Волков бояться

      Утро выдалось неприятным и холодным. Тело покрылось гусиной кожей, голова заледенела, тело затекло. Санхён с трудом развернулся из состояния калача. Вчерашний день казался чем-то… ненастоящим; казался тем, чего не должно было быть, не могло быть; это даже не сон, а совершенно нечто иное. Глупости… глупости… чепуха ! Че-пу-ха… ха-ха…       Санхён долго приходил в себя, прежде чем смог подняться и привестись в порядок. Собственное ханьфу на секунду показалось ему чересчур белым и даже неудобным. А в этом доме даже каким-то неуместным. Слишком пустом… доме, если честно… Нормальный дом…       Что-то не давало в полной мере назвать это место уютным. Тук.тук.тук.тук.тук. Сердце не отзывалось. Пора перестать на него полагаться и обратиться к более правдивым чувствам. Пахло морозом и влагой, немного шерстью — нормально, не зря Синьлон ходил в волчьей шкуре, которой, к слову, не было на месте, ? не возвращался домой? — но было во всём этом что-то неприятное. Плесень или грибы… или земля… Санхён важно расхаживал по дому и осматривался, как полноценный хозяин, но ничего не трогал. Защитные талисманы висели не так, как должны были, либо вообще не висели, как талисман подавления нечисти. Синьлон занимается тёмными практиками?.. Сердце молчало.       Стало ?????????. Санхён решил выйти на улицу. Подышать и перевести дух. Хотя даже вне дома он (не) чувствовал себя ??????.       Было пасмурно и безветренно, даже вполне спокойно. Сколько времени — тяжело сказать, если честнее, то вообще невозможно. Главное не потеряться в этих четырёх днях и по истечению последнего, вернуться в неприветливую деревню. Этот дом и его хозяин были гораздо гостеприимнее, да и приятнее, но… Но?       Вчерашняя метель явно постаралась, укутав весь двор белым. Повезло, что под руку удачно попались лопата с метлой. Можно расчистить дорожки и занять руки, пока Синьлона нет. Может, хоть так выразит свою благодарность… Зачто?       Санхён нескоро справился и знатно устал, возясь со снегом, чуть не падая на скользких дорожках, хотя иногда и этого не требовалось — можно было спотыкаться и об свои ноги. На крыльце выдалось немного передохнуть и остыть. Тёплый, приятный сегодня день. Погожий. Жаль без солнца.       Над крышей дома склонились ветки шелковицы, практически ложась на крышу. Санхён нахмурился. У него нет топора?.. Странно… Но дерево поистине… поражающее. Санхён осторожно коснулся замёрзшего пруда. Стало жаль рыбок под крепким льдом, что не трещал под нажатиями. Им наверняка мало воздуха. Санхён подумал, что они должно быть похожи с этими рыбками, только он совсем не водоплавающий и не подо льдом. Он вскинул голову, убрав с лица влажные локоны. Не важно. Всё не важно. Нужно просто теперь дождаться Синьлона… и… ??? там всё само решится.       Колокольчики одобрительно, тонко звенели, играли со слабым ветерком. Зимний лес похож на кладезь умиротворения; словно отдельный от остального мир, где человек существует здесь и сейчас, и ничего, кроме него, больше не имеет значения. С ветви шелковицы слетела крохотная птица, и горсть снега упала на голову. Раздался чуткий фыркающий смех.       — Вот уж не думал, что встречу вас за работой в такой прекрасный день. Здесь всё, чего желается — только отдыхать, читать и мечтать часами напролёт, пока вода не кончится, — хозяин дома упирался локтями в оконную раму, рассматривая внутренний двор и временного сожителя. На его голове лежала волчья морда, но подтянутая назад так, чтобы открывать живые человеческие глаза, сверкающие в свете дня. Весь он был в ещё не оттаявшем снегу. — Поди, устали? Не хотите ли отзавтракать? Я принёс лесных ягод и немного интересных кореньев.       — А вы там откуда? — Санхён моргнул, сбросив задумчивость и пелену странного наваждения. Он встал и повернулся к окну, выглядя немного — ложь — растерянным. — Ещё и в снегу.       Он покачал головой, но в дом не торопился, думая сильно ли хотелось завтракать ягодами… Да и что вообще могло зимой расти?.. Коренья под снегом… куда Синьлон вообще ходил? В деревню, что ли?..       — В смысле — откуда? Я здесь живу, — он улыбнулся, а затем указал большим пальцем себе за спину. — Вход ведь дома есть с другой стороны. Где галерея. Мне там было ближе зайти, чем обходить весь дом, к тому же, кажется, не зря: глядите-ка, какой фэншуй вы мне здесь навели. Одно загляденье, — он рассмеялся, и неясно, издевательски или простодушно. Обернувшись, он взял с кухонного стола пару продолговатых ягод, закидывая их в рот. Пальцы окрасились красным соком. — При таких раскладах можно выпить и женьшеневого чая. Повезло же мне встретить такого путника…       — В таком случае я могу и талисманы вам правильно перевесить? — Санхён подошёл ближе к окну и плечом упёрся в стену дома. — Не думал, что вас так порадует моя работа. Всего-то почистил дворик. Метлу с лопатой вернул туда, откуда взял, можете не переживать!       Он сам оглядел свои владения… вернее свою работу… А действительно хорошо постарался.       Синьлон ему радушно улыбнулся, чуть сильнее вываливаясь из окна. Глаза сверкали то ли полумесяцами, то ли звёздами.       — А вы знаете, как они должны правильно висеть? Надо же. Вы ведь, А-Хён, не здешних кровей. И наши земли вам не родные. А как должны висеть талисманы, знаете… восхищаюсь вами! Расскажите же мне, что я повесил не так, я буду рад узнать, как верно; в особенности от того, кто сведущ в этих делах.       — У леса свои законы и свой фэншуй? Небольшие отличия и полностью противоположные вещи… Уж не прибыли ли вы с другого конца света сюда, где правилам не следуют? — он манерно вздохнул и перевёл взгляд на Синьлона. Если уж кто и больше похож на прибывшего с другого конца света, то это точно не Синьлон. А если взглянуть на истину, то сим был Санхён, хоть и не с другого конца света, но… Лучше об этом лишний раз не думать.       — Всё так. На самом деле я злой дух, падкий на хороших мальчиков с искусными руками и нефритовыми мечами; я нахожу их в лесу и завлекаю в своё логово, чтобы насладиться вкусом их печени и иногда — сердец. Такой ответ вас устроит? — Синьлон выдержал театральную паузу с непоколебимой привычной улыбкой, постукивая пальцами по оконной раме, а затем несдержанно рассмеялся. — Да уж. Умеете вы развлечь меня. Заходите, на улице пусть и безветренно, но по-прежнему холодно.       Он выпрямился и задвинул окно, не оставляя выбора. Санхён подхватил смех Синьлона, негромко постучал в окно и погромче сказал:       — Так обрывать разговор нечестно. Если вы и дух, не думаю, что злой. Улыбаетесь, значит добрый.       А после, посмеиваясь, что-то приговаривая под нос, вернулся в дом, чтобы всё-таки принять предложение… что там Синьлон вообще предлагал?       — И много в вашем доме таковых побывало? С искусными… руками? — ладонь прикрывала веселящийся рот, а щёки очаровательно горячели от сдерживаемого смеха. И надо же было так его насмешить?.. и чем! Кошмар!       Синьлон, напевая под нос знакомый мотив — напоминало детскую песню-считалочку, — уже занялся кипячением воды для чая и достал сушёный женьшень, похожий на речные камешки травяного цвета.       — Ох, милый гость, с искусными-то — пересчитать по пальцам, да хватит двух! Всё не так. Бывает: руки искусные, да меч кривой! Позор тому воину, что не умеет управлять своим мечом — только руки распускать. Отдых с такими сулит одно разочарование… — он фыркнул, последовала короткая, подначивающая пауза. — А вы у нас кем будете?       Вода закипала, и у них была минутка поговорить лицом к лицу, не прикрываясь оконными ставнями, работой и перегородками. Ох…       — Ну или сложившим меч на четыре дня, или как время покажет, — его хихиканье мерно затихло. Самое время ему подумолкнуть, иначе разговор свернёт… ой, куда он свернёт… ? — М-м… Надо помочь чем? — поинтересовался Санхён, надеясь, что ему не придётся сидеть и киснуть. Это Синьлон говорил об отдыхе, а в итоге хлопочет…       — Значит ли это, что вы не умеете владеть своим мечом? — задумчиво спросил он; в желании почесать лоб он почесал морду волку, опомнился и снял накидку, чтобы повесить обратно. — Я и не подумал. Вы ещё слишком юны, чтобы уверенно им управлять; хотя я был не против пронаблюдать сие представление. В этом деле главное желание тренировки и вера в себя. И всё становится легче, когда по ведущую руку стоит опытный наставник, не так ли? Ох, о наставниках: вы так и не рассказали, из какого вы клана. Или ордена. Не сочтите за грубость, но ваше имя… если оно настоящее, то мне интересно происхождение. Нечасто встретишь иную кровь в здешних местах, тому более — в нашем лесу. И раз уж вы сами изжелали мне оказать помощь, то увлеките меня рассказом, пока я не заскучал и вам не пришлось использовать руки.       И, повторяя недавний жест, он с довольной улыбкой упёрся плечом в стену, и подол его ало-чёрной юбки шоркнул по полу.       — А зачем злому духу знать, из какого я клана или ордена? — Санхён вздохнул и сел за стол. — Такие теперь условия? Я вас развлекаю, чтобы мне не пришлось с вами бороться. Жестоко, о-о-очень жестоко, — лишь бы не нервничать. Дыши, Санхён. Сердце, бейся нормально. Ту-тук-ту-тук… туктук. — Война… Переселенцы мы, — немного собравшись с мыслями какими?, он поднял голову, упираясь одной рукой о пол за спиной. — Меня отдали в Орден Северных Ветров, сказали, надо выучиться и нести пользу. А прежде чем выучиться, волка добыть. Мне бы, может, как вы и говорили, бардом быть, а не воином. В общем, отец сильно настаивал, чтобы я поступал туда. Владение мечом, — лёгкий жест рукой в строну сложенного Идущего Дорогой Цветов, — это интересно и даже красиво. Но не более. И вот… теперь я здесь. Надеюсь, вы довольны моим рассказом?       — Война. Как жаль.       Синьлон стал… непривычно серьёзен. Слушал он историю внимательно и с упоением, и пусть его интерес был утолен, Санхён на это надеялся, воздух сгустился. Страшное слово — война. Молчание сохранялось продолжительное время: и пока снимался чайник с огня, и пока заливался женьшень, и пока мылись и сервировались в глубокой посудине ягоды кизила. Синьлон принёс все к столу и сел ? где, как ? рядом, нога к ноге. Пар над горячим чаем был белее молока. Кипятком из носика чайника хозяин облил чайный талисман в форме маленькой жёлтой собаки. Удивительно.       — Спасибо, что поведали вашу историю. Должно быть, при сих обстоятельствах тяжело свыкнуться с тем, что родина вам и не родина вовсе. Черепаха, рожденная на суше, стремится к воде с первых мгновений жизни. Птица, рождённая в гнезде, тянется к небу. Ваша душа превелико натерпелась… однако я чувствую вашу энергию. Вы полны ею. Чистая, светлая Ци, — в его голосе зазвучало ??? удовольствие. — Не зря я обронил, что вы достойны восхищения. Жаль только, что ремёсла, в которых вы могли бы преуспеть, вам не дано опробовать. Хотели бы вы научиться играть, если бы вам выпала такая возможность? На сяо?..       — Вы слишком много мне сочувствуете, — сердце отклонилось, а Санхёну было уже всё нипочём — ложь — но не двинулся. — Да и с чего вы взяли, что я не умею?! Ладно, я действительно не умею, — Санхён засмотрелся на красноту кизила, замолчал, немного подумал. Синьлон фыркнул. — Может, и хотел бы, я не думал. Я в целом о таких вещах не думаю. Делаю, что должно.       Тонкие пальцы подняли одну налитую соком ягоду.       — В таком случае, — он упёрся свободной рукой в пол, становясь ещё ближе !!!, касаясь грудной клеткой плеча, и поднёс ягоду к ????????? губам, — я предлагаю вам вкусить певчей жизни и научиться играть на флейте хотя бы несколько нот. Это не столь сложно. Нужны лишь ваши согласие и желание…       Распахнулась входная дверь — это сердце ушло на пробежку по снегу.       — Нет. Это ваш инструмент.       Санхён осторожно прихватил губами ягоду и, совершенно не рассчитав, прикусил чужие пальцы. Кисло-сладкий вкус показался языку слишком ярким. Слишком… слишком… Что это только что было?! Сердце вернулось в грудную клетку, возвращая не только вкусовые ощущения.       — Ах! ну что за негодник — кусать руку, что его кормит. Даже маленькие глупые волчата знают, что так делать нельзя, — он только что сказал, что Санхён глупее глупого маленького волчонка?.. Синьлон вздохнул и прихватил ещё пару ягод, отправляя уже к себе в рот, чуть отодвигаясь и давая хотя бы ненадолго вдохнуть. Хотя хотелось свалиться в обморок. — Знаете, я буду только рад, что мой инструмент научит вас хорошей игре. Приятно знать, что я приложил руку к ветви искусства. Оно должно жить не только материально, но и духовно, исходить из сердца. Может, передумаете? М-м-м?       — Вот пусть ваше искусство исходит от вас, а моё будет… моё, — не договорив, он просто выдохнул. Вроде зима, а крайне не хватало веера, чтобы прикрыть лицо и обмахнуться. Сегодня хозяин что-то крайне прилипчив… и приставуч… и… и… и вообще… чай…       — И каким же искусством вы тогда можете порадовать этот мир? Искусством смущения? — хохотнул хозяин.       — Очень смешно, — он подпёр горячей рукой такую же горящую щёку, надеясь, что волосы спавшие прикроют его лицо. И чего это все в нём сомневаются?       Подняв ладонь, Синьлон аккуратно убрал волосы за спину… ну заче-ем?!       — Не хотел вас огорчать, просто вы так миловидны в смущении, никак не удержаться. В таком случае, не хотите ли вы стать наблюдателем за моей песней? Могу поспорить, такого исполнения вам ещё не удавалось увидеть. Даже известные чайные с хорошенькими девицами не стоят вровень со мной.       — Я слышал вас вчера ночью. И вчера же вы говорили о том, как жаль, что вы не хорошенькая девица, не умеете играть и танцевать… обманули или вам такое великое удовольствие приносит то, что вы надо мной… Да к чему это… — отмахнувшись от самого себя, он переменился, — да, давайте, я бы вас послушал.       Санхён чуть торопливо заворочался, чтобы вылезти, лишний раз не касаться Синьлона. А то сердце опять убежит, глупое.       — Как вы ловко меня подловили! Да, мне было жаль, что я не девица и не могу вам услужить; а ведь узналось, что вы не тот, кем кажетесь. И это мне совершенно по нраву.       Синьлон воодушевился и ловко поднялся на ноги лапы ??? , снимая со стены свою накидку, продевая руки в воздушные рукава с тонкими манжетами, набрасывая на голову волчью морду. Движения были резвы и энергичны, казалось, открой дверь — и людо-волк рванёт скакать по снегу. В противовес хозяин занял руку флейтой с алой кисточкой и покинул дом. Дверь осталась за ним открыта. Санхён осторожно ступил следом, оставаясь у самого крыльца. Укрытый снежной шерстью и тёмной юбкой, силуэт отошёл от дома, переступив через мост, и встал в крайней расчищенной части, повернувшись ликом-мордой ко входу и поднеся флейту к губам. Пальцы заиграли. Подул ветер — или лес — или… он.       Голубая лента над горами заменилась видом похожего на ритуальный танца: вольные движения ногами, повороты, изгибы. Дуновения флейты, словно зов — или вой — волновали душу леса. Всюду скрипы, шорохи, хрусты, частое горячее дыхание. Кусты трещали, деревья разводили густые кроны, сугробы взрывались, выпуская на волю всё больше и больше волков самых разных оттенков. Они, что собаки, с высунутым языком подбегали к певцу, радостно лаяли и играли в снегу, сплочённые единой для всех??? волчьей колыбельной.       Что-то потаённое было в этой мелодии, что отчаянно билось в сердце. Даже собственная ладонь на груди не уняла странного, щемящего чувства одновременного восторга и лёгкой паники. С простым человеком… хотя Санхён вполне… Недалеко… но волки… их так много…       Голову пронзила звенящая боль, но только на секунду. Здесь столько голов! Обнажай меч, да неси в деревню хоть целый десяток, если в руках поместится! Перед глазами представилась грязная картина… … …       Полы белого ханьфу побагровели. С острия стекала ещё горячая, а может, уже остывшая кровь. Башка была крепко зажата в руке. Санхён мерно шёл прочь от мёртвой шкуры. По снегу тянулась алая дорожка. Долг выполнен. Старший похвалит. Отец перестанет звучать так презренно. И всё ценой головы одного маленького глупого волчонка?       Санхён очнулся и медленно сполз на порог. Ханьфу белое. Руки чистые. Он никого не убил. Он ничего не убил. Он никого не убил. Пока. Хватит!       Двое резвых щенков заворчали, катаясь в снегу, а потом один из них побежал к маме-волчице — а второй отважно встал и посмотрел в глаза Санхёну. Янтарные, что драгоценные камни, глаза внимательно его осматривали, нос шевелился, принюхиваясь; флейта зазвучала резвее и громче, и волчонок с игриво высунутым языком побежал, переставляя короткие лапы, по очищенному деревянному мосту. …ты (не) должен идти сюда… Он громко тяфкнул, поскользнувшись или споткнувшись о собственные лапы, упал мордочкой в снег и вновь поднялся, чтобы достать до гостя, наступить лапой на такое же белое, как и его грубая шёрстка, одеяние; чтобы получить ласку и любовь; чтобы ни один волчонок не был одинок и не смотрел издали на то, как другие веселятся.       — Ну и чего тебе нужно?.. — Санхён напряжённо вздохнул, протягивая щенку дрожащую руку, — придётся знакомиться. — Тебе не ко мне нужно, иди к Синьлону, малыш…       Малыш такой маленький… даже меча не нужно. Просто рук хватит. Хрясь… и немного визга, но это нестрашно же?       Синьлон — вожак? — остановил движение своего танца. Пальцы гуляли по флейте, звук вибрировал и переплетался нотами, а сам он внимательно смотрел за тем, что же сделает гость с маленьким волком. Столь же маленьким, как и он сам. Столь же маленьким, как и ??? кто ???       Санхён тихо вздохнул и невесомо погладил волчонка, попросил послушать и зашептал:

Меня окропило красным;

Заволокло б и дымом;

Спрятало, накрыло

мягкой пеленой.

                    — Иди, малыш, там твой вожак… — вожак? — Моё место здесь.       Он склонил голову к коленям. Что ж так плохо… что ж так сердце… зачем оно ему… «Я не могу».       Волчонок чихнул, тяфкнул по-хозяйски и прикусил, заигравшись, палец, погладивший его по шёрстке. Как он всегда и играл с братьями и сёстрами. Флейта рвано проиграла — и наступила тишина. Волки замерли. Щенок обеспокоенно обернулся. Вожак опустил руки вдоль тела, а вместе с ними — и флейту, и теперь всё, что наполняло воздух, — лишь ветер да зверское дыхание.       Мир затаился. Замер, как замирает вода в зимнем пруду. Щенок косолапо пошёл по другую сторону через мост, и хвост его уже не размахивался, не звал в игру. От слияния белых фигур, заполнивших собой всю землю так, что и снега не видно, отделилась волчица, встав перед Вожаком в ожидании своего дитя. И пришёл он, и взяла она его в острые зубы, не сводя тёмных глаз с человека, и ушла в белизну живых шкур. Синьлон наклонил голову, блеснула тёмная ухмылка ? оскал ? из-под шапки; стукнув флейтой по раскрытой ладони, он поднёс её к губам, отворачиваясь и заводя самую высокую ноту. Волки в кругу завыли один за другим, поднимая головы к небу, и бросились восвояси. Стоило моргнуть — и вблизи уже никого. Ещё раз — и Вожак стоял перед ним, смотря сверху вниз почти что заботливо.       Его ладонь, свободная от флейты, коснулась подбородка, надавила — и не по воле голова задралась.       — Что ты чувствовал, когда он подошёл к тебе, юная душа? Поведай мне. И не думай лгать.       До сердца достучались. По телу хлынула кровь. Обжигающая. Кипятящая другие органы. Напряжение спало. Захотелось обмякнуть. Санхёну ли, сердцу ли, его ли остатками, другим ли органам, а может и печени, которой так любил лакомиться Синьлон по его словам… Может, попросить Синьлона отпустить его домой? К маме? Которая давно мертва. Какой дом… Ох, небеса…       Санхён попытался проглотить эмоции, застрявшие в горле, но ничего не вышло. Глаза слезились — неплакатьнеплакатьнеплакать — пока получалось.       — Мне ??? Больно. Не из-за того, что он укусил. Немного страшно. Не из-за него, — едва владея собой и своими чувствами, он мягко убрал руку Синьлона от себя и протёр влажные глаза.       Пускай руку отняли, не сделал шагу. Он стоял и мозолил слезливый взгляд ало-чёрными, похожими то на кровь, то на пепел, тканями, пока не; шорох одежды. Уже Синьлон опустился на колени, осторожными, приручающими движениями снял накидку и шапку с головы. Мгновение — и тепло сковало тело, уши более не замерзали. Заботливые руки накинули на плечи шерсть и уместили волка на голове, скрывая — защищая — от жестокого мира.       — Ну-ну… не стоит слёз… вы совсем что маленький волчонок… Никаких различий. Позвольте боли выйти и не держите её внутри. Боль наполняет сердце червоточинами, темнотой. Покрывает его кристаллами, через которые не пробиться. Никакой клинок, даже самый прочный, не перерубит алмазное сердце.       — Такое посвящение мне больше по душе, — он ????????? , нервный смех сдержать труднее слёз. — Не совсем… понимаю, что вы имеете в виду… но спасибо. Правда, спасибо. Я им ничего плохого не сделал?..       Он снова взглянул на руки. Всё ещё не красные. Ханьфу девственно белое, хоть и чуть потоптанное.       Не стоит смотреть.       Синьлон ничего не говорил. Его ладонь снова коснулась подбородка и заставила посмотреть ему в глаза; шапка сидела не слишком низко. Он был серьёзен как никогда прежде за эти недолгие дни.       — Они были рады познакомиться с вами. Возможно, в следующий ? раз Юю ? позволит своим щенкам поближе познакомиться с ласковыми руками ??? человека.       — Теперь меня пугаете вы…

Не стоит быть уж слишком бравым, но и лишать себя страхов непозволительно. Смерть преследует и тех, и других.

                                  Уединение совсем не помогало. Или помогало. Становилось просто ровно — и не более. Тук-тук. Тук-тук. Тук. Вроде всё то же, но что-то не зарастало или росло что-то новое. Санхён не знал. Хотелось сменить белое на другое. Слишком траурно. Слишком дурно. Или всё же Санхён ???? себя… упокоил? Какой же пол холодный…       Но на радость его ненужные терзания прервали. Темнело, а от него что-то хотели кроме сладкого сна? Если здесь вообще можно…       — Скоро время ужина. Стоит подстрелить тройку-четвёрку шкур; и нам в сытость, и волкам в лакомство. Поднимайтесь. В вашем возрасте полезны пешие прогулки.       На этот раз волчья накидка ожидала в руках хозяина, пока Санхён сам проденет руки в рукава, пока накинет на голову укрытие. Через плечо был перекинут лук, за спиной — колчан со стрелами из совиных перьев.       — В столь неспокойное ночное время шкура послужит вам оберегом и скроет от других духов; и тогда вашим одеждам не придётся исполнять свой долг. Меня же лес не тронет. Если только этого не сделаете вы.       Получается, не соврал?       — Я вас и без леса трогал. Хотя скорее… это ваша привилегия, — он глупо посмеялся, принимая накидку. Сердце странно отозвалось. С какой-то тёплой благодарность, что ли. Глупости. В первый раз оно молчало. Занято было другим? — Почему в темноту на охоту? Не видно же ничего. И вы сами-то не замёрзнете?       Он убрал передние пряди под голову волка, вероятно, стоило перед этим завязать волосы.       — Вот именно, юная душа, что не видно ничего. Нам это на руку. Не хотелось бы, чтобы те, кто живут в лесу, могли нас видеть.       Синьлон кровожадно-добродушно улыбнулся, как и всегда; за плечо потянул и повернул лицом к себе, приподнял морду и заглянул под неё, в одночасье становясь как-то слишком близко для хищника и его ??? Х-хах… добычи.       — Что ближе вашему сердцу: стрелять или разделывать?       — Эм… — если бы только была возможность сдвинуться куда-то в чужой шкуре… — Если мы продолжаем говорить честно, то ни то, ни другое. Если у меня нет другого выбора, то разделывать, но раньше не приходилось этого делать.       Зрачки немного нервно бегали по лицу Синьлона, заглянувшего под голову волка. Это у него в норме или у них?..       — Разделывать. Что ж. Чу́дно. Я с первой минуты приметил ваши руки и то, как искусно они бы смотрелись на… кхм… и ваша тяга окропить… — взгляд его потемнел. Пауза. — Выбор есть всегда, и если вы его отдаёте разделке, то я лишь рад. Всему можно обучиться. Верю в то, что из вас послушный ученик.       Напоследок Синьлон всмотрелся в дрожащие глаза, пока его собственные, будь они неладны, расширялись в удовольствии и накатывающем восторге. Затем он усмехнулся, отпрянул и повёл за собой ко второму входу, ведущему через галерею в баню и на улицу. В голос вернулась прежняя безмятежность:       — Не забудьте обуться!       Как можно забыть обуться? Но если бы Санхёну не напомнили, он бы так и вышел. Что-то буркнув себе под нос, он поспешил за Синьлоном, притихнувши. Как будто впрочем, как и всегда. Как-то удивительно он дёргал за те струнки, что шли глубоко в сердце, даже те, что лежали на поверхности… Как он вообще это делал? Хватит думать, Санхён, пожалуйста.       — Прекращайте рычать, волчонок, распугаете всех зверей в округе! — задорно обратился Синьлон и дождался, пока вынужденный спутник выйдет на улицу. Уже прилично смеркалось, и от заката остались лишь жалкие напоминания лилово-обсидиановых облаков. — Старайтесь не упускать меня из виду; идём мы без фонаря. Будет нехорошо, если вы потеряетесь и останетесь в этом лесу совсем, совсем один.       Санхён неопределённо кивнул. Один… совсем один… не сегодня.       Снег под ногами крепко захрустел. К ночи подходил мороз, кусающий щёки. Уже спустя тридцать шагов лук был наготове, а Синьлон внимательно вслушивался в зов природы, словно сами деревья смогут ему растолковать, где ему искать спрятавшегося кроля или придремавшую дичь. Ветер? шептал:

Тугой спиралью крутит нас,

             

И рты ощерились клыками.

             

Опять настал последний час,

             

А значит, снова быть волками.

      Вс-с-с-с…! Из густой тьмы леса донёсся глухой звук падения. Первая их добыча, и весьма удачная. Вдвоём её повязать на верёвки к спине гораздо легче. Синьлон шёл, будто не чувствуя тяжести мёртвой оленихи. Стрелу переломили, чтобы не мешалась; кровь из головы уже не шла. Бликующие глаза обводили стволы, деревья, вереницы следов; шорохи шерсти, отделимые от шороха снега, иль хлопот крыльев привлекали внимание раньше, чем способен расслышать человеческий слух.

Я знать не знаю, кем ты был,

             

Откуда ты пришёл, не знаю.

             

У нас с тобой один источник сил,

             

И мы ведём с тобою стаю.

      Вс-с-с-с…! Второй добычей стал большой заяц, вполовину оленихи.       — Будете нести его. Возьмите-ка за уши. Не бойтесь, не оторвутся, — пришлось взять.       Неровен час, как лес пропадёт во тьме; тучи заполонили небосвод, украв путеводные звёзды, и остались среди светил лишь горящие глаза хищников, мелькающие тут и там. Даже снег более не делал безлунную ночь ярче. Бездна мглы слепила.

И снег блестит, и светом бьёт,

             

И ветер реквием заводит…

      Ветер протяжно завыл. Кто же ему сделал больно?

Судьба изгоев не страшна,

             

Себя избранником считаешь…

      Вс-с-с-с…!

И стая волчия сплошна,

             

И ты в себе её вмещаешь.

             — Вот и всё. Оленихи, зайца и кабарги нам хватит.       Вот это пешая прогулочка. И вот этот… опасался, что Санхён тронет его? Да Синьлон сам переломит его как сухую веточку, если захочет… Видимо, не глаза волка светились в их первую встречу.       — Это всё нужно разделать сегодня? — Санхён едва видел уже просто очертания, да и даже не удивился, если бы спрашивал всё в пустоту. Вот бы путь к дому оказался быстрее и легче…       Прикосновение к запястью, к предплечью; к боку, спине; пальцы крепко сжались, прожигая сквозь ткань. Кончиком лука Синьлон приподнял морду волка. На его щеке смазалась чья-то кровь.       — Здесь не так много работы, как кажется на первый взгляд. Хотя неумелому всё в тягость. Хорошо, когда есть наставник, а? Я чувствую ваше беспокойство… оно… слишком сильно пахнет. Его чую не только я. Дышите ровно и держитесь меня.       «Да ровно я дышу…» — мелькнуло, но не сошло с губ. Успокаивать он был горазд. Не то слово. И рука его выбралась из-под волчьей накидки, и скользнула в промёрзшую ладонь, сжимая и ведя за собой, как слепца. Спустя пару шагов Синьлон прыснул от смеха:       — Вот же… есть волк в овечьей шкуре, а есть…       — А есть злой дух в человечьем обличии? — Санхён тихо усмехнулся. Лишь бы правда было смешно. — И я в шкуре… я полагаю, у него было имя.       Идти, не держась Синьлона, было крайне затруднительно, когда тебя за руку держат так крепко… Надо со всем окончательно смириться на счёт три… один! Два!       — Мгм, — он кивнул. — У всех волков есть имена. Имя… имя даровано каждому самой природой. Каждой вещи, чувству; даже космическим объектам, сторонам света, духам. Несчастен безымянный. Если уж имени нет, значит, и воззвать его никто не способен. А значит, одинок. Только безымянный обретает товарища, как обретает и новое имя. Кхм… — он облизал губы. — Простите. Волка звали Ченнуо. Вам не холодно? Рука у вас холоднее мертвецкой, — он обернулся, и на лице сверкнуло волчье ехидство. — Могу и согреть, коль пожелаете…       — За работой согреюсь, спасибо.       — За разделкой туши… м-м… а могли бы разделать ме…       Завыла метель и стряхнула громко с ели снег, заглушив слова. Путь оказался недолог. Они кружили вокруг хижины, не отходя далеко, и трети часа хватило, чтобы впереди показались родные очертания. В приподнятом настроении Синьлон вновь напевал мотив детской считалочки и при галерее первым впустил в дом гостя.       — Отнесите зайца на кухню и подготовьтесь к разделке. Я отсеку оленихе лишнее и принесу её вам на стол, дождитесь.       Подмигнув, исчез в ночи. Как и всегда.       Олениха вообще там поместится?.. Санхён не предполагал, сколько Синьлон должен возиться с тушей, но постарался поскорее привестись в порядок и прибрать рабочее место, нельзя заставлять хозяина ждать. Волосы он еле собрал в приличный хвост, чтобы не мешались. Одежда, конечно, не самая удачная, придётся постараться, чтобы не испачкаться в крови…       Заячий остекленевший глаз проникновенно взирал на Санхёна, надеясь что-то раскопать в нём. Здесь все зверьё такое?! Зайца отчего-то стало немного даже жаль… хотя всем надо чем-то кормиться…       Треск. Кц. Кц. Кц. Треск. Щепки вместе с кровью смешались и впитались в снег. Дверь сдвинулась, и на кухню вернулся хозяин с туловищем оленихи без головы и ног. Одежды его были совсем чисты; или же на них кровь не увидать. Вот ведь удобство… красное и чёрное. Жестом попросив сдвинуться с пути, он поместил мясо на костях на кухонный стол. Вокруг него оставалось совсем мало места, но для разделки хватит. Из-за пояса Синьлон достал чистый, блестящий, острый тесак, протягивая его ухоженной деревянной рукоятью Санхёну.       — Передаю вам управу, милая душа. Покажите, на что способны ваши руки; а я погляжу со стороны, — глупая улыбка. Глаза обвели его ханьфу в который раз. — Не замараетесь?       Санхён вполне спокойно взял тесак. Рукоятка легла как влитая. Не хуже собственного меча. Тук-тук. Тук-тук. Зачем-то отозвалось сердце.       — Других одежд не имею, — он пожал плечами. Но замараться, правда, (не) хотелось. — Какие будут… указания?..       Санхён коротко окинул размер работы. Что-то не казалось ему, что тут на раз-два всё делается… ну, если с учётом его неопытности, то ещё на два-три… Возиться с этим до утра — не меньше. Если силёнок хватит… у Санхёна.       Два ведра появилось на полу. Синьлон сделал шаг ближе, коснулся ладонью поясницы и подтолкнул к кухонному столу. Не удержавшись, он потёрся щекой о плечо, в предвкушении смотря на мясо.       — Для начала стоит пустить кровь и слить её в ведро. Затем срезать шкуру сверху вниз ножом поменьше. Разрезать и распотрошить грудную клетку, достать сердце, лёгкие, печень… м-м… сложишь их в другое ведро. Кости отдашь мне. Мясо на стол. Есть вопросы?       Санхён скосился на Синьлона, но никак эти выходки не прокомментировал.       — Вопросы есть всегда. Но хочу ли я знать на них ответы… — он вздохнул. — Если я органы разрежу случайно, ничего?       С каждой секундой тесак казался чуть тяжелее. И почему?       — Не хотелось бы. Но ничего не поделаешь. Оленей в лесу ещё много. Развелось больше, чем волков. Режь. Не тяни.       Чтобы не мешать, он сделал шаг к перегородке между спальней и кухней, нетерпеливо складывая руки на груди и прислоняясь спиной. Чем дольше Санхён возился с тушей, тем громче он сглатывал.       Глаза боятся, руки тоже. Ещё и под таким надрозом. Ничего не поделаешь. Надо работать. Не стоит заставлять хозяина слишком долго ждать.       Но всё действительно шло так, как не хотелось бы… Кровь оказалась и в ведре, и на полу, и на подоле ханьфу. «Я уберу», — тихий выдох, должно быть, различимый для Синьлона.       Хоть шкура срезалась по-человечески… С потрошением возникли… ма-аленькие трудности…       Под рукой появилось давление, на плече — тоже. Синьлон тяжело и через раз дышал, руки измазались в крови сразу же, стоило пальцам накрыть неумелую ладонь, а затем ловким движением забрать нож. Раз, раз — грудная клетка вспорота. Тесак вне нужды. Теперь в скользких пальцