Волков бояться

      Санхён поправил волосы. Разгладил неровности на подоле. Коснулся рукоятки меча. Тяжело вздохнул. И сдалась ему эта воинская часть. Никакого покоя. В ушах всё ещё стоял презренный отечий голос. И додумался он послушать других. Что Санхён должен пройти обряд посвящения, что без этого воин — не воин. Добыть голову волка. Доказать, что достаточно силён, достоин этого места, достаточно ???, чтобы находиться здесь. Отец одобрил. Благословил на путь.       На все поиски, убийство и возвращение — четыре дня.       Ходили слухи, что волки этой зимой совсем разошлись. Каждую ночь выли. Некоторые жители поговаривали, что видали стаю совсем близко, у самого края леса. Другие же и вовсе шептали, что волки одиночками стали в деревне появляться. Хоть ничего плохого ещё и не сделали, а уже страшились их.       Поэтому старший заверил, что Санхёну и четырёх-то дней будет много. Уж волки совсем близко. В самую чащу идти не надо. Раз. Два. Шаг. Вот и волки: бери — не хочу. Голов не счесть! По крайней мере… так думалось. Так заверилось.       Санхёна вернули в чувства. Кто-то нескромно возмутился белоснежным одеяниям Санхёна. Он на это замечание не отреагировал, что-то кому-то ответил, как-то поднялся. Чётко было заметно лишь одно — их насмешливые взгляды. Подбадривающие, лживые речи хоть вежливо пропускались мимо ушей, но получали ответную фальшивую благодарность. Санхён мирно со всеми простился, взял вещи и ступил за порог дома. Напоследок на ухо гадко шепнули:       — Докажи, чего ты достоин, ?????, — от него отстранились и приторно улыбнулись, скептически оглянув его одежды. Санхён поморщился. — Лёгкой дороги!       Свистнула птичка. Шёл мелкий снег, холодя разгорячённые щёки. Что-то шумело и шуршало, несмотря на сугробы. Деревья потрескивали от морозца. Где-то с веток падал снежок. Тихо подвывал ветер, колыша собранные в хвост волосы. Снег похрустывал под ногами. Пар клубьями валил изо рта. Санхён мирно ступал по лесу, придерживаясь за прохладную рукоятку меча.       Всё перестало. Только сбившееся дыхание. Только хрустящий снег. Тени сгустились. Тук-тук. Тук-тук. Тук. Сердце замерло. Санхён остановился, оглядываясь. Что не так? Где опасность? Он шумно сглотнул и обнажил клинок, припадая к снегу и прислушиваясь — ничего. Никто не шумел. Никто не шумел. Было тихо. Слишком тихо. Ничто не издавало ни звука, кроме Санхёна. Плохо. Очень плохо.       Больше клинка он не прятал. Санхён пробирался сквозь низкие голые деревца, стараясь не сломать их, перелезал через сырой валежник. С каждым шагом сердце всё сильнее… громче… тук-тук-тук… тук… … тук… Нужно найти временное убежище.       Взошёл месяц, осветив скромную опушку, на которой наверняка росли ягоды летом. Ноги замерли. Руки крепче сжали меч. Где-то хряснула веточка. Между толстых сосновых стволов заплясал жирный светлячок. Где-то с зелёной лапы упал снежок. Сердце стучало в горле, отдаваясь дрожью в коленях. Холод закружил под полами ханьфу, закусал ноги, заструился выше по трясущемуся от страха ? телу. От страха ли? Между деревьев блеснули две красные точки. Вдали завыли волки. Ну всё. Вот путь и кончился. Его съедят — глаза и светлячок в подтверждение двинулись навстречу. Тихий, лёгкий вздох — Санхён неуловим, но не бесстрашен. Лезвие взметнулось, но не почувствовало плоти под собой. Захрустело дерево. Снова. Заскрипело железо. Почему? Санхён чуть не замер. Жирный светлячок оказался фонарём, а две точки всего-навсего… Чем? Перед Санхёном стоял человек. На голове голова волка… абсурд… Да и какая разница…       — Прошу меня простить… — Санхён отвёл оружие, но не спрятал его в ножны, и вежливо склонил голову. — Я подумал, что вы опасность, — подавить нервный смешок не удалось.       Какой кошмар… вообразил себе простого человека чем-то страшным! Ещё и сам испугался! Куда подевались привычный стержень и воинское достоинство?       