о них

он появился у нас неделю назад. за это время ему дали три прозвища. первым и наиболее прозаичным было «лис». когда я впервые услышала его, то подумала, что оно было дано за цвет его волос: не отличишь от кроваво-карамельной шерсти зверя. однако вскоре меня переубедили. значение оказалось более глубоким. как-то раз на уроке литературы у пятых классов он решил разобрать «Маленького принца». вполне благородное занятие, как по мне. и одна девочка, прочитав эту историю, вздумала сравнить его с лисом. затем то же самое сделал мальчик из её параллельного класса. потом кто-то из седьмого. девятого. добралось и до нас, одиннадцатых. так что теперь он лис. я не удержалась от лёгкой дразнящей ухмылки, которую тотчас прикрыла пальцами. его приручили? нашёлся ли тот, кто ответственен за него? вторым прозвищем было «писака». оно досталось от обиженной восьмиклассницы за то, что ей пришлось переписывать одно и то же сочинение, пока она не исправила его с двойки на четвёрку. тема была иронична: «роль творчества в современном мире». не выдержав напора чернил и метафор, девушка в последнем варианте в качестве одного из аргументов привела довольно известный в школе слух о его книге, попытавшись доказать, что не все писатели нашего времени успешно справляются со своей участью. и это снова забавно. я отвела взгляд вбок, на кусок открепившейся штукатурки на стене. его книга выиграла несколько наград. третьим было «солнечный». не только сентиментально, но, как ни странно, обыкновенно. потому что это и не прозвище вовсе. это его фамилия. Солнечный Матвей Алексеевич. тепло. от одного отзвука имени сразу вспомнилось лето и июльский одуванчиковый зной. августовский мёд. июньская дождливая неопределённость. колонки резко замолкли, тихая плавная музыка погибла. все в классе одновременно и почти отрепетированно обернулись на внезапно открывшуюся дверь. я подняла взгляд с экрана телефона. задумчиво наклонила голову вбок. настенные часы впервые так громко затрепетали, и навстречу незваному гостю вышла староста, аккуратно убравшая руку с плеча десятиклассника. — извините, вам что-то нужно? у Кристины голос звонкий, но твёрдый, как особо прочная струна на арфе. а рост маленький и крохотный, даже меньше чем у меня, что успех. (разница в пять сантиметров, но мы об этом тактично не вспоминаем). Матвей Алексеевич порог кабинета не перешагнул, осмотрительно огляделся и спросил, чуть приподняв рыжеватую бровь: — одиннадцатый? я впервые его услышала. не так мягко оказалось, не так певуче, как отзывались остальные. я бы сказала, что с тем же звуком раздаются шаги незнакомца за спиной в особо тёмном и одиноком переулке. Кристина кивнула. пара одноклассниц столпились вокруг неё, бросив своих партнёров на исходных позициях. на миг воцарилась минута молчания по несбывшимся в жизни мечтам, затем литератор скользко бросил: — меня завуч попросила заменить у вас урок, — я быстро посмотрела на экран телефона, отмечая, что звонок раздастся только через четыре минуты. — у вас классная то ли ногу сломала, то ли что-то ещё. мне вас до конца четверти нужно аттестовать, чтобы... не успел договорить, как кто-то из парней перекинул друг другу беспечное «знаем». кто-то отбил равнодушное «слышали». он одной рукой упёрся в край двери, оставляя её полуоткрытой, и поджал тонкие губы. рукав его чёрной рубашки нежелательным касанием задел круглую медного цвета ручку. — славно, — мышьяковистым вздохом произнёс, глядя в пол и вскоре снова на столпившихся в полукруге ребят в начале класса перед меловой доской. почти ласково уточнил: — вы вальс репетируете? я вновь уткнулась в телефон, бессмысленно глядя на циферблат, откинулась на спинку стула, продолжая сидеть за своей первой партой перед преподавательским столом. привычка не хуже той, когда я избегаю искренности в чувствах с близкими. равнодушно опустила плечи и внимательно вслушалась в продолжение разговора. всё самое лучшее впереди. Солнечный пока не знает, что половина класса вознамерилась уйти на этом уроке домой, а другая часть запланировала полностью посвятить ближайшие сорок минут повторению вальса для последнего звонка. по правде говоря, никто не ожидал, что нам всерьёз назначат замену. дело это редкое и оттого нежелательное, близкое к чудесному. выпад, аргумент, бормотание под нос, выдох. заместительница старосты на одном дыхании объяснила ему ситуацию и попросила разрешить не проводить урок. эта Олеся сердечно