. - Лесть ласкает слух, обольститель вскармливает в себе навыки обмана и подхалимства, внимающий же взращивает в себе гордыню и тщеславие. Весь твой жизненный путь от начала до конца был пронизан льстивыми речами, которые ты вёл с теми, кто был тебе полезен, а после - ты и сам внимал льстивым речам тех, кто ожидал от тебя покровительства. Это заставило твою душу сгореть, - подытожил Эд, и Освальд длинно выдохнул через нос. Мышцы в руках и ногах одеревенели. Он представил, что так и лесть овладевала его душой, засасывая липкой пеленой, отгораживая от реального мира. Но разве мог он поступать по-другому, задал он сам себе мысленный вопрос, ожидая ответа от Эда или кого-то свыше. Разве можно было выжить по-другому в городе, пропитанном ложью и разбоем. В горле костью застряла злоба. Это было в высшей степени несправедливо, он сжал кулак и ударил по поверхности патоки, отчего та пошла лёгкими волнами, и тут же рядом послышались тихие голоса. Ты не сбился с пути, ведь не мог избежать, ты не грешник, а лишь обстоятельства раб. Мы тебя понимаем, мы тебя ждём, с нами, в тихой тени колыбель ты найдёшь. Бедный мальчик, ты просто иначе не мог. Они сами виновны, ты им много спускал, оставайся - здесь всё: и любовь, и покой. Освальд застыл на месте, а песнь продолжала литься сладко-приторным хором. Голоса подтверждали его мысли, залечивали только открывшиеся раны, и он впервые почувствовал себя дома. Он бы хотел увидеть их лица, казалось, стоит только поддаться, подойти ближе, дотронуться до темноты кончиками пальцев, и сразу попадёшь в райские дебри. Лицо его вытянулось и застыло. Эд прикоснулся рукой к плечу, но Освальд не обратил на прикосновение внимания, очарованный нестройными строками. Мы всё видим насквозь, ты не грешник, отнюдь, тебя били, кромсали, душили враги. Они все заслужили, и ты заслужил, но не смерть, а покойную негу без снов. Мы тебя сбережём, оставайся, сынок. Только песнь нашу слушай и истине внемли. Клеветник остановит тебя на пути, ближе, ближе иди.. - Освальд! - злобный окрик вырвал из забытьи. Он сонно оглянулся - до непроницаемой тьмы, манящей и зовущей, оставались считанные сантиметры, а за плечом - сердитое лицо Эдварда. Как Освальд раньше не замечал, насколько тот несимпатичен? Острые черты были скорее демоническими, губы кривились гримасой брезгливости, а глаза - о, глаза сверкали самым настоящим сатанинским пламенем. Вот же он - тот самый клеветник, что хочет остановить его на пути к блаженству, дерзко кроется за личиной доброго друга. Освальд этого не заслужил. Он мотнул головой и попытался стряхнуть с себя удерживающую руку, но Эд схватился пуще и дёрнул на себя со страшной силой. Освальд протяжно заныл, забил по воздуху руками, силясь вырваться, но Эд тащил его за собой сквозь чёрную патоку, волоком, так, что ноги еле успевали перебирать по скользкому дну. - Сирены хотят заставить тебя остаться, - прохрипел Эдвард, ожесточённо борясь с сопротивлением. - Но я хочу остаться! - выкрикнул Освальд, пытаясь вырваться. Эд вдруг остановился, тряхнул, и глаза его, приблизившись, заискрились, как две падучие звездочки. - Ты не хочешь знать, что будет, если поддашься их зову, - по слогам процедил он, пальцы его впивались в плечи как раскалённые крюки, и Освальд снова поразился, как он мог когда-то испытывать симпатию к этому недоброжелательному человеку. - Отпусти меня, - сорвался его голос, когда он потребовал и впился своими глазами, воюя с яростным взглядом напротив. Эдвард мотнул головой из стороны в сторону. - Для чего? Что ты тут собираешься делать? Освальд испуганно оглянулся. Его всё ещё тянуло, он слышал нежную песнь, но теперь в неё пробивались агрессивные искры, нетерпеливо