Сокрытый под волчьим обликом замер, с хрустом вдавив в снежный покров конец увитого стальным узором деревянного посоха с резным навершием. С навершия висел горящий фонарь. Волчья морда была что живая, лаковые глаза взирали на него. А затем некто низко поклонился, выражая ему крайнее — даже излишнее — уважение. Не император же он…       — В здешних лесах опаска — верный друг. Не стоит быть уж слишком бравым, но и лишать себя страхов непозволительно. Смерть преследует и тех, и других. Заплутали? Или явились по зимние ягоды? Сейчас сезон.       Санхён напряжённо некоторое время молча прислушивался, не выпуская из виду человекоподобную… ? волчьеподобную… ? незнакомую фигуру с посохом. Волки уже не выли. Выли ли они вообще?.. Всё ещё было мертвецки тихо. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. — Сердце стучало ровно. Слишком скоро, но ровно.       — Ага. Шёл сразить лесного дракона, — неуместно, но всё же. — Стало слишком тихо. Плохой знак. Хотел найти убежище… вы слышали волки выли? — с какой-то странной надеждой на что? прозвучало.       Этот задрал голову, и обнажилась линия подбородка. Уши волка будто задвигались в попытке услышать ворох диких звуков.       — А чего уж удивляться, коли в лесу волки воют? Лес для того и предназначен: для волков. Вы, верно, промёрзли. Небо подсказывает, что совсем скоро начнётся метель. Если позволите, шаое, моя скромная хижина способна вас приютить.       Санхён задрал голову, чтобы разглядеть небо сквозь верхушки деревьев. И где этот увидел метель? Снег и снег. И какая ему хижина с этим…       — А вы, видно, крепко держитесь на морозе, — Санхён окинул его одеяния быстрым взглядом, возвращаясь к волчьей голове… шапке… — Вы лесничий?       Волчья голова склонилась набок.       — Как вам будет угодно, шаое. Лесничий, лесник… Что ж. Полагаю, мне не стоит задерживать ваш путь. Удачи отыскать жемчужину и не замёрзнуть насмерть.       Мех вокруг его шеи зашевелился, подолы зимнего халата срубили сугроб, превращая его в свежую тропу. Лесник подошёл к Санхёну, вновь поклонившись в знак прощания, и, упираясь посохом в землю, мерным шагом отправился восвояси. Волчья шкура позади переходила в меховую накидку, сшитую-перешитую множество раз, шерсть блестела живостью, переливаясь от белого до серого с вкраплениями чёрных волосинок.       — Как вы поспешны, однако, — звякнуло лезвие — удосужился сложить оружие. — Не знаю, где вы увидели метель, но раз вы лесничий, вам виднее, верно.       Шагнуть за лесником Санхён почему-то ? не смог. Уж больно походил он со спины на волка, стоящего на задних лапах. Но следы были человечьи. Вроде как. Санхён не всматривался. Светило лесника как будто было бесполезным — светило, но не освещало.       — Спасибо за проявленную вами доброту. Уж замёрзнуть я, правда, не желаю, — нелёгкое усилие над собой, но он шагнул в?след. Всё ещё было тихо. Тук-тук. Тук. Тук-тук. Тук. — Сердце не подсказывало. На свой страх и риск придётся идти…       — Птиц не видно, лес стал тих, всё живое попряталось. Разве не вы мне об этом поведали? Каждый охотник да путник знает, что все это говорит о скорой метели, ровно как низкий полёт птиц — о скором дожде. Право, вы молоды… — он повернул голову, и острая морда очертилась рыжим пламенем. Оно же отражалась в снеге под ногами, что пожар. — И долго вы блуждаете по нашему лесу?       Санхён чуть не зажмурился от яркости его светила. Кажется, он недооценил возможности его фонаря. Слишком устал, вероятно…       — Эм… да…? — Санхён оказался сбит с толку такой очевидной мыслью. — Не думал, что это всего лишь знак к плохой погоде. Ночью о таком совсем не думается, — с каждым шагом говорил он тише, будто боясь разбудить лес или его хозяина или лесничьего или волка… скорее, разозлить этого… как-вам-угодного… А на вопрос Санхён и забыл ответить, да и не смог бы. Блуждал. Сколько блуждал… была ли в этом разница?       Стопы стали мёрзнуть с каждой секундой всё сильнее. Щёки и уши нещадно кусал мороз. Путь до хижины этого казался бесконечным. Он ступал мерно, ровно и так ладно, будто никаких сугробов и не было. Санхён же проваливался в снег, с трудом вытаскивал ноги, чуть не теряя сапоги в провалах, и едва поспевал за лесником. Он весь взмок от пота и снега. Было жарко и холодно. Ещё немного, и Санхён превратится в сосульку. Хотелось поскорее окончить путь. А лучше окончить и этот поход на… грязное дело…       Пруд замёрз, и рыб не видно. Деревья и кустарники окружали дом естественным забором, направляя переправиться во внутренний двор через скрипучий самодельный мост из досок. Хижина ничем не отличалась от тех многочисленных домов, что наполняли деревни; один скромный этаж, обрамлённые деревом рисово-бумажные стены, деревянное крыльцо с навесом. Лесник остановился перед дверьми и по очереди зажёг оба фонаря над входом, а затем снял из щели над дверью лист бамбука.       — Добрый знак. Никто в дом не проник. Знаете, всякое бывает — мародёры в наши времена всё умелее. Как дела с ними обстоят в деревнях? Вы у нас деревенский иль городской? Одёжка-то что надо… и меч хороший… наверняка у него славная судьба. Великая.       Санхён стряхнул с волос нерастаявший снежок, мельком оглядывая чужую обитель, едва не врезавшись в хозяина. Он скосил взгляд, услышав самый лестный из всех комментарий об его одеянии.       — Из деревни я. Только на волков жалуются, что ходят, — рука сама опустилась на рукоятку. — Идущий Дорогой Цветов. Не думаю, что звучит велико.       И с чего этот… взял, что его судьба великая? Славная? Обычная судьба.       — Красивое звучание. Могли бы стать бардом и восхвалять героев, а выбрали сей путь. Но не мне судить. Проходите, шаое. Позволите ли мне узнать ваше имя, перед тем как мы сядем за общий стол?       Мужчина сдвинул дверь и остался снаружи, рукой приглашая ступить в свою обитель, и словно бы заманивая, и совершенно вежливо впуская гостя первым, чтобы затворить за ним дверь, как положено всякому хозяину. Свет огней дрожал на его раскрытой ладони, не то отражаясь, не то горя под властью сил.       Ладонь сжалась. Санхён размеренно вздохнул, вглядываясь уставшими глазами в тьму дома.       — Что-то я не вижу стола, — он не сдвинулся, лишь перевёл настороженный взгляд на этого лесника.       В тишине зазвенела хрустальная колыбель под порывом ветра, с крыши посыпался снег. Плечи его затряслись от мягкого смеха.       — А вы остроумен! В дверном проёме стола нет… — мужчина вздохнул. — Похоже, вас смущает мой вид. Прошу прощения. В здешних краях много волков. Но раз уж мы дома…       Рукой, что приглашала внутрь, мужчина подцепил морду у верхней челюсти и откинул назад. Он пригладил ладонью слегка растрепавшиеся волосы, забранные в низкий хвост, спрятанный под шерстью и многослойным халатом. Однако одна прядь выбралась из-за уха и упала вдоль лица, окрашенного смесью волчьей проницательности, лисьей хитрости и собачьей игривости.       — И вопрошать ваше имя было дурным тоном. Простите меня, шаое. Зовите меня Хэ Синьлоном или же гэгэ. Все мы здесь в лесу что братья.       Санхён шумно сглотнул, когда голова… шапка… ??? Взгляд едва скользнул по лицу этого… лесника… Синьлона, он нервно хмыкнул, собирая остатки сил.       — Да нет… вполне… симпатичная шапочка… была… — и шагнул. — Чон Санхён, спасибо за гостеприимство, Лон-гэ.       Никто не бросился на него. Никто не проткнул острым клинком. Никто не свернул шею. Тьма не поглотила. … … Сердце не отзывалось.       — Раз вам она понравилась, могу снова надеть, — Синьлон улыбнулся ему и вошёл вслед домой, задвигая дверь и стукая посохом о пол. Несколько мгновений мгла давила на плечи, однако лесник прошуршал в темноте, плывучим оранжевым огоньком снуя по дому, и уже через минуту дом озаряли лампы, подвешенные тут и там. — Как бы мне хотелось согреться супом с олениной и ростками. О! Совсем скоро ведь праздник алых фонарей. Я как раз недавно сготовил лунного печенья. Попробуете. Мне интересно узнать ваше мнение. Если, конечно, вы любите сладость…       Санхён скромно осматривался, стараясь не задерживать заинтересованный взгляд на этом. Действительно ничего такого… Да и правда! Воин не должен бояться тьмы. В чужом доме. Ночью. Лесника с накидкой волка. В накидке волка. Нужно быть чуть хитрее, бдительнее и думать на несколько шагов вперёд.       — Оставлю это на ваше усмотрение, — он коротко кивнул, соглашаясь с рассуждениями Синьлона о еде, пытаясь приметить расположение окон и дверей. Лишь бы это ему не пригодилось. Лишь бы ему в этой хижине вообще ничего не пригодилось. Ни бдительность, ни меч, … …       Синьлон снял фонарь со своего посоха, уместил его к стене возле низенького стола и снял с плеч накидку, сшитую с волком, чтобы повестить на стену. Теперь на стене был словно распластан волк; правда, без задних лап. Синьлон был одет в скромное ало-чёрное ханьфу со свободными рукавами, длинные подолы расходились при каждом движении и ходьбе. Под котелком на кухне загорелся огонь. На улице завыл ветер, заставляя дом скрипеть и изнывать от холода. Месяц все больше скрывался за тучами, снег всё меньше отражал свет, укрывая лес в беспросветной ночи, что выглянешь из дома… лучше сейчас этого не делать. На кухонном столе зашумел костяной нож, плотно разрезая стебель лотоса, внутри которого тянулись склизкие нити.       — Вы пробовали оленину? Такое мясо не для всех. Мало кому оно по нраву, в особенности юные сёстры отказываются от него, предпочитают свинью. А олень — это прыткость, осторожность, покаяние. Вы говорили, что в поисках дракона. В лесах драконы не водятся, — он снисходительно улыбнулся. — Стоит ли мне предположить, что не в жемчужине дело? Или же есть легенда, о которой я не слыхал?       Расценив все пути отступления, Санхён немного расслабился и выдохнул, сбросив, наконец, мокрые сапоги, тихо ступил за Синьлоном. Было всё ещё холодно, но ветер хотя бы не проникал под одежды и не царапал лицо. Уши неприятно начинали гореть, отходя. Или отчего-то другого — вряд ли.       — Не помню, чтобы мне приходилось пробовать оленину, если честно, — при упоминании жемчужины он стушевался и кашлянул в промёрзший кулак. — Это была просто глупость. Не ищу я никаких драконов и жемчужин. Мне это ни к чему, — руки зачесались при виде того, как ловко этот орудовал ножом над стеблем лотоса, а во рту скопилась слюна. — Могу я помочь вам чем-то, Лон-гэ?       — Да, вы мне поможете тем, что не будете мешать, — Синьлон улыбнулся ему через плечо. — Суп нужно лишь нагреть. Не утруждайтесь. Лучше расскажите мне свою историю. Раз не жемчужина, то по что вы в лесу?       Чуть не цокнув, Санхён развернулся, чтобы дать Синьлону больше пространства. Глаза самопроизвольно закатились, а руки сложились на груди. Отойди, не мешай… так всегда… Ещё и желай отблагодарить за гостеприимство хозяина, а тебя гонят…       — Полагаю, вы можете догадаться, если уж оценили мои одежды, — прозвучало чрезвычайно сатирично, но крайне случайно. — Я… кхм… обряд посвящения… принести бу-бу-бу… и всё-такое…       Взгляд сам устремился на шкуру этого… на шкуру волка… на шкуру этого волка… Синьлон действительно убил волка и сделал из него себе одежду?       Синьлон не совсем учтиво, но искренне рассмеялся.       — Сколько недовольства я слышу. Неужели вам не по душе моё обслуживание? Конечно, мои руки совсем не похожи на девичьи, я не умею танцевать и играть на цимбалах, лишь дансяо мне подвластна; и всё же мне казалось, что я повёл себя с вами достаточно мягко и учтиво, — он достал с полки две глубокие глиняные тарелки и опустился на колени, чтобы разместить их на столе, пока ещё пустые. — Из меня плохой хозяин?       — ! Нет… Да я… я… ! — кровь в панике забегала. Сердце отозвалось. Не на то, что обычно требовалось. Санхён явно смутился и прикрыл глаза, глубоко вдыхая, чтобы расслабиться, но плечи лишь сильнее напряглись. — Прошу прощения, я не это имел в виду… — он смягчился, хотел сказать что-то ещё, но звуки не сложились в слова, потому он покорно замолчал, чтобы не сморозить ещё какой грубости. Хотя лучше бы он чушь мелил.       — Всё в порядке. После тяжёлой дороги и голова тяжела. Я верю, что у вас не было дурных намерений, А-Хён… Ах, какой чудесный запах! Вот и наш суп готов к столу.       Синьлон ловко встал на ноги лёгким движением и отошёл к котелку, снимая его с огня и на деревянной дощечке принося к столу. От котла валил пар, согревая даже на расстоянии. Лицо лесника вдруг озарилось даже сильнее, чем его глаза. ? Что это за наглость… была?..       — Как я мог забыть. Всё же вы правы, хозяин из меня ни к черту. Я и забыл растопить печь…       Оставив еду, а к ней добавив палочки и деревянную ложку, мужчина ушёл к печи из речных камней, чтобы развести огонь и наконец-то нагреть пол. Кроме того, что сидеть им на полу, вещи путника стоило тоже просушить. Лес юные тела забирает быстро.       — Вы… это нарочно…? — Санхён покачал головой, смотря, как этот сновал по дому туда-сюда. Возмутительный нахал!!! И надо было ему встретить этого… Синьлона… лучше бы делом занялся, поскорее бы вернулся домой, а не торчал посреди леса с этим… Ещё зарычать не хватало…       Санхён сел за стол, стараясь успокоиться. Лучше бы он сидел в своей шапке… голове… и молчал…       — Нарочно — что? Милый гость, вам не угодить. Обождите-ка, — в паре минут разобравшись с печью и заставив огонь гореть, наполняя не только пол теплом, но и дом — светом, лесник вернулся к столу и подал плошку безупречно белого, но безвкусного риса. — Благодарю вас за воспитание и терпение дождаться. Позволите мне за вами поухаживать.       И он взялся за тарелку, чтобы налить наваристого супа с лучшими кусками мяса, тонко и красиво нарезанного, тающего даже на вид. Да ему для гостя ничего не жаль. Даже последней чаши риса. К слову…       — Рис можете весь забирать. Я не слишком люблю его. А вам стоит хорошо поесть. Кажется мне, что вы и рисинки во рту не держали весь день, кто же вас послал в лес без еды и воды, на верную смерть?       Санхён пропустил половину мимо ушей — так будет проще. Наверное. Он надеялся.       — Обряд посвящения, — громче и чётче предыдущего повторил он, полагая, что его не услышали в первый раз. — Все его проходят. По словам старших.       Он выпрямился, надеясь сохранить спокойствие при всех провокациях Синьлона.       — Моя память мне подсказывает, что вы уже говорили это. Как изволите. У этих старших наверняка совсем нет сострадания к своим подопечным. Вы на вид совсем дитя! Неужто теперь в воины берут с младенчества?       — Моя память мне подсказывает, что вы уже спрашивали это. Потому и отвечаю то, что уже говорил, — он неслышно хмыкнул, смотря в свою тарелку с рисом.       Еда не лезла в горло от раздражения. Хотя живот отчаянно был бы не против переварить пару тарелок вкуснейшей еды.       — Я спрашивал, зачем вы явились в лес. А ныне спрашиваю, кто вас отправил. Знаете, у слов есть определённая сила, не стоит недооценивать их и разбрасываться всюду, небеса всеслышащи. Вы наверняка служите не только своему клану — или ордену, простите мое незнание, — но и небу, Нефритовому Императору. Именно он помогает расти вашей энергии Ци; правда, если вы посодействуете этому сдержанностью и доброжелательностью к тем, кто добр к вам. Понимаете, о чём я, А-Хён?       Синьлон продолжал улыбаться и неспешно ужинать, постукивая деревянной ложкой о миску.       И нравится ему так отчаянно пытаться пристыдить его?! ?!       — Старшие и отправили. Отец. Мне же положено доказать… много перечислять, что мне положено доказывать этим людям, — Тук-тук… тук-тук-тук… тук… Эх, сердце-сердце. Санхён, смирившись с ?, стал спокойно ужинать. Не зря же Синьлон столько еды подал.       — Отец… м-м-м… — он задумался, сложив подбородок на мост из ладоней. Алый нефрит в ухе блеснул. — Какое счастье, когда родной отец жив и может побеседовать с сыном. Не менее большое счастье обладать матерью, братьями и сестрами, большой семьёй. Я тоже временами вспоминаю о своём детстве и жизни при родителях. С отцом мы виделись редко, сложная у него была работёнка, управленец… к счастью, мать была с нами до конца, её преданности родным детям можно позавидовать! Говорят ли у вас, что преданнее волка — лесу только мать — своему дитя? — чрезвычайно… заинтересовано спросил он. — У нас говорили.       Санхён всё же поднял голову от своей тарелки и посмотрел на Синьлона, еда будто стала слишком тяжёлой в руках.       — Меня послали… Меня послали убить волка. Не говорят так у нас, — он выдохнул, будто попытался сбросить с плеч груз, но не вышло — стало только хуже. — Все их боятся.       Он набрал ещё воздуха в грудь, хотел что-то спросить, но пролепетал лишь очередную тихую благодарность. Только за что не особо уточнил, то ли не договорил… А важно ли это?       Синьлон очаровательно поднял брови и улыбчиво оскалился во все зубы. Клыки его были длинноваты. Хватит на него столько смотреть. Хватит. Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук…       — А чего их бояться? Сколько псов приручено, и все их лишь гладить да любить желают. Чем волки хуже? Лес им дом, негоже ступать в чужой дом со своими… Ох, что это я… — он неловко рассмеялся и махнул рукой. — Так же негоже, как и навязывать свои взгляды, прошу прощения. Волки мне просто милы. Хотелось бы, чтобы и вам. Может, судьба ещё сделает свой оборот. Кхм… и сколько времени вам дали для того, чтобы убить его? Вы поэтому огорчились, когда лес стих? Может, природа почуяла ваш недобрый визит и помогла волкам спрятаться? Она любит милосердие и любовь. Обладаете ли вы такими чертами? Как вы считаете? Поговорите же со мной, милый гость.       Он чуть наклонился, роняя голову на раскрытую ладонь, заворожённо глядя на визави, словно и людей видает крайне редко.       — Нужны мне эти волки… — Санхён, стушевавшись, отвёл глаза. Под таким пристальным вниманием даже палочки чудом не задрожали в руках. — Была бы моя воля — ноги бы моей здесь не было. По крайней мере… с такими целями, — Ту… ту… ту… к… Самое время, сердце. — Четыре дня, — он как-то невесело скривился. — Вернусь без головы — засмеют и обратно пошлют, пока не принесу. Вот так… а вы говорили, что это к метели, — грустный смешок не удалось сдержать.       Самое время отстраивать ему свою хижину и не возвращаться в деревню после таких… даже если это и было сказано всего лишь Синьлону, а не кому-то из старших или отцу…       Синьлон обрадованно улыбнулся появившейся разговорчивости, не удержался и потрепал юношу по голове ладонью, затем… погладил ?, чтобы волосы не распушились. И без того досталось… но Санхён не отреагировал…       — Странный вы юнец. Вам бы посмелее быть да речи поставить, и заслушаться можно! Любо мне слушать, да некому рассказывать. Рад, что волки вам милы. Не все люди ещё пропащими стали. Доедайте, и я все вымою, а затем растоплю вам баню и выставлю вещи сушиться на печь. Не стесняйтесь, А-Хён.       Между делом его тарелка уже была пуста. Поистине… волчий… аппетит. Пришлось самому ускориться и активнее работать руками. Взамен на тарелку этот себе налил белого оолонга, а вместо котелка поместил на стол лунные печенья, горделиво расправив плечи и жаждя… чего?       — И кто из нас ещё воспитанный… Небеса… — совсем неслышно. Наверное. — Не в волках дело, Лон-гэ. Никто никому ничего не сделал, к чему жертвы. За человеческой головой мне бы тоже крайне не хотелось идти.       Санхён тут же умял пару печений с большим удовольствием, чем то, что было на ужин, но ничего не сказал, приберегая похвалы на попозже.       — Если в вас любви к миру больше, чем желания кровопролития, почему же вас занесло в такую степь? Бедное дитя… — мужчина повернул голову к своей волчьей накидке. — М-м… была бы у вас такая, может, вам и не пришлось бы убивать никого. Вы, верно, подумали, что этого волка я убил и двулично теперь защищаюсь перед вами, но моя душа чиста, и волк этот был убит не мной. Его забрала мать-природа, и сколько бы я ни выхаживал его болезнь, он все равно покинул наш мир. Теперь настала его вторая жизнь. Я забочусь о его мехе и вспоминаю о нем, забочусь о его стае. Всегда отрадно чувствовать, что ты кому-то нужен.       Синьлон допил чай. Белый отблеск остался на дне чаши.       — Ладно, не буду надоедать вам разговорами. Схожу и затоплю вам баню, — вставая и оправляя длинные юбки своего халата, этот улыбнулся. — Постарайтесь здесь ничего не разворошить, пока меня не будет.       И… исчез за аркой в другой конец дома. А ему точно нравилось слушать его? Что это вообще было! И зачем!       Тц… Жар удушливо стянул шею и обдал лицо. Слишком много говорил этот… лесничий… лесник… С и н ь л о н. Много говорил и слишком резко… исчезал? Прерывался? В неподходящий момент испарялся. Говорил много… и интересно… Нагрузил и ушёл — прекрасно.       Санхён открыл окно, вдыхая морозный воздух. Всегда отрадно чувствовать, что ты кому-то нужен. Конечно, но почему он говорил за шкуру этого волка? Хотя… и сам Санхён был с этим… согласен. Не быть одиноким — любому отрадно. А дома его ли конкретно ждут? Вряд ли. Ждут. Но скорее исполнения… а если он не вернётся? Вывалится в окно, Синьлон его не найдёт, и Санхён замёрзнет насмерть под его хижиной? Вряд ли отец сильно…       На Санхёна блеснула пара глаз. Вот и волк. Лезь в окно — руби голову, да мчись домой во всю опору… но не хотелось. Стоит он, смотрит в окно… и что? Не рычит, не пытается влезть в дом… никакой угрозы. Их Синьлон блюдит?       Отлучившись за печеньем, Санхён, высунул руку в окно, желая угостить волка. Негромкий свист. Тук… т… сердце притворилось мёртвым быстрее хозяина. Столько… печений… у них явно… не найдётся… и за сто лет… На Санхёна взирала тьма красных горящих точек.       Ветер взвыл — или волк? Крупные и младые силуэты. Крошечные и исполинские. Ни одна сова так не пугающа, как стая волков. Хотя… если и сова, и стая… — знак верной смерти.       На голову ему легла успокаивающе ? рука, рядом с его головой появилась чужая, щекоча щёку шёлком тёмных волос. Санхён чуть не выронил печенье и подскочил на месте, свободная рука метнулась к спасительному лезвию… но спасение не понадобилось.       — Незачем так пугать! — тук-тук-тук-тук-тук…       Синьлон по-доброму ? усмехнулся, глядя в лес; подобно тому, как семья встречает родную кровь, вернувшуюся домой после прогулки. Больно блеск глаз был схож. Словно отражение волка. Огонь фонаря дрогнул. Почему он заметил это?       — Вот и друзья, коих вы искали, — однако он покачал головой. — Не стоит кормить их печеньем. Это людское угощение. Хотите покормить друга — кормите от щедрой души. У меня есть кусок оленины.       — Сердце чуть не перестало, — Санхён, будучи немного не в себе, бесцеремонно отодвинул от себя Синьлона, так же бесцеремонно всунул в рот Сильнона печенье, и отошёл от окна. Крайне неспокойный день выдался на его долю. — Нет надо же так напугать… оленина… друзья… Небеса…       В хижину влетел ветер, сдувая огонь свечей, и волки завыли в сопутствие. Синьлон вынул печенье изо рта и одним сильным движением задвинул створку обратно, погружая дом в полный мрак, в коем лишь стены слегка подсвечивались слабым сиянием месяца, да огонь в каменной печи ещё не полностью потух, разгоняя вокруг длинные жуткие тени. Могло показаться, что над тенью этого выросли жуткие длинные уши. Тень от его накидки?       — Коль вы такой пугливый, не стоило в лес соваться. И такой трус собирался умертвить волка? Ну-ну. Баня готова. Полагаю, вы справитесь и без моей помощи. Вам туда, — он указал направление рукой, зажигая фонари заново, — выход из дома в галерею и проход через неё приведёт вас.       Санхён нервно посмеялся.       — Собирался ли? — ногти тревожно царапнули шею. — Трус? Отец и старшие так и скажут, когда вернусь домой. Пусть так. Мне не страшно быть трусом в их глазах. Хах… … я… извините, — последнее — на лёгком выдохе.       Ноги засеменили по указанному направлению. И что это было? С чего он так вспылил? Что Санхён сделал не так? Небеса, весь день! Вода не смывала злость и раздражение, только сильнее разворачивая эти чувства к самому Санхёну. Задерживаться в бане не хотелось. Поскорее-поскорее. Чем больше Санхён торопился, тем быстрее кружили мысли, собираясь в один ? или не один ? единый или не совсем ? Слишком много всего! Голова загудела. Хватит. Пожалуйста?..       Санхён вышел, держа в руках свои белые одеяния и меч. Он немного замялся, пытаясь сложить ?????       — Спасибо вам… за баню…       В спальной комнате пахло древесными благовониями с цедровой нотой; курильница стояла на закрытом сундуке, из-под резной крышки с драконом тянулся тонкий дымок. Синьлон ко времени оказался расчёсан и убран и совсем-совсем ? не думал готовиться ко сну. Он принял вещи и разложил их аккуратно на печи, чтобы каждый шов просушился.       — Не стоит благодарности, юная душа, но я её, несомненно, ценю. Постель у меня одна, поэтому занимайте её, а я буду сторожить ваш сон. Выглядите лучше. Баня явно пошла вам на пользу. Недаром купальни считаются священным местом очищения. Может, вам что-то надобно ко сну?       Санхён отставил меч в угол хижины. Спать не хотелось. Или перехотелось. Он ещё сам не совсем понял.       — Ко сну ничего не нужно, спасибо, Лон-гэ. Я хочу извиниться. Если я вас обидел чем-то или ваших волков… искренне прошу прощения… — позвонки как-то странно заскрипели, когда Санхён поклонился Синьлону. Язык чесался много чего ещё сказать. Но все эти слова казались оправданиями, попытками построить из себя непонятно что. Потому Санхён прикусил язык и на этом закончил.       Напряжение тишины сменилось мягкостью. Или так показалось? Уличные тени деревьев, что похожи на пальцы, охочьи ???? , стали легки и невесомы. Шаг, шаг, шаг. Синьлон коснулся его у плеча, затем — у предплечья, надавливая под руку и немо вопрошая выпрямиться, чтобы взглянуть в глаза ?, а затем заправить волосы за спину, непорядочную прядь ! — за горящее ухо. ?       — Мне лестно слышать извинения и видеть степень вашего раскаяния, А-Хён. Ваше сердце полно света, не стоит его прятать столь глубоко под тенью грубости. Или же… чем ярче свет, тем глубже тени? — Синьлон таинственно улыбнулся, оставляя вопрос без ответа и не требуя его взамен. — Ложитесь, юное, светлое сердце, — его тонкие пальцы скользнули к груди, едва скрытой тонким слоем ночного халата. Тук-тук-тук-тук-тук-тук… … … тук?.. Сердце билось так отважно и сильно, что стук передавался кончикам пальцев, соединяясь пульсом с его собственным. — Взаправду, свет так и льётся. Я буду охранять ваш сон. Может быть, если он к вам так и не придёт, вам поможет волчья колыбельная.       И, оставив множество вопросов без ответов, Синьлон покинул спальню через арку, оставив во владение ему кровать, оснащённую всеми удобствами для комфортного сна. А Санхён будто вынырнул из-под воды. Лёгкие обожгло воздухом. Голова пошла кругом. Ноги подогнулись. Какие глупости говорит этот ???? Небеса, помогите.       Воющий дом перед сном упокоился и осел, подталкивая ко сну утомимо противящихся. Курильница едва потрескивала вместе с поленьями в печи. Редко можно было услышать в тишине ночи, которую её нарушали даже ночные лесные птицы, шорох полевых мышей, роющих крошечные норки.       Тонкий нежный гул, похожий на атласную голубую ленту, летящую поверх укрытых снегом гор, проник сквозь щель оконной створки вместе с морозной свежестью. Он скользил по ветру, управлял им, собирал вихри снега, и вуаль осыпалась, чтобы вновь укрыть детей природы белым одеялом. Пение флейты — северный ветер в кристальной пещере. Он предназначен упокоением и луне, и солнцу; и земле, и воде, и огню, и воздуху, металлу; и четырем концам света; и черепахе севера, и птице юга, и дракону востока, и тигру запада; и каждому волку, и каждому человеку; и Синьлону, и Санхёну.       Каждый в эту зимнюю тёмную ночь заслуживал сон.