Постпироклазис

— Так, куда нам идти? — Хао щурился в тусклом свете неоновой вывески, пытаясь разобрать буквы на мятом листке, который Муцзин сжимала в кулаке. — Второй уровень, сектор Пятнадцать-А… Недалеко от жилого дома из черного кирпича. Знаешь, что? Этот кинотеатр построили в 1923-ем году прошлой эпохи, находился он далеко от побережья Северной Америки и разломов, поэтому он не сильно под землю утонул, когда были землетрясения и потопы во время Пироклазиса, поэтому он сохранился! — Мун подняла глаза на брата, в них, не смотря на усталость, все еще блестел интерес. — Представляешь? Он сохранился! Цзинхао мысленно усмехнулся, осознав, что Муцзин способна себя заставить погрузиться в книги, только если это связано с театрами, старым кинематографом или работой камер. Все остальное казалось ей «скукой». — Хорошо… Сейчас бы понять, на каком мы уровне. Улицы Низ-Сиана петляли, как кишки старой машины. Между домами тянулись трубы, капала ржавая вода. Люди проходили мимо — молча, быстро, с низко опущенными головами. Муцзин то и дело оглядывалась, стараясь поймать камерой свет вывесок и лица. Хао, наоборот, избегал взглядов. Они нашли табличку, сваренную из медных трубочек, на которой еле читалось: «УРОВЕНЬ 4». Металл позеленел, буквы почти стерлись. — Отлично, нам наверх, — выдохнул Хао. Они поднялись на скрипучем лифте в нескольких десятках метров от таблички. Кабина пахла машинным маслом, и при каждом толчке казалось, что канаты вот-вот лопнут. Муцзин держалась за поручень и улыбалась, будто ехала на аттракционе. Хао стоял, не двигаясь, и считал удары сердца, пока табло не мигнуло цифрой «2». — Может, просто спросим? — предложила Муцзин, когда они вышли в новый коридор. — Вон там, видишь, женщина у ларька… — Нет, — коротко ответил он. — Не приближайся. Он не хотел объяснять, что взгляд каждого прохожего прожигал его кожу. Эти люди с грязными лицами, в пыльных одеждах с заплатками, чьи глаза сразу же загораются то ли ненавистью, то ли страхом, стоит им заметить детей с узкими глазами и пухлыми от сытости румяными щеками, постоянно смотрели на него. Наконец они наткнулись на металлический стенд. Под слоем грязи читалась схема с яркой точкой «Вы находитесь здесь». Карта была странная, неровная: секторы разных форм и размеров, пронумерованные в беспорядке. Хао долго вглядывался в нее, пока наконец не понял — кинотеатр далеко. Очень далеко. Он сжал зубы, потом посмотрел на сестру. Та стояла рядом, перекатываясь с пятки на носок, усталая, но светившаяся изнутри, будто сама подогреваемая какой-то мечтой. И Хао вдруг решил, что пойдет. До конца. Хоть ноги откажут, хоть весь Низ-Сиан рухнет им на головы — он доведет ее туда. — Ладно, — наконец сказал он. — Идем напрямик. Только не отходи от меня. Муцзин кивнула. И они шагнули вглубь, в свет мигающих вывесок и шум далеких машин, будто в новый акт спектакля, где никто не знает сценария.

***

Позади — километры улиц и мостов Низ-Сиана и сорок минут времени. Таблички с указателями сектора сменялись, постепенно приближаясь к числу «15». Подошвы истоптаны, ноги гудят, в голове не утихает эхо скрипов и ударов, горло хочется изнутри почесать от тяжести грязного воздуха. Где-то далеко наверху усиливался ветер, которому в аккомпанемент мигали фонари и вывески. Словно проблемы с электричеством. Хао знал, что это может значить. И как жаль, что они сейчас так далеко от дома… Но вот, наконец, долгожданная надпись «СЕКТОР 15А» в латунной окантовке на стене какого-то клуба, от которого била басом странная музыка. Брат и сестра обменялись торжествующими взглядами и ускорили шаг. Внезапно, камера Муцзин выхватила в темноте фигуру — юноша в темной накидке, капюшон глубоко опущен, фигура заняла всю ширину узкого закоулка. Широко расставленные ноги, руки в карманах — поза, которая не нуждалась в словах. Обернувшись, Хао к своему разочарованию увидел, что с другой стороны, в тени, появился второй — в грязном рабочем комбинезоне, на губах липла жвачка, на шее тонкая цепочка с крестом. Оба были на пару лет старше Хао. Они сомкнули коридор, как капкан. Сразу же сообразив, Муцзин спрятала камеру под курткой и быстро отдернула рукав — браслет не видно. Хао шагнул вперед, чтобы прикрыть сестру, пальцы вцепились в ее плечо. — Ребята, вы не заблудились? — с наигранной вежливостью поинтересовался первый. Он сделал шаг вперед, что-то шуршало в его внутренних карманах. — Нет, — неожиданно твердо и спокойно ответил Хао, пряча глаза под капюшоном. Он знал: нельзя кричать, но нельзя показать и слабость или страх. Он должен защитить Муцзин. — Тогда че вы здесь? — продолжил тот. — Этот сектор — Кровавых Кишков. — И-извините, мы уходим. — Прижав к себе сестру, Цзинхао начал идти назад. Сначала второй, худой и в комбинезоне, отошел в сторону, позволяя им уйти. Но когда они поравнялись, он внезапно схватил Цзинхао за капюшон, так, чтобы оттянуть его голову назад и подставить под мутный свет его лицо: светлое, с оливковым подтоном и родинкой на правой скуле, с темными глазами с эпикантусом. — Погоди! Вы чжаньхэйцы! — шикнул он. — Что вы здесь забыли, узкоглазые? Муцзин прижалась к его боку, ее дыхание стало редким. «Если драка неизбежна — бей первым,» — вспомнил цитату брата Хао. Внутри начало что-то подниматься — не страх, не гнев, а лишь взращенный инстинкт защиты. Он сжал кулак и нанес удар в нижнюю челюсть того, кто держал его за капюшон. Звук прозвучал глухо, как по мокрому дереву. Худой осекся, его лицо дернулось, а в уголке губ заблестела кровь. Первый, более крупный и с капюшоном, замахнулся, но Хао ловко увернулся от его неторопливого, но огромного кулака с побитыми костяшками. — Муцзин, беги! И тут же второй парнишка, оправившись, нанес острый, точный удар коленом в живот Хао. Он закашлялся. Девочка ловко прошмыгнула в щель переплетения рук и тел дерущихся парней, и со всех ног рванула. Ее дыхание сбилось, ноги запинались о неровности дороги. Стены, железные заборы, трубы проносились мимо, слезы застилали обзор, а звуки драки оставались позади. Мун бежала, пока в груди не зажглось не только болью — но и чем-то новым, горячим, непонятным. Как будто страх стал топливом. Она подняла голову и увидела. Огромная дверь из погнившего от времени дерева. И рядом — табличка «КУЛЬТУРНЫЙ ОБЪЕКТ. ДО-ОГНЕВОЙ. Downtown Movie Theatre». Страх улетучился. Осталось только предвкушение. Муцзин всем телом навалилась на дверь. Она со скрипом открылась и дала войти внутрь. Сначала — в небольшое помещение, которое, наверно, раньше было фойе. Два коридора шли влево и вправо, и две округлые лестницы вели наверх. Там — двустворчатая железная дверь. В тусклом свете, проходящим сквозь мутные окна, плясали пылинки, как кометы. И темнота застилала вид, не давая рассмотреть детали. Муцзин включила вспышку на камере, и яркий белый свет озарил разбитый плиточный пол, остатки винтажной мебели, которую чудом еще не