раздражённые искажения, как едва уловимые помехи на старом телевизоре. - Я.., - Освальд испуганно сбился, вытаращил глаза. - Я не знаю, но они зовут, - жалобно просипел он, шмыгнув носом. - Они говорят, что я.. - Что ты ни в чём не виноват, - грубо перебил его Эд. - Это не так, ты и сам это знаешь. Ты погубил тысячи людских душ за свою жалкую жизнь, погубил себя и всех, кто был тебе дорог, - он перевёл яростное дыхание и выпалил. - Если ты так хочешь тут остаться и слушать сладкую ложь, пожалуйста. Но сирены не те, кем кажутся со стороны. Ступи в темноту и присмотрись. Только ходу назад уже не будет! Он резко отпустил Освальда и тот от неожиданности споткнулся, чуть не полетев с головой под поверхность чёрного киселя. И вдруг понял, глаза его расширились от ужаса, и всё, на что его хватило, судорожно ухватиться за руку Эда и жалобно выкрикнуть - так чайки кричат над водами реки Готэм. - Помоги! Пожалуйста! Эдварду большего не требовалось, он снова потащил Освальда за собой, быстро перебирая по дну. Тем временем, Освальдом вновь овладели сомнения, зов звучал всё настойчивей, призывней, он порывался остановиться, выдернуть руку, но Эд не пускал. Его внутренности переворачивались, всё его существо просило, требовало остаться. Длинный, долгий стон, на конце которого он почти готов был умолять оставить его здесь, в темноте, окончился тишиной. Освальд широко раскрыл глаза. Разум очистился и тяга исчезла, как не бывало. Над головой светила ярко-жёлтая, с кратерами, луна. Вокруг неё белёсый полукруг, чуть двоящийся мерцающим ореолом. Воздух вошёл в лёгкие с ужасающей лёгкостью. Эд наконец отпустил его и молча наблюдал, чёрные глаза жгли, ожидая. Освальд посмотрел в лицо своего друга, рот его приоткрылся, губы разомкнулись, но ни слова не выдавилось из его глотки. Он просто устало махнул рукой и, беспомощно сгорбившись, первым пошёл к следующему ущелью, которое становилось всё ближе, а тишина перестала казаться мирной, обещая бесконечные мучения, такие же бесконечные, как ночь в недрах Плаща Старьёвщика. *** Десятки застывших фигур пялились справа и слева, прикованные к сводам ущелья оранжевым песком. Они и сами были мелким щебнем, скомкавшимся, сросшимся под натиском времени, в реке бесконечности, что заставила застыть их в вечном холодном бездушии. Покрытые каменным мхом руки вытянулись по швам и, покойно лежащие на бёдрах истуканов, не шелохнулись, когда мужчины проникли в сумрак ущелья. Лёгкое эхо шагов разносилось, не беспокоя безмолвных стражей этого места. Путь пролегал покойно, и Освальд недоумённо косился по сторонам, ожидая резкого удара или огня, или новых песен сирен, чего угодно, но ничего не происходило, и он окончательно издёргался ожиданием. - Интриганы каменеют сердцем, даже если их интриги заставляют его обливаться холодным огнём, - вдруг сказал Эдвард. - Скольких ты потерял от того, что амбициозно сплетал интриги, сеял раздор, покупался на собственные самоуверенность и гордыню? - он сжал губы, глядя, как рот Освальда хватает воздух. - Это, впрочем, риторический вопрос. - Эд, - застывшие губы почувствовали песок, он облизнул их и между зубов скрипнуло. Преодолевая тяжесть на сердце­, он спросил. - Зачем ты так? Я же знаю.. - Все они, - Эд словно не слышал его, махнул рукой в сторону изваяний. - Думали, что умнее всех, но не знали главную истину. - Истину, - ответно вздохнул Освальд, ноги его вдруг отяжелели в суставах. Попробовав согнуть пальцы, он ощутил сопротивление, глаза его словно выцвели и спрятались внутрь. - Знай, что тот кто говорит о ком-то тебе, говорит о тебе кому-то, - Эд тоже замедлился, его дыхание обрывалось. На лице залегла тень человека, который знает, что