о них

красивый мальчик пахнет сигаретами и жвачкой с мятой и вишней. что может быть банальнее. как же тошно. сухо. холодно. он дрожит. или это я? это уже грань абсурда и нелепости, коли я. сжимаю воротник его табачного пальто сильнее и толкаю к себе, от ледяной стены к себе, от равнодушия к себе, от отстранённости к себе. губами в его губы, как птицы клюют друг друга, как страницы старой книги к нервным кривым строчкам, к плохо пропечатанным буквам, к сложному тексту, к непониманию сюжета. просто губами к губам, без чувств, без удовольствия, без углублённости, просто ощутить, чтобы проверить, реальность ли это. он слишком утончённый, неживой и приторный, чтобы служить доказательством. какая жалость. разочарованная усмешка его рта врезается в моё лицо, отстраняясь. серый взгляд откуда-то сверху, с небес, с рая, с перевёрнутого отражения ада. — ты рада? — как же пусто. тыльной стороной ладони стираю с губ столь бессмысленное прикосновение и отступаю на шаг. он откидывается вновь к стене безымянного дома, щурится недоверчиво-отчаянно-дико. воздух вишнёвый и мятный, и мальборовый, и, наконец, стыдливый. отвожу глаза вниз к асфальту пыльному, разрушенному, крошащемуся наподобие печенья песочного и сладкого. подошвой ботинка придавливаю новорождённого муравья. — и что это было? мальчик красивый, потому что все привыкли так говорить о нём. но что есть красота? красота — вещь страшная и ужасная, как по сказанному старшим из братьев Карамазовых. страшная, потому что непреодолимая. а ужасная? ветер майский и холодный воет, подсказывая. ужасная, потому что очарование проглядывается в сером взгляде напротив. что за предательство. что за провал. какая горькая банальность. язык размораживается и наконец-то двигается, говорит, разумеет. — как тебя там зовут? — нарочито небрежно и с ехидным прищуром в сторону. меня заживо съедают собственные мысли и чувства, и я бы съела кого-нибудь сама. смешок. или простой вздох. наклон ко мне как у часовой стрелки. — неважно.