договорилась избавить от литературы тех, у кого оценок достаточно. у кого неаттестация, спорная, отвратительная — не её дело, пусть тогда действительно исправляют. поддержка, лесть, полуулыбка, факт. староста предоставила ему список тех, кто сегодня отсутствовал в школе и пару-тройку фамилий должников нашей классной руководительницы. Кристина заверила его, что им можно просто задать сочинение в формате егэ по теме последнего пройденного произведения. работы они ему сдадут в среду, то есть на следующем уроке, который ему также наверняка придётся у нас заменять. брови у меня неосознанно нахмурились. я наконец снова посмотрела на них. не выходит ли из их речи так, что в итоге все всё равно освобождаются от урока для репетиции или ухода домой? Солнечный же не согласится на эту откровенно глупую и нелепую авантюру? его в открытую обводят вокруг пальца. — и получается, Матвей Алексеевич, — буквально в один голос объясняли Олеся и Кристина, держа в руках маленькие колонки и ноутбук с временно выключенной музыкой для вальса, — что и оценки будут, и репетиция у нас, и свободное время для вас. он чуть прикрыл глаза, глядя на них сверху, потом лениво по кругу пятому по тусклому в утренних лучах кабинету, по наших сонным лицам, по умоляющей его дюжине выпускников (не считая всё того же десятиклассника — он парень Кристины, её партнёр по танцу, у него привилегированное положение в нашем классе и прочая своевольность), по пустому преподавательскому месту передо мной. и всё-таки зашёл внутрь, мягко закрывая за собой дверь, согласно кивая и быстро махая рукой, точно дал согласие на эту махинацию, но с видом того, кто об этом будто бы даже не догадался. все счастливые облегчённо вздохнули. все готовые снова встали на позиции. двое быстро перед этим покинули помещение, не попрощавшись и опять аккуратно закрыв дверь, и никто им ничего не сказал. это был третий урок. у этих удачливых появилось окно в два часа до следующего занятия, потому они и отправились домой. прочие вновь включили лебедино-журчащую музыку, встав в пары. я, как прежде, уткнулась в телефон, без цели проводя большим пальцем по экрану вниз и вверх. держалась вполне молодцом, до боли выпрямляя лопатки. напряглась чудовищнее, когда передо мной скрипнул стул и Солнечный уселся за учительский стол, также скучающе доставая телефон из кармана брюк и складывая ногу на ногу. раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. в маленьком пространстве между доской и передвинутыми в конец класса партами кружились четыре пары. я слышала шорох их одежды, частые весёлые смешки, редкие замечания друг другу, когда кто-нибудь сбивался с ритма. я слышала их счастье от предстоящего будущего, от стёртой границы между детством и юношеством, началом взрослого периода, от нетерпения и предвкушения, от надежды, мечтаний, сил, огня, азарта, от самого понимания того, что они живут. внезапно в щёку мне будто кольнули иглой. я сощурилась, обернулась, подняв недоверчивый взгляд. застыла. встреча с двумя янтарными, почти имбирными, как пряники в кондитерской, глазами неестественно обескуражила. Солнечный чуть приподнял бровь, снова мазнул изучающим взглядом по моей щеке, по кончику носа, по губам. тише прежнего заговорил, несмотря на льющуюся вокруг музыку, точно секрет мне решил рассказать: — а ты почему не репетируешь? сглотнула, прижав язык к нёбу. случайно клацнула зубами. — я не танцую вальс. одним пальцем он подпёр висок, немного наклонив голову вбок, отчего рыжие кудри упали на лоб фетром. сглотнул в ответ. — что ты тогда будешь делать на последнем звонке? — я не пойду на него. лёгкое поднятие губ в молчаливом «вот как». мой молчаливый кивок на это. пауза. раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. в этот момент временная смена партнёров, поддержка, полукруг. чья-то дрожащая рука неуклюже скользнула по чьей-то вздрогнувшей талии. у кого-то содрогнулось румяное сердце. всколыхнулась кровь. Солнечный убрал телефон в карман брюк, я положила свой экраном вниз, на сантиметр сдвинув в сторону. бессознательно подготовилась к разговору. он сознательно указал на него, повернув корпус тела ко мне полностью и опустив подбородок на переплетённые пальцы. длинные, тонкие, бледные, как в образе клишированного пианиста. художника? хирурга? скульптура? небольшая мозоль на среднем правой руки бросилась в глаза сразу же. писательская. очевидно. писатель без писательской мозоли не столь безупречен и менее вдохновляющий, музу пера редко встречающий. а он не такой, он любимец всех девяти древнегреческих. наперсник их. — почему тогда домой не пойдёшь? я скрестила пальцы в замок и с тихим грохотом положила перед собой. единственная преграда между моей партой и приставленным впритык преподавательским столом, не считая потрёпанного органайзера. горошина в сравнении с луной. — живу далеко, проще подождать в школе. то ли вздохнул тяжело, то ли почти фыркнул, да ресницами светлыми лишний раз хлопнул, чтобы уточнить нарочито поучительным тоном: — но это же пустая трата времени. ты бы хоть, не знаю, читала, готовилась к экзаменам, делала домашнее задание, помогала остальным с подготовкой к празднику. всяко лучше, чем бездельничать в телефоне, — он всё же усмехнулся, скрыв ухмылку за ребром ладони, чтобы примирительно добавить: — извини, рабочие обязанности вынуждают сказать бессмыслицу по типу этой. занимайся чем хочешь, твоё право. хоть неотрывно делай вид, что создаёшь там что-то невероятно важное, даже если экран просто выключен. — с чего вы так решили? в горле образовался комок горького принятия правды и неизбежного, чего признавать не хочется. а он это заметил — конечно, заметил — коротко озвучив: — я просто делаю так же. во рту резко пересохло, я несколько нервным движением облизнула губы. хотела сказать что-нибудь в ответ, но вышло только пустое «а, ясно» и убегающий к парте взгляд. фраза, брошенная без всякого умысла, или нечто, содержащее в себе больше смысла, чем показалось в начале? Солнечный какой-то причудливый. от пучины по-змеиному скользящих мыслей под черепом меня вывел он же, продолжая с любопытством, но слегка изменённым: — какие экзамены будешь сдавать? позвоночник неосознанно выпрямился как перед самым сокровенным в жизни признанием, несмотря на его абсурдность. — биологию и обществознание, — от двух слов возникла лёгкая паника острыми иглами по спине. — и базовая математика с русским языком, очевидно. он незамысловатым движением убрал кудри со лба, кивнул. уголок рта его предательски дрогнул. — очевидно, — шаркнул ногой под столом, чуть не задев мою. — на психолога поступать будешь, что ли? Солнечный принялся переступать границы. я каждый день молюсь хотя бы проходные баллы получить, о специальности даже не задумываюсь, ибо плевать. лишь бы взяли куда-нибудь. лишь бы не было снова потраченных зря лет, знаний, стараний и сил. лишь бы попросту в который раз не разочароваться во всём. фальшиво и потому неестественно улыбнулась. чтобы вышло вежливо, с намёком на полную собранность, точными планами на ближайшие пять лет и стойкую уверенность в себе. — да. подняла на него жалостливые, увы, глаза. он не купился. ни черта, ни на йоту. даже слегка нахмурился, а его нога снова столкнулась с моей. — это правда твоя мечта? — когда дело касается поступления, часть которого зависит от простой удачи, то про мечты не говорят. — тогда спрошу иначе. это действительно то, что приносит тебе радость? действительно то, чем ты могла бы заниматься часами, годами, большую часть жизни? — ответ тот же. если это единственный путь, при котором я смогу получить высшее образование, то пусть будет так. Солнечный с протяжным вздохом, слышным даже сквозь музыку вальса, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. вязко взглянул на потолок. — высшее образование переоценено. я не удержалась от горькой и гадкой ухмылки. мне серьёзно это сказал человек, у которого оно уже есть? прекрасная поддержка. где хотя бы крупицы солидарности перед нервной, испуганной, несчастной выпускницей? сам же только недавно выпустился, следовательно, всё ещё помнит свою школьную экзаменационную пору. прекрасно, отчётливо, до боли помнит, как сам же наверняка не спал ночами и клялся перед собой, Богом или чем-то ещё, что в голове у человека может быть: «если сдам, значит, всё хорошо; если нет, то это конец». зачем сейчас притворяться, что этого у него никогда не было? вместо возражений и колкостей я потёрла шею, поправила воротник пиджака и рубашки под ним, молча уставилась на шестой, если не больше, повтор вальса сбоку от меня. раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. подошва скрипнула при соприкосновении с линолеумом, колонки на миг отключились, чтобы через секунду с помехами вновь заработать, чей-то тихий девичий смех смешался с перешёптыванием более грубого голоса. хорошо, что я могу наблюдать за ними со стороны. хорошо, что