будет дальше, а Освальд не знал, и это заставило его внутренне поседеть. Образы каменных статуй вдруг увиделись не спокойными, а хищными, мертвецки пыльными, словно они были созданы не из песка, а из праха собственных тел. Эдвард поднял руку и поднёс ближе к лицу Освальда, показал ему ладонь с распластанными пальцами. В перепонках скопился песок, коросты пятнами покрывали тыльную часть ладоней и расползались по ним со скоростью бега секундной стрелки. - Я знаю что-то, чего не знают они, думал ты. Я намекаю им об этом, пытаюсь прояснить для них истину. Но через это я смогу нечто приобрести и для себя, и я могу подстраивать реальность в выгоду себе, даже если мне придётся извратить её и принести зло. Но ты не мог, и глядя на дела зла своего, ты каменел душой. Пальцы трудно согнулись в кулак с пугающим хрустом. Освальд повторил движение, и почувствовал, как сложно ему это далось. Ноги стали как чужие, звук шагов стал громче, будто он надел каблуки на тяжёлой подошве. - Каменеет не только сердце, твоё тело тоже, и те, кто рядом, искушаясь на твои интриги, каменели следом. Отложенная реакция, - хмуро ухмыльнулся Эд, а Освальд не знал, что сказать и как вычленить из множества услышанных слов намёк на то, что ему нужно делать. - Ты станешь камнем, как они стали камнем. Останешься здесь навеки, истуканом, среди статуй многих душ. Эд перестал быть ласковым, тёплым и мягким, перестал источать надежду. Он и стал булыжником, холодным и жёстким, и Освальд понял, что сейчас не может рассчитывать на него - только на себя, и направил силы, чтобы осознать свой грех, вытащить их обоих из западни. Он медленно поджал губы и почувствовал, как застывают мышцы лица, черты становятся гипсовыми, а когда моргнул, веки неприятно оцарапали глазные яблоки. - Я не хочу оставаться здесь, - песок забился под непослушный язык. Эд механически улыбнулся, пыль осыпалась с его губ, опущенных концами вниз. - Тогда тебе нужно поспешить, - связки одеревенели, и это слышалось так явно, что Освальд сглотнул, почувствовав першение в горле. Каменное сердце молчало, отказываясь признавать ошибки. Освальд призвал мыслеобразы, чтобы вернуть себя к чувствованию. Он пытался вспомнить людей, которые слушали и внимали его словам, когда он точно осознавал - врёт. Его шефство над городом и его Империя были построены на интригах, которые он плёл по пути к власти. Много лет назад, когда он перерезал огромными ножницами банты, когда участвовал в предвыборной кампании, когда получил власть - даже тогда он шёл нечестными путями, сметая по дороге всех, кто ему мешал. А чего он хотел на самом деле? Как сказал Эд, и слова эти были точными - Освальд считал, что знает лучше других, имеет больше информации и подстраивал реальность под то, чтобы другие люди соответствовали его видению справедливости. Вдруг ему стало жалко старого дурака Джеймса Обри - тот не имел амбиций, сидел на своём кресле в качестве малыша мапета в руках тех, кто на самом деле руководил Готэмом. Освальд считал, что вот они, кто правят городом - они неправильно правят, так с чего он решил, что будет правильно править он? - Я ошибался, - с трудом разомкнул он губы. Жалость затопила его. К тем, кто купился на его речи, к себе самому, но ещё сильнее, к тем, кто застыл в камне. Вместо того, чтобы идти вперёд, он, еле сгибая колени, ступил в сторону. Эдвард молча остановился. С трудом обернувшись, Освальд видел, что тот почти превратился в камень. Его кожа стала серой и твёрдой, будто залитой бетоном. Веки больше не были способны закрыть глаза, полные звёзд, горящие как пенсне, и это подбодрило Освальда. Даже если это оставит их здесь, он должен был отдать последний долг перед жертвами искушения. Одними губами, Эд сухим голосом произнёс. - Помни, свет не сразу пробивает тьму. Освальд кивнул и продолжил свой трудный путь к ближайшему истукану. Лёгкие сделали последний вдох, и он понял, что больше не дышит. С полной грудью сожаления, последним кисельным рывком он наклонился к истукану и прижал губы к холодной щеке, глаза защипало и впервые, в беспредельной сухости, пробились слёзы. Капли потекли по щекам, защекотали подбородок и верхнюю губу. Соль пробивала твёрдость камня, размывала его. Освальд сделал новый вдох и заплакал сильнее, прикрыв веки. Спустя время он понял, что тело стало легче, поднял голову и тряхнул ею, остаточный озноб мешал движениям, но камень больше не нарастал, а падал на землю тёмными корками. Цементная крошка посыпалась под ноги. - Пойдём отсюда, - шершавые пальцы коснулись его локтя, но Освальд не мог оторвать глаз от лица истукана, и мотнул головой, как рассерженный бык, а потом почувствовал, как Эд мягко обхватил его за грудь, дыханием обжигая правое ухо. - Ты не сможешь помочь им сейчас. Боль скрутила сердечную мышцу, и Освальд опустил лицо. Он не смог больше посмотреть на статуи, пронзённый тоской и стыдом, просто позволил вывести себя из ущелья, понимая, что не способен искупить греха, вернуть тех, кого самонадеянно погубил. Эта мысль терзала, гнобила его непреодолимостью рока. Путь под мерцающим звёздным небом прошёл в полном молчании. Освальд так и не поднял повинной головы, пока они не ступили под сень камней снова. В ушах жужжало, зудило, а сердце, с которого впервые за десятки лет, наконец спала оторопь, стало чувствительным, как голый нерв, и болело от каждого удара под грудиной. Он не был жив, но чувствовал себя живым, и это открытие было болезненным, как первое распахивание лёгких. *** - Ой, - сказал Освальд, когда его вдруг выдернуло из терзающих мыслей. - Ой-ёй, - повторил он, ощущая, как тело теряет привычную конфигурацию в пространстве, и споткнулся. Перед глазами были своды ущелья и небольшой кусочек пустыни, по которому они недавно шли. Небо сверкало блёстками, дразнясь щербатой улыбкой звёзд. - Это не смешно! - воскликнул он, взмахнув руками и остановился. Он напряг все мышцы, но ничего не помогло. Подался левой ногой назад и нащупал почву. - Эдвард, что происходит? - крепко сжав зубы, процедил он, посчитав, что это какая-то глупая шутка. Тело отказывалось слушаться, и он так и застыл с озадаченным выражением лица, чувствуя спиной лёгкий ветерок. - Подобно ракам, что пятятся задом наперёд, завистники не видят пути перед собой, оглядываясь на других, - прокомментировал происходящее Эд. - Это глупо и совсем не смешно, - заныл Освальд, механически цепляясь пальцами за лацканы своего пиджака. Он сжал их, смял куцыми ногтями ткань, пытаясь совладать с чувствами. - Ты всегда полагался не на разум, а на везение. Многое понимал задним числом. Ты оглядывался на других. Это почти что богохульство, почти колдовство, - Эдвард смотрел на него прямо, с немым укором во взгляде. - И что мне делать? - Освальд почувствовал рассеянную тревогу. Ощущалась смутная опасность, вот-вот сзади, из темноты на него прыгнут неведомые монстры. Опасность фонила отовсюду, и он не имел возможности лицезреть конец пути. Это угнетало так, что мышцы его горла сжались. - Попробуй идти так, - резанул игривыми карими глазами, как ножом по сердцу, Эдвард. Освальд сделал попытку шагнуть и пошатнулся. Ходить задом-наперёд он никогда не пробовал, только его подчинённые пятились, а Пингвин - никогда. И теперь жизнь заставляла его так унижаться, и перед кем? Он сам того не ведал. Медленные, неловкие движения заставляли его зубы скрипеть от накипающей злости, упрямое чувство несправедливости захлёстывало с головой. Почему он не видит других душ? Разве другие грешники меньше грешники, чем он? Как вообще работает система в этом древнем плаще, если раз за разом отпущение греха происходит по-разному. К этой системе нельзя было подстроиться, и Освальда это невероятно злило. - Я не завистник, - упрямо прошипел он. Эд прищурился так, словно сомневался в словах Освальда, будто Освальд сам не верил в собственные слова. - Разве? - остановка посреди ущелья затягивалась, и Освальд предпринял попытку сделать ещё пару неловких шагов. Его обуяло гневом. Глаза его округлились, дико уставились в лицо Эда, наливаясь смертельной ненавистью. - Я не завистник! - по слогам, чётко и громко произнёс он. Эхо слов отскочило от стен. - Не завистник, не завистник, завистник.. Щербатое небо зашептало, зачастило звуками. Освальд вскинул бледное лицо, и на нём отразилась борьба. Он вспомнил, как тянуло его в пропасть в одном из прошлых ущелий, и снова не смог совладать с собой. Непослушные ноги остановили кособокий ход, и он прислушался. Новые слова не ласкали его, а разжигали пламя обиды, которое нечем было потушить. - Ты был худшим из худших. Некрасивый, хромой, коротышка. Не заработал ничего, только воровал, воровал всё - признание, уважение, объятия, - лилось рекой в его разум. - Они лучше тебя, заслужили больше. Получили то, о чём ты мог только мечтать. - Таких как он не любят даже собственные матери, - слова сковырнули корку с многолетней раны, и Освальд застонал подбитым зверем. Голоса стали лицами и пялились на него сотней жаждущих взглядов, насмешливых и плотоядных. - Не завистник, - захохотало набатом пространство. – Не завистник? Посмотри на себя. Зависть - это всё, что тебе дано, твой мотор жизни, твоя основа, - лица мелькали знакомыми пятнами: старые доны, мэр, полицейские, чёртов Джим Гордон, на мгновение мелькнуло другое лицо: отороченное белыми волосами, высоко заколотыми на макушке, с дерзким изгибом рта. - Эд, - Освальда как током ударило, он повернулся и увидел, с какой упорной тщательностью тот прячет взгляд. - Они не жертвы, - голос Эдварда еле пробивался сквозь стоны разрушительных речей. – Жертва ты, ты и грешник. Не смотри на них, закрой глаза. Освальд послушался. В тот же момент он почувствовал, что стало немного легче, но так он больше не мог идти. Ожоги разгорающихся угольев под желудком утихали. Мягкие руки пробрались к нему под локти и приподняли вверх. Освальд испуганно распахнул веки. Водоворот лиц снова закружился, цепко руша хрупкое спокойствие. - Я же сказал тебе, - с долей отчаяния прикрикнул Эд. - Что ты делаешь? – Освальд не понимал, он не мог расслабиться, пока не узнает, что задумал Эдвард. - Я вытащу тебя отсюда, если будешь слушаться. Расслабься, я не могу поднять тебя, пока ты дёргаешься, - Освальд немного расслабился и снова закрыл глаза. - Зависть сама по себе не грех и ею подвержены многие, но это чувство толкает на страшные грехи. На интриги, воровство, блуд и.., - он сделал паузу, сердце Освальда в мгновение омертвело, а мышцы сжались. - На убийство, - закончил он наперёд, испугавшись услышать прямой намёк из уст Эда. Тот положительно хмыкнул, задыхаясь под грузом собственной ноши. Пот лил с его лица, мышцы обоих мужчин были напряжены и ныли, как натянутые высоковольтные провода, но никто не смел остановить другого. - Я выбрал нести тебя, потому что с завистью может помочь справиться только близкий, - Эд сделал краткую передышку на два глубоких вдоха. - Мне жаль, что при жизни рядом с тобой не было такого человека. Освальд молчал, стараясь не выдать, что хотел бы, чтобы именно Эд был таким человеком для него при жизни, но мысли казались слишком громкими, и он почувствовал себя абсолютно уязвимым. - Им мог быть твой Эд, - озвучил вместо него эту мысль Эдвард, и оба содрогнулись от формулировки. - Он даже когда-то пытался, но не ради твоего спасения, а ради расположения. Он сам не понимал, что творит, поэтому это ущелье больше для меня, чем для тебя, - сказал он уже совсем тихо и рывком поправил Освальда повыше. Тот прижался пятками к его пояснице, чувствуя себя самым большим и тяжким грузом, которым неиронично был для Эда и при жизни. Глаза он держал плотно закрытыми, послушно и с надеждой, что они выберутся.. Но тут яркой стрелой его пронзила мысль, что сорвалась с губ ещё до того, как он смог себя остановить. - Если бы тебя не было, - голос сорвался. - Если бы ты сейчас не понёс меня? - Ты бы пятился до конца, может быть догадался отгородиться от голосов, но скорее всего остался бы здесь, - последовал мрачный ответ. - Без близкого человека невозможно побороть некоторые грехи.. Открой глаза, - прозвучало резко и неожиданно. Освальд помотал головой. - Тебе станет тяжелее, - и зажмурился ещё сильнее. - Открой глаза, - приказ был таким громким, что Освальд повиновался. Ход некрепких шагов прекратился, это первое, что он смог осознать. Второе - небо встретило его лицом к лицу, мириады звёзд загорелись мерцающим светом, складываясь в неведомые созвездия и фигуры. Они мягко плясали, раскидывая жёлтые клочки вспышек. Освальд глубоко и со звуком вдохнул, вмиг забывая о затёкших мышцах и неудобной позе. Он забыл даже о том, что он груз, ноша, и задержал дыхание, впитывая звёздную пыль, просыпавшуюся мелкой фракцией на него сверху. - Красиво, - коротко обронил он. Тепло Эда смешивалось с прохладой ночи, и стало ясно как день, что они вышли из очередного ущелья. Эд шёпотом, откуда-то снизу ответил. - Теперь эти звёзды часть твоей души. Они символизируют целостность и общность. Каждая прекрасна по-своему, и все смотрят друг на друга и внутрь себя с восхищением, - он опустил Освальда на землю. - Звёзды не завидуют друг другу, они просто радуются своему многообразию и счастливы быть рядом, - тёплые объятия забрали остатки тревоги, и на несколько мгновений Освальд уткнулся носом в грудь Эда, блаженно прикрыв глаза. Даже под веками были звёзды. Это были его первые не краденные объятия в жизни, сладкие и высвобождающие, как терпкая нега. - Спасибо, - сказал он. Чем дальше они шли, тем больше он чувствовал благодарность, и тем проще ему было произносить это вслух. Впереди ждал следующий вход во тьму. Следующее болезненное искупление, но ему было не страшно. Освальд был собой и принимал себя, как каждая из звёзд, и принимал Эда, как звезду, что помогла ему выбраться из западни собственного греха. *** Что ни говори, а Пингвин любил деньги особой, трепетной любовью. Тёмно-зелёные купюры со смесью запахов металла, бумаги, пота и типографической краски. Особенно старые - можно представить, через сколько рук они прошли, скольких событий молчаливыми свидетелями были, сколько людей их трогало, но в конце-концов, задержались они в пальцах Освальда Кобблпота. Он любил их сжимать и комкать, аккуратно разглаживать, складывать пачки в пухлые конверты, подносить к ноздрям и вдыхать терпкий аромат бумаги. Даже любимый парфюм носил шлейф запаха купюр. А сколько всего можно было выменять на эти, с виду хрупкие и недолговечные бумажки.. Сейчас они мешали. Грудами лежали под ногами, не давая нормально шагать. Но всё равно было жаль попирать подошвами то, что оставалось в его жизни святая-святых на протяжении почти двух третей века. - Как тебе удалось вытащить меня из Аркхема? - неожиданно спросил его Эд, легкомысленно сминая купюры ботинками, отчего у Освальда сжималось сердце. Эдвард всегда относился к богатствам, не как к цели, а как к инструменту, он их не считал и даже трогал с некоторым отвращением на лице, но с удовольствием отдавал их за очередные костюмы или механизмы, нещадно растрачивая на всё, что считал нужным. - Пригрозил действующему управляющему, - с задержкой ответил Освальд, в голос его пробралась настороженность, а в животе свернулся неприятный холодок. - Только лишь? - беззаботно уточнил Эдвард и вперил в него испытующий взгляд. Освальд пожал плечами. - Угрозы без положительного подкрепления ничто, - добавил он, немного подумав. - К чему ты ведёшь? - Это деньги, - распахнутая, как крыло птицы, кисть махнула в сторону. - Которые ты дал и получил как взятку, Освальд, - а затем он глупо хихикнул. – Правду говорили, аппетиты Пингвина поистине впечатляют. Освальд скорчил скорбную мину. Ему было некомфортно от слов Эда и ещё больше было некомфортно от того, что он разглядел в углах ущелья. За их долгий путь он привык к уродливым, страшным лицам существ, которых они встречали по дороге, но здесь его встретили не привычные горгульи, демоны или змеи, даже не аморфные тени, а люди. Но какого вида. Оборванные нищие в старых, запылённых одеждах, помеченных тленом и рассыпающихся в самых уязвимых местах - на локтях, коленях и по швам. Их лица были вытянуты и измождены, худощавы, покрыты пятнами, цинга втянула губы в голодные рты, костлявые руки перебирали по трухлявой ткани, животы вздулись шарами, а глаза горели искрами болезненной алчности, то поднимаясь к Освальду и безмолвно облаивая его грязным молчанием, то на деньги под его ногами. Обкусанные рты разевались, исторгая ужасное зловоние. Помимо ароматов, вызывающих рвотные позывы, в воздухе разлилось напряжение, которое впору было рубить топором. Каждое мгновение напрягалось сильнее, сковывая гнетущей тревогой, и Освальд даже позабыл о деньгах и жалости к попорченным купюрам. - Дай, дай, дай, - будто палые листья зашуршали они, протянув просящие руки. Освальд прибавил шагу и споткнулся, Эд подхватил его за локоть, наклонился к уху и прошептал. - Взяточники, - слово это, как спусковой крючок завело пространство, купюры взвились в воздух, путая обозрение и осыпаясь на плечи, голову, под ноги. Пока Освальд, потерявший ориентацию, отмахивался от них, толпа бросилась к ним. Он вскрикнул, когда костлявая рука пихнула его в сторону, другое смрадное туловище оттолкнуло его от Эдварда, следующий нищий снёс его с ног, и Освальд повалился на землю, прикрывая голову руками. Тяжёлые ноги прохаживались по нему полусгнившими в грибках пальцами, царапали острыми когтями и толкали, захоранивая под грудой купюр. В этой кутерьме он видел, как пытается подобраться к нему Эдвард, резво расталкивая локтями дерущихся нищих. С каждой секундой побоище становилось страшнее. Души взяточников рвали друг друга и зелёные бумажки зубами, на землю проливалась чёрная густая кровь, она капала и разбрызгивалась, попадала на лицо и залила глаза Освальда, смешиваясь с кровью из собственных ран. Он опрокинул одного, схватив за ногу, обтянутую тонкой, как пергамент, кожей и ужаснулся от вони, которая хлынула на него из-под старых тряпок. Оборванец истерически заверещал, извернулся и впился Освальду в волосы, поднял на ноги рывком, вырывая клочки. Эдвард боролся с другим, который не пускал его, скаля зубы, капая слюной, смешанной с кровью, в руках у него были оборванные пачки денег. - Освальд, - крикнул Эд, пытаясь отпихнуть противника в сторону, но тот ухватился за него обеими руками и пнул голенастой ногой в живот, отчего Эд согнулся, теряя драгоценное время. Тот, что держал Освальда, резко отпихнул его от себя, лицо его исказилось, рот изогнулся и показал ряд острых, гнилых зубов. Вместо двоих передних нижних крестцов зияла дыра. - Вот он! - завопил он, тыкая узловатым пальцем в Освальда. – У него есть всё! Тишина наступила так внезапно, что воздух зазвенел в ушах. Толпа замолкла, издавая только тяжёлое дыхание и еле слышное чавканье перемалывающих бумагу челюстей. Эд медленно разогнулся и поймал взгляд Освальда. Карие глаза горели животным ужасом, и только успел он открыть рот, чтобы крикнуть предостережение, как вся толпа бросилась на Освальда, сбивая его обратно на землю и хватаясь за одежду, втискиваясь ногтями в его плоть. Крича что-то неразборчивое, люди вознамерились порвать его на лоскуты. Лицо Освальда залила кровь, страшная боль пронзила всё тело. Он чувствовал, как куски его плоти с влажным хлюпаньем отрываются от нервов и подкожного жира, чувствовал, как кто-то тянет его за ухо, и кожа трещит вместе с скрытым под ней хрящом. Он закричал, но крик сорвался на бульканье - горькие грязные пальцы ухватили его за язык, пока другие вырывали с мясом волосы из его скальпа. Мечущийся взгляд поймал свет в конце ущелья, когда толпа на мгновение расступилась. Он понял, что до финиша осталось меньше десяти метров. Он увидел, как к нему пробивается Эд, покрытый кровью и ранами с ног до головы, очки его раскололись и висели на переносице бесполезной корявой конструкцией, но взгляд горел такой отчаянной решимостью, что Освальд продолжил отбиваться. Он двинул кому-то локтем в солнечное сплетение, оторвал с хрустом от себя чужие пальцы, пнул ногой подползающее хищное лицо и смог ухватить за руку Эдварда, который протянул её, борющийся с потоком толпы, что пыталась не позволить им соединиться друг с другом. - Эдди, - пальцы, скользкие от крови, сцепились намертво. - Держись, - вторая рука ухватила его, а нищие начали тянуть их в разные стороны. Напрягшись всем телом, Освальд выдрался из плена, и пока нападающие не успели опомниться, рванул вперёд. Десять шагов пролетели, как один. Одиннадцатый отозвался резкой болью. Освальд повернул голову и увидел наполненное яростью лицо, вцепившееся в его плечо зубами. Горячая кровь брызнула поверх подсохшей. Вскинув кулак, Эд метким, последним ударом выбил челюсть нищему. Тот заскулил и отпрянул, роняя кусок плоти Освальда под ноги. Двенадцатый, последний шаг наружу, подарил тишину. Снова успокаивающее звёздное небо, тихое шипение от затягивающихся ран и одежда, будто только вышедшая из-под иглы швеи. Свежий воздух, уносящий запах немытых тел и кариозной гнили, боль, медленно стекающая с тела и растворяющаяся с последними стонами. Не успели они выровнять дыхание - последствия пребывания в ущелье взяточников покинули их, предлагая идти дальше. - Мы прошли половину, - сказал Эд, машинально потирая уже зажившие раны на шее. Освальд опустил голову и с всхлипом вздохнул. Он невероятно устал. - Можем мы немного отдохнуть.. здесь? – взгляд окинул благословенную равнину под сенью тихой, мирной ночи, песок под ногами и свежее, как мякоть винограда, небо. Эдвард отрицательно покачал головой. - Ночь долга, но не вечна, нам нужно выбраться до рассвета. Освальду только и осталось, что молча поплестись в сторону следующего ущелья. Каждая мышца в его теле болела и ныла памятью нанесённых ран, голова гудела мыслями. Очищенная душа накалилась как голая, свежая мякоть, вскрытая острым лезвием очищающего огня. Силы покинули его, но одна мысль, что он может выйти и вывести за собой Эдварда, заставила его идти дальше. На морально-волевых он в считанные минуты преодолел расстояние до следующего ущелья и нырнул в темноту, решив, что чем быстрее всё начнётся, тем быстрее наступит конец. Каким бы он ни был.