разобрали, темные от сырости узорчатые обои с деревянными панелями. Над головой — огромный сводчатый потолок, с которого обсыпалась штукатурка. Муцзин затаила дыхание. Боязнь разрушить эту блаженную тишину, окутанную таинством и красотой, наполнила ее. Муцзин медленно стала подниматься по лестнице, с каждым шагом ее удобные кроссовки с автозавязывающимися шнурками глухо шуршали о пол. Но эхо не распространялось — звуки утопали, как в воде. Ее камера снимала каждый угол, каждый примечательный паттерн, запечатлевая таинство этого места. Девочка открыла железную дверь, ведущую в кинозал. Перед ее лицом, на дальней стене, куда спускались обугленные и разобранные кресла, белел экран, на котором когда-то проецировались старые киноленты. Мун задумалась о том, что перед этим экраном давным-давно собирались десятки людей, они все вместе становились единым зрителем в этом огромном помещении. Сейчас человечество так не делает: люди смотрят кино дома на физических носителях. Меланхолия наполняла душу Муцзин. Как жили эти люди тогда, в двадцатом веке прошлой эры? Что их окружало? О чем они думали и мечтали? Думая об этом, она неотрывно снимала неработающий экран, испещренный трещинами, и медленно спускалась вдоль кресел. Рукав спустился, и Муцзин, поглощенная мыслями, не увидела, как замерцал маленький камешек в ее браслете, когда она прошла близко к объемной колонне. И вдруг воздух вокруг будто изменился. Тишина стала плотнее. На мгновение — будто сквозь железо прошел слабый ток, а воздухе раздался тонкий звук, похожий на дыхание, на бриз ветра, на плеск волн. Потом — треск. Муцзин устойчиво, широко расставив ноги, замерла. Осмотрелась. Ничего. Сердце забилось птичкой в грудной клетке, когда девочка услышала неразборчивый тихий шепот. Он будто бы доносился сразу отовсюду. Из каждой молекулы воздуха. Экран дрогнул и засветился. Мун уставилась на него вместе с объективом своей камеры. Сначала — лишь полосы света, белые, хаотичные. Потом — силуэт. Человеческий? Нет, скорее, нечто из пыли. Голос, похожий на шепот радиоэфира, прорезал зал: — м-ц… ж… жин… вид-шь? не помни… смотри… Голос — не мужской, не женский, звучащий из давно не работающих колонок с обугленными проводами, говорил с маленькой напуганной чжаньхэйкой, стоящей посреди зрительного зала. Она держала камеру и снимала, мелькавшие на экране отрывки старых… фильмов? Или чьи-то воспоминания? Люди в одеждах разных эпох, дисковые телефоны, красиво поставленные сцены битв и театральных поцелуев. Черно-белая сцена едущего прямо на зрителей поезда. Декорации из фанеры и картона, похожие на настоящие города. Шуршащие реплики: «Победа не всегда достается тем, кто идет напролом…», «Бог не с нами, потому что он ненавидит идиотов…», «Париж останется Парижем…» И Муцзин показалось, что она уже видела эти сцены — не глазами, а чем-то в глубине. Словно кто-то проецировал чужие воспоминания прямо в ее голову. Прозвучали слова песни. Голос – человеческий, с хрипотцой и с эмоциями, с автотюном. «Under the static, I heard your name. Maybe the tape forgot our pain. But I still sing, through dust and flame — same old world, same old game.» Строчки этой песни за секунду пустили корни в сознании девочки. И продолжали звучать на фоне, пока из колонок кинотеатра звучали отрывки из фильмов. Она не могла пошевелиться. Воздух дрожал. Она чувствовала, будто пространство вокруг сжимается. Или наоборот — она становилась слишком маленькой для этого огромного зала, города и целого мира. Как пчелка… «сигнал идет… все… повторится… тся… запиш-жи…» — снова шепот радиоэфира. И тут — скрип двери внизу. Все ощущения мигом пропали, экран потух, а из динамиков не вырывалось ничего, кроме тишины. Муцзин в полутьме увидела, как из боковой двери вышли два силуэта в плащах до пола. И слишком уверенно и быстро стали идти между рядами кресел. Она сразу же развернулась и пулей вылетела из зала, на ходу выключая запись. Хлопок тяжелой дверью, и девочка скрылась в пыли и дожде Низ-Сиана.