о них

серое утреннее солнце флегматичного ноября скрывается за свинцовыми тучами. усталый ветер треплет верхушки тощих и сухих берёз, растущих по периметру двора. погода замирает в ожидании, погибает в нетерпении. запах сырости и влажной грязи накрывает тело ледяной пеленой объятий. в таком же движении родители притягивают к себе провинившегося ребёнка, прежде чем ударить его. это почти тепло, почти любовь. костлявые запястья скрываются за длинными рукавами рубашки, натягиваются накрахмаленными манжетами до холодных кончиков пальцев. криницкая скрещивает руки на груди и задумчиво наклоняет голову вбок. на мёртвый пейзаж за мутными стёклами окон больше не смотрит. пустой взгляд сосредоточен на стопке библиотечных книг перед собой. от их тяжести деревянная столешница чуть поскрипывает. смущённо. тихий, шёлковый топот чужих шагов обходит стеллаж позади и затихает в метре напротив. нежелательная фигура апатично прислоняется плечом к книжной полке, прячет ладони в кожаных перчатках в карманах совершенно не греющего пальто, молча взирает на кварцевые часы, висящие над входом в университетскую библиотеку. на удивление здесь глухо. абсолютно пустынно в плане посторонних шумов, учитывая, что в помещении находится ещё несколько студентов и работников. изысканный покой. академичный морг, разбавленный эстетикой уныния, псведоинтеллектуализма, гордыни и отчаяния. случайный вздох. тонкие мужские губы, обветренные от бесстыдных поцелуев осеннего борея, сжимаются в плотную линию, прежде чем произносят: — я всё же настаиваю на том, чтобы вы отказались от этой работы. голос сухой и бездушный, точно озвучивающий обвинение в убийстве. криницкая упрямо не поднимает глаз, но сглатывает невысказанную обиду в горле. горше самого тёмного секрета в ларце простака. дёрганые анорексичные стрелки делают очередной оборот, как заведённые. внимательно наблюдают, прислушиваются, наслаждаются. итог уже известен, кости подброшены, жребий подан. остаётся лишь принять судьбу и сдаться, прогнуться под обстоятельства независимого от людской воли. — с чего бы? сердце взрывается расколотым гранатом, стоит только заметить боковым зрением, как филипп отрывается от книжной полки и делает несколько шагов вперёд. подошва челси лакрично трещит. вероятно, они начищены до ненатурального блеска. — потому что я уже выбрал эту тему. стул напротив криницкой насильственно отодвигается, нежеланный гость неторопливо садится и кладёт ногу на ногу, поправляя своевольные полы пальто. от его парфюма хочется задохнуться. чрезвычайно никчёмное сочетание петитгрейна, кардамона и кедра. криницкая приподнимает голову и вновь отворачивается к окну. благодаря теплу библиотечного радиатора, прежде сухие стёкла заметно запотевают. становится душно. ткань рубашки и длинной юбки до щиколотки ощутимой тяжестью давит на тело. дыхание чуть сбивается. — не помню, чтобы были какие-либо ограничения в количестве желающих. если не ошибаюсь, староста тоже решила писать об этом. — уже нет. филипп беспечно и бегло качает плечами, пальцами до порозовевших ногтей упирается в край стола. тёмный спокойный взор внушает ужас. он направлен точно на россыпь лёгких, почти незаметных веснушек на кончике носа криницкой. изредка косится на бессонные синяки под глазами, оттенком напоминающие ночную прибрежную панораму. с бледного рта невольно срывается подобие смешка. настолько же нервно это зрелище, насколько и жалко. — неужто она передумала? — криницкая бессознательно переплетает пальцы, складывая их прочным замком на острых коленях. поза сдержанная, испуганная. — или вы ей угрожали? брови напротив искренне приподнимаются, лоб остаётся нехарактерно заботливо и небрежно прикрыт вороновыми кудрями. филипп несдержанно и обидчиво хмыкает, отвечая: — я никогда не опускаюсь до уровня угроз. это нелепо. — чем же вы тогда занимаетесь сейчас? — криницкая удосуживается перевести на него бесстрастный, задетый за живое взгляд. вместо искры — хлопок библиотечный двери. неизвестный студент торопливо снимает вязаный терракотовый шарф и идёт к секции немецкой классики. грохот повторяется в груди, под рёбрами. взбешённая кровь клокочет между тканями и клетками. — делаю замечание, предлагаю поменять ваше мнение, — пауза создаётся случайно, однако успешно. филипп подаётся вперёд, конец кобальтового галстука измотанно мнётся у ширинки брюк. — простой дружеский совет. — жаль, я не знала, что за три года совместной учёбы мы стали больше, чем обычные одногруппники. мне более привычно, когда нас называют соперниками либо незнакомцами. — вы прекрасно понимаете, что я не это имел в виду... он не успевает договорить, так как взмах изящной деликатной руки, спрятанной под рукавом, перебивает его своей внезапностью и решимостью. далее тихий тон добавляет, узкие зрачки обезоруживают сквозь полуопущенные ресницы: — в этом и суть, вы сами подтолкнули меня к тому, что я хотела вам сообщить только завтра, — снаружи изредка грохочет ноябрьское недовольство, непогода крепнет, бушует, извергает накопившиеся эмоции на людей. ведёт себя эгоистично, то есть подражает человечеству. — раз мы теперь раздаём дружеские советы и вы первый начали озвучивать ваше предложение, то я не откажусь от того, чтобы высказать своё. зачем нам быть порознь, если мы можем работать вместе? не откажетесь ли на этот раз от совместного исследования? впервые в нём мелькает искренность и неуверенность. филипп замирает на несколько секунд, глядя на стопку книг между ними, дабы после, выпрямив истощённые плечи, тихо спросить: — простите? никто свои слова не повторяет, ведь знает, что все до единого были прекрасно услышаны. криницкая высчитывает время с часов позади, рассматривает мелкую родинку над губой филиппа. тот, слегка нахмурившись, вскоре выдаёт, прежде прочистив горло: — вы, должно быть, шутите. вместо того, чтобы сдаться или настоять на своём единоличном праве писать на эту тему, вы желаете объединиться будьте добры, объясните мне ваши намерения, иначе пойму их не так. криницкая всею имеющейся в ней силой воли удерживается, чтобы не поинтересоваться, как именно он хотел понять эти намерения. тоже подаётся вперёд, осторожно ставя локти на стол и подпирая подбородок кулаком. белёсая пуговица на манжете напрягается под силой крепко сжатых пальцев. возможно, сегодня оторвётся и потеряется в одной из аудиторий. — по теме этого исследования нет практически никакой информации. имею в виду, что, просмотрев статьи и книги в этой библиотеке, обратившись к интернет-ресурсам, я отыскала только жалкие крохи того, чего не хватит даже для четверти введения. потому напрашивается вопрос: как вы собрались это писать в одиночку? не беспокойтесь, я полюбопытствовала у библиотекарей и кое-что узнала: всё то, что я сегодня взяла, вы просмотрели ещё на прошлой неделе. так вот, как же вы планировали поступать? откуда бы брали материал? получается, у вас есть иной источник информации. что же это или кто?