о них

за последние два дня я проспала лишь три часа. даже без этого состояния мне кажется, что что-то не так. я пишу текст или текст пишет меня? я это буквы или я это человек? почему моё существование имеет такой отвратительный, режущий по сетчатке шрифт? неуютно. ближе к подъезду заученным жестом достаю из кармана пиджака ключи и поправляю на плече кожаную лямку рюкзака. серый графитовый асфальт разбавляется чёрными точками-мушками. не знаю, действительно ли они кружат под ногами либо у меня просто темнеет перед глазами. привычная клумба слева с тощими тюльпанами и ленивыми котами мелькает слишком быстро из-за торопливого шага, высокая, но сгорбленная берёза у бетонных и почти новых ступеней дрожит от тёплого майского ветра. прохожу мимо деревянной крашеной скамейки без всякого любопытства, даже не собираясь на ней заострять внимание. однако. знакомая фигура почти по-домашнему на ней устраивается: ногу на ногу кладёт, концом лофера нервно дёргая, вяло чуть дрожащими пальцами по экрану телефона проводит, костлявые плечи спокойно опускает. и я честно хочу бесшумно миновать эту встречу, но через секунду пересекаюсь с имбирным взглядом и тихим, нетерпеливым «о». в рифму отвечать не буду. он тотчас вскакивает с места и в два движения приближается ко мне. ненавижу, когда так делает, потому что мне приходится мгновенно задирать голову, чтобы открыто посмотреть ему в веснушчатое и чрезвычайно наглое, по-чеширски, лицо. — впустишь? вот как. не многовато ли щедрости для одного человека? — с чего бы? он приподнимает рыжую бровь (сам по себе весь рыжий кудрявый, макового цвета), снова что-то ищет в телефоне и показывает мне. нечётким от усталости взглядом смотрю вниз, хмурюсь, затем буквально фыркаю в тот же миг. переписка с моей матерью, серьёзно? — я ей написал, что сегодня у меня отменили последнюю пару, — как всегда, голос прокуренный, незапоминающийся, от которого хочется по-детски прикрыть уши. — поэтому она сказала идти сюда без неё и дождаться тебя, чтобы ты мне открыла дверь, — убирает телефон в карман брюк (зачем ему классические брюки? он по школе обычно в потрёпанных широких джинсах ходит) и добавляет: — ну, как-то так. ещё нужны объяснения? вздыхаю длинно, понимающе, но не принимающе, качаю головой. на языке голодной слюной так и вертится сотня ругательств, вопросов, требований, я их сглатываю, оставляю на дне желудка до лучших времён и молча поднимаюсь по ступеням, разукрашенным радужными мелками, прижимая ключ к подъездной двери. не оглядываюсь, чтобы посмотреть, идёт ли он следом. знаю, что ради неё он бы прождал здесь до полуночи и при минус двадцати градусах. в лифте до восьмого мы едем в прохладной тишине. мой угол правый, его левый, между — расстояние в десять сантиметров (примерно подсчитано), руки не соприкасаются (намеренно и воспитанно). мои глаза на полу, ибо лампы сверху до пыточного белые, раздражающие, его на доске с объявлениями, задумчиво задержавшиеся на скидках в продуктовом магазине на следующих выходных. в лифт бы хоть какую-нибудь мелодию добавить, «времена года» вивальди по бесконечному кругу, иначе одинокое «первый/восьмой этаж» ситуацию не улучшает от слова совсем. дверь квартиры я открываю движением таким же резким, как пощёчина при ссоре с родителями.