я ни в чём не принимаю участие напрямую, потому что так проще следить за изменениями эмоций окружающих и их реакциями, легче понять, от чего именно зависит каждое чувство и как и в какой момент его прописывать. какими словами удобнее охарактеризовывать. — чем тебе по-настоящему нравится заниматься? — Солнечный тоже решил пронаблюдать за танцующими, не пересекаясь со мной более взглядами. крепче скрестил руки на груди. у нас какая-то терапевтическая сессия? что за неподходящий интерес. — вы про хобби? — естественно. ногтями сильнее впилась в кожу ладоней. следующий вопрос будет о смысле жизни или что? трудно. невообразимо трудно. — у меня нет хобби. Солнечный чуть сильнее сжал челюсти. циннамоновая веснушка на скуле выделилась отчётливее, тон стал твёрже. — ничего не делаешь после школы? только уроки, уроки, уроки, подготовка к экзаменам, снова уроки? ни одной свободной минуты? совершенно ничего? чёрные зрачки искоса перевели внимание на меня. упали на мой телефон, всё также молча лежащий рядом, на мои пальцы. зачем-то на старые не пишущие ручки в органайзере классной руководительницы, стоящие в углу преподавательского стола. — такова жизнь, — произнесла я тихо. — у меня просто нет времени. он замолчал на несколько бесконечных секунд, после чего легонько, почти нежно хлопнул ладонью по столешнице и оставил её, безвольную, лежать там. — хорошо, — с лицемерной улыбкой. — школьников сейчас сильно нагружают, поэтому неудивительно. люди ничем не занимаются, проживают минуты зря, не понимают, для чего они здесь находятся, — остановился. — люди в наши дни существа совершенно потерянные. и очень пугливые. от столь внезапной исповеди я напрягла плечи, перестала дышать. слова не нашлись, но они и не были нужны, потому что Солнечный с меньшим напряжением выдохнул и неожиданно потянулся к карману, вытаскивая оттуда небольшой квадратик шоколада, и положил его передо мной. — держи, — двумя пальцами подтолкнул ближе. — и жди меня здесь. я не успела отреагировать, как он поднялся с места, протиснулся сквозь водоворот кружащихся пар, извинившись три раза и исчез, закрыв за собой дверь. все удивлённо обернулись на его скрывшуюся фигуру, я удивлённо приоткрыла губы. что? просто, боже, что? квадратик сладости два на два сантиметра обеспокоенно лежал на парте. не было привычной золотистой обёртки, простая бумажная упаковка. молочный, горький, белый? я молча убрала его в карман пиджака и взвинченно принялась барабанить пальцами по чехлу телефона. чёрный, мрачный, почти грязный. мерзкий. если Солнечный отправился в свой кабинет, то скоро вернётся. три минуты туда и обратно до противоположного конца коридора на этом этаже. если пошёл не туда, то время совершенно неясно. куда он вообще делся? зачем заинтриговал и исчез? зачем появился? я просто хотела провести очередной урок в одиночестве и скуке. мне разговор с ним совершенно не нужен был. стрелки настенных часов кружили в том же вальсе, что и остальные, подсказывая о получасе до звонка. серая кайма потрескалась, ржавый гвоздь сверху сгорбился, сердцевина в виде позолочённой точки поблекла. Солнечный вскоре вернулся как ни в чём не бывало, осторожно обошёл танцующих, похвалив их за упорство и пожелав удачи на последнем звонке, сел обратно напротив меня. в его руках появилась стопка тетрадных листов в линейку. исписанные, использованные, кому-то принадлежащие. он проследил за моим взглядом и тихо положил это новшество между нами. я непонимающе нахмурилась. на первом из них детским почерком было подписано незнакомое имя, «6 В», тема сочинения. — что? — только и удалось мне выдавить недоверчиво, с натяжкой. он задумчиво оглядел кучу чужих ручек на краю стола и взял две, положив рядом с листами. обе красные, преподавательские. такими ставят оценки. — раз нам обоим сейчас делать нечего, то проведём время с пользой. помоги мне проверить эти работы, — имбирные глаза впились в мои со строгой решительностью. без вопроса, сомнения, шаткости. неотступно. мои пальцы вмиг перестали барабанить по чехлу телефона. застыли в воздухе, дрожа на концах. я с трудом выговорила: — но... эта ваша обязанность. и я не особо разбираюсь в литературе, не замечу все ошибки. я не смогу. он тихо клацнул зубами и потянулся к органайзеру, вытаскивая оттуда карандаш. это не от моей классной руководительницы, его просто однажды кто-то из учеников забыл в классе и подкинул от беспомощности туда. небольшая, тощая деревяшка со сколами, но острым, хорошо заточенным графитом. им можно ранить. — тогда сделай это карандашом, с шансом исправить, — предложил Солнечный и медленно завертел его между пальцами. свет люминесцентной лампы над нами показался мне в этот момент до брезгливого ярким и лимонным. следовательно, кислым. — у меня плохо с грамотностью и пунктуацией. — разве? ты всё-таки в одиннадцатом классе. будет тебе простой разминкой перед экзаменом. — эта ваша забота, не моя. серый грифель звонко стукнулся о поверхность стола. — не хочешь мне помочь? — нет. я прижала лопатки к спинке стула, чувствуя через плотную ткань одежды боль от соприкосновения костей и твёрдого дерева, положила ногу на ногу. рука автоматически потянулась к телефону, сжимая его стальной, однако неумолимо испуганной хваткой. экран всё такой же тёмный, отражение в нём неприглядное. сладость в кармане потяжелела. неужели шоколад был обыкновенным подкупом? от такого на языке без пробы возникла горечь разочарования. как отвратительно. мы с ним даже не были знакомы, он у нас абсолютно ничего не успел провести за эту его первую рабочую неделю, не считая жалкого подобия урока сейчас. обычный молодой учитель, который недавно окончил педагогический университет и пришёл работать в школу, что располагалась в двух перекрёстках от этого здания. преподавал литературу и русский язык с пятого по девятый класс. кабинет ему перешёл ветхий, прежде являющийся географическим. из достижений — один слух, ловко выскользнувший из стен учительской и разнёсшийся по всем углам. «— Матвей Алексеевич писатель. на последнем курсе опубликовал книгу, которая получила крупную награду во всероссийском конкурсе. несколько столичных издательств согласились опубликовать её крупным тиражом. — книгу? что за название? было бы интересно прочитать. может, взять у него автограф на всякий случай? — не выйдет. он отказался от всех предложений и забрал оригинал у конкурсной комиссии. книги теперь попросту нет. ни у кого, кроме него, вероятно. — но почему? у него были огромные перспективы и талант для будущего развития в качестве писателя. — причины остались неизвестными. если так любопытно, спросите у него сами». и больше ничего о нём не было сказано. немногие им особенно усиленно интересовались, наша параллель и вовсе лишь изредка выискивала случай подшутить над новичком. одинок, обособлен, странен, отстранён, мрачен. это была первая группа его характеристики, в основном от учеников среднего звена, недовольных его оценками и методом преподавания. открытый, добрый, несколько неловкий, выручающий и понимающий. определения от тех, кто был рад новому преподавателю и чья успеваемость резко повысилась. я уставилась в выключенный экран, вслушиваясь в шорох ручки и листов, которые он внимательно перекладывал во время проверки после моего категоричного отказа. я думала, он будет настаивать дольше и ощутимее, но он только беспечно повёл плечами и замолчал, сразу погружаясь в работу. непонятно. напомнил героя из повести «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», точно на его месте два человека, две противоположные личности. зачем ему эта чудаковатая дихотомия? нажала на кнопку, заученным жестом пролистала вниз и зашла в заметки. «создать новый файл, название: попытка №41». открыла клавиатуру, замерла. пустое белое полотно. сплошное отсутствие знаков, букв, цифр. ничто. брешь. яма. бездна. за последний месяц вдохновение исчезло напрочь, улыбнувшись акульим оскалом и махнув волчьим хвостом. маньячими глазами проводило в мрачную чащу беспомощности. я не знала, что писать. я окончательно запуталась. я не имела начисто никакого понятия. ногти зацепились за верхний край защитной плёнки и садистски оттянули её вниз. затем заново закрепили. повторили. повторили. тихий шуршащий звук бил в уши громче мелодичного шума колонок. пальцы лихорадочно и безотчётно стучали по клавиатуре, чтобы в безумии выводить: «зачеммнеэтонужночтописатьчтописатьчтописатьпустовголовеничертаянезнаюидейнетянезнаюянезнаюяпростоусталапожалуйстахотябыстрочкуподскажитепожа...» не смогла закончить, как мысли резко перебил мужской голос напротив. безразличный. — пристреленный пишется через «е»? выждала десять секунд перед тем, как поднять голову, потому что не до конца была уверена, что вообще обратились ко мне. однако Солнечный так и не оторвал сосредоточенный взгляд от сочинений. просто остановил ручку в миллиметрах от листа. я неловко прокашлялась, прежде чем неуверенно ответить. — ну да. там пишется «я» только в том случае, когда говорится о ружье. он тихо кивнул и что-то вывел красными чернилами на полях пожелтевшего листа. я моргнула несколько раз до путаницы в ресницах. у меня правда спросили подобное? я опять погрузилась в заметки, яро стирая предыдущую запись. это делу никогда бы не помогло. бесполезный всплеск эмоций. «в бликах тёплой августовский улыбки» «в бликах тёплой августо| » «в бли| » « | » не то. бред. я и вовсе не хотела писать про лето. непривычный размытый туманностью тон уточнил: — раненный или раненый? с одной или с двумя буквами «н»? я отвлеклась по сотому разу, устремив в его веснушчатый нос озадаченный взгляд. Солнечный так и не посмотрел в ответ, скрывая глаза за упавшими кудрями. но он ждал. пальцы сминали край школьного сочинения в неказистую трубочку и увлечённо то сворачивали, то разворачивали её. он хотел от меня хоть какой-то реакции, а я на миг, как обычно, погрузилась в прострацию, забыв обо всём окружающем. лишь после произнесла с привычным сомнением: — зависит от части речи: причастие это или отглагольное прилагательное. если есть зависимые слова, то это причастие и пишется две буквы «н». непринуждённый кивок. тонкие пальцы принялись что-то переписывать на строчках сочинения, шумно чиркая ручкой, как патологоанатом скальпелем. красные чернила придавали этому действию более символичный вид. я ненароком отключила телефон, полностью отвлекаясь от заметок, и взглянула на него в упор, растерянно. а он продолжил: — после личного местоимения стоит прилагательное. запятая между ними нужна? с моих губ сорвался горький смешок, полный скепсиса. брови нахмурились. — вы меня проверяете? — проверяю? — Солнечный наконец спустя долгие минуты пренебрежения посмотрел на меня открыто и вывел острым стержнем ручки грубую запятую, с силой надавливая. лукавые. глаза у него до ужаса лукавые, да мрачные. — я не могу делать несколько дел одновременно. я всего лишь подзабыл. да и ты ведь не разбираешься, сама так сказала. — тогда зачем у меня спрашиваете? как очевидный и самый логичный вывод. он отказался от проверки работ, чуть сместив стопку листов в сторону. — ты единственная, кто сейчас ничем не занят и кого я, выходит, могу отвлечь. — но я занята. — правда? — поправил манжету рукава на рубашке. — и что же ты там делаешь? — указательным пальцем махнул в сторону телефона, затем мягко уткнул его в столешницу в сантиметрах от моей руки. ноготь упёрся в выемки дерева практически до занозы. ему зачем об этом знать? я убрала телефон в карман пиджака, запястьем задев упаковку подаренного им шоколада, и скрестила руки на груди. наклонила голову вбок, прикусила щеку с внутренней стороны, решила обороняться дальше. — ничего важного. — вот видишь. музыка вальса стихла, сменилась чем-то более современным и грубым. несколько одноклассников засмеялись, толкая друг друга локтями в бока и разрушая начальные позиции танца. видимо, репетиция прекратилась или как минимум прервалась на очередную минуту безделья. Олеся переставила колонки с конца класса на первую парту третьего ряда, несколько ребят столпились вокруг ноутбука в руках Кристины, выбирая песню, какую можно было бы включить. Солнечный бегло их оглядел, затем снова спросил у меня, чуть тише, любопытнее: — тема сочинения у шестых классов звучала так: «какие поступки можно назвать благородными?». большинство в качестве аргумента привели «Василия Тёркина», что вполне предсказуемо, оказалось, они проходили это недавно, месяц назад. однако двое выбрали «Уроки французского» и «Двенадцать подвигов Геракла». только один «Преступление и наказание». что скажешь? для чего ему нужно моё мнение? — хорошие произведения, вполне подходят под тему сочинения, особенно если удачно расписать тезис и аргумент под него, — незнакомая песня заиграла слишком громко, что я даже резко дёрнулась, немного приподняв плечи, а одноклассники быстро извинились, сдержав смех, и сделали звук тише. — только по поводу «Преступления и наказания»... его же в десятом классе проходят. Солнечный взглянул на настенные часы, я вслед за ним. три минуты до звонка. прекратим? — в этом и суть. легче подумать, что ученик просто списал, однако это не так. объяснение расписано чисто детским языком, но со знанием сюжета. шестой класс, лет двенадцать. не рановато ли для Достоевского? я подавила внутренний протест заявить, что впервые познакомилась с этим романом в таком же возрасте. потянулась к рюкзаку, который вечно лежал во время уроков в ногах под партой, и положила его на колени, готовясь с первым металлическим звоном выбежать из кабинета. вцепилась пальцами в чёрную ткань аксессуара, заношенную почти до дыр и ссадин на лямках и в углах. — почему нет? может быть, ребёнок понял сюжет и персонажей и рискнул написать об этом, — имбирные глаза пронаблюдали за моим поспешным и крайне явным желанием уйти. — чей поступок он назвал благородным? Сони? тогда это тем более прекрасное доказательство темы. мужские руки бережно выровняли стопку листов, положили чужие ручки и карандаш обратно в органайзер, в последний раз, точно не осознавая, нежно провели по краю преподавательского стола. Солнечный со скрипом встал со стула, забрав с собой сочинения, и мне пришлось приподнять голову, чтобы посмотреть на него. — мальчик попытался оправдать Раскольникова, назвав того смелым из-за храбрости пойти на убийство ради подтверждения своей теории, — он мне тускло и мягко улыбнулся. — вот и благородство во всей красе, по его мнению. лишить жизни человека довольно возвышенно и высоконравственно, если это созвучно с мыслями в больной голове. в таком случае множество душегубов могут считаться за спасителей, коль они избавляются от людей недостойных, от мелкой твари, от обыкновенного, примитивного. он именовал убийц «Наполеонами» и «право имеющими». не глупо ли, что с этим согласился ребёнок, который наверняка чисто в случайном порядке наткнулся на книгу и прочитал её? представь, что однажды ему придёт мысль тоже в случае необходимости «перешагнуть через кровь». не опасно ли? это даже не смешно. что за ересь он мне только что сказал? он переоценил способности шестиклассника, которому нужно лишь бы как-то набрать необходимое количество слов для зачёта. поэтому использовалось больше оборотов, больше эпитетов, повторов одного и того же, но разными способами. больше бессмыслицы, закутанной под осмысленное. — это просто сочинение. способ получить оценку, аттестоваться, подстроиться под критерии, — я громко сглотнула, и осуждающее «под преподавателя тоже» было проглочено вместе с комом в горле. — вы много думаете, — это вырвалось почти как невольное обвинение. как способ защититься и спрятаться. нависший надо мной образ бесстрастно хмыкнул. — возможно, — выделяющийся на тонкой шее кадык дёрнулся. — возможно, что и я многое надумываю, ищу подтекст там, где его нет. но винить меня за беспокойство об учениках и будущем поколении? почти обидно. Солнечный отпрянул от стола и, попрощавшись с прежде танцующими, покинул класс. так быстро скрылся за дверью, что его появление и вовсе с галлюциногенным видением сравнить можно было. я несколько раз моргнула. затем взгляд мгновенно упал на Олесю. она посмотрела на закрытую дверь, на часы, на меня. спрятала руки в карманах брюк и приоткрыла накрашенные лёгким блеском губы для слов, но была прервана нахальным и грубым звонком. конец третьего урока. конец третьего урока. перемена пятнадцать минут. тут же все принялись выравнивать парты для следующего класса в нашем кабинете, подхватили вещи и разбежались в коридоре. кто-то задержался, чтобы спросить, где будет проводиться следующая репетиция. староста задумалась, схватила сумку, телефон, расчёску, парня (я не сделала из него предмет, однако...) и промурлыкала что-то об актовом зале. в планах у них было позвать некоторых ребят из параллельного класса для повторения реплик перед награждением. у тех тоже по нашему чудовищному расписанию вышло очередное окно между уроками. я встала с места, намеренно тихо задвинув стул, и проводила Олесю заинтересованным взором. она дождалась, пока из помещения выйдут все остальные, подхватила ноутбук с маленькими колонками, чтобы поставить обратно на учительский стол, откуда это всё изначально и было взято, обернулась и хрипловато от надрыва в голосе при криках на других во время вальса спросила: — что к тебе Лис пристал? вынюхал что-то? — она суетливым привычным движением достала из кармана электронную сигарету и сделала три затяжки, сразу убрав. приторный, почти химический ягодный аромат неосознанно вдохнулся мной, вынуждая поморщиться. я отвернулась. — спрашивал про экзамены и рассказывал что-то про шестой класс. хотел, чтобы я помогла ему с проверкой их сочинений. Олеся неодобрительно фыркнула и коротко закашлялась. — наглый он какой-то. — ну... может быть, — я неуверенно пожала плечами, всё-таки не в силах полностью согласиться с этим утверждением. мало мы его знали, чтобы так точно отзываться о нём в негативном контексте. мой жест, полный сомнений, не был упущен. я крепче сжала лямки рюкзака в руках, почти до побелевших костяшек и без того бледных кулаков. заместительница старосты подняла с пола свою сумку и задумчиво повесила на предплечье, переступив с ноги на ногу. — хотя помог нам, если по правде говорить. разрешил заменить урок на вальс. не каждый бы учитель так поступил. я молча кивнула, заправила волнистую прядь волос за ухо, ощутив, какой холодной была моя кожа, морознее, чем обычно. притом учитывая, что сейчас на дворе царствовал май, пускай и хмурый, дождливый, сердитый, как недовольный отец. чужой и тревожный, как звонок с неизвестного номера. вскоре мы с Олесей вместе дошли до актового зала, больше не упоминая в разговоре Солнечного. только последний звонок, результаты недавних пробников, предстоящее поступление, затраты, расставание, будущее.

***

бестактный ветер насильственным движением приподнял кончик моего шарфа, перебросив его мне через плечо. вес пальто, обычно лёгкого, потому что оно было весенним, теперь казался тяжелее зимнего. я пнула грязный камень под ботинком, бросив его на дорогу. машина удачливо объехала его, даже не задев краем колеса. какая избранность. я осмотрелась. на автобусной остановке стояли ещё двое, не считая меня: пожилая дама в серой графитовой ветровке с забавной бордовой шляпкой на седых кудрях и парень, почти ровесник мой, может, на пару лет младше с зонтом-тростью как в нуаровских фильмах. ржавые монеты в их ладонях громыхали церковными колоколами на святейшие праздники, так что я и сама спохватилась, потянувшись к боковому отделу в рюкзаке за спиной. мелочь, пахнущая тем же металлом, что и кровь, нужной суммой сразу очутилась в моих руках. я бросила её в карман пальто. остановилась. под плотной тканью прощупывался пиджак, намекая. мне вспомнилось, что я так и не попробовала подаренный шоколад. какой же он всё-таки на вкус? аккуратно достала крохотную плитку, изучающе покрутив между пальцами. пустая бумажная обёртка. никаких надписей. возможно, из какого-нибудь подарочного набора? не замечала, чтобы их в таком виде и по отдельности где-то продавали. под вой бушующего ветра раскрыла сладость, осторожно кладя в рот. укус первый — неясность. зубы столкнулись с твёрдой замёрзшей поверхностью. укус второй — лёгкая терпкость. значит, он дал мне горький шоколад. я всю жизнь такой ненавидела. укус третий, заключительный — на языке повышенный процент какао-бобов и минимальное количество сахара. как невкусно. и вовсе нечем запить. придётся страдать весь путь до дома, пока воспоминание о съеденной плитке не исчезнет. я внимательнее рассмотрела упаковку. сжала в комок, развернула, сложила в треугольник, перевернула, разгладила, вывернула внутренней частью наружу и затаила дыхание. наконец заприметила единственную надпись. «цветы» это название фирмы? какая-то кондитерская фабрика? не то чтобы я разбиралась в сладостях, но о таком слышала впервые. да и шрифт был необычным. чёрный, как печатный, но полностью сделанный под человеческий почерк. уникальный, чей-то, кривовато-изогнутый, прямой и без наклонов. тщательно выверенный. большим пальцем я провела по слову. тёмные чернила совсем незаметно, как будто и навряд ли, в сомнении вовсе измазались по краям первой буквы. я надавила сильнее. с трудом, однако написанное изувечилось ещё явственнее, как если бы его всерьёз написали ручкой, прежде чем завернуть плитку в обёртку. я перевернула бумажку. с другой стороны не осталось никаких следов от нажима стержнем. он точно был или я только что на пустом месте выдумала эту теорию? будет время, поспрашиваю кого-нибудь о такой кондитерской фабрике или поищу информацию в интернете. если вспомню. вдалеке мелькнул рыжий пламенный свет фар от долгожданного автобуса. двое рядом со мной оживились. я подошла к ближайшей урне и сбросила комок фантика в неё скучающим, пустым движением руки. вместо шоколада теперь достала из кармана монеты. зашла последняя. села в самый конец, у тусклого и пыльного окна. рюкзак недовольно впился в спину, а пальто жалостливо растрепалось. горечь во рту дополнила горечь ума и сердца. язык прошёлся по губам, зубам, нёбу, дёснам. мне не понравилось, стало гадко. я словно проглотила чей-то самый тёмный и постыдный секрет, ныне застрявший под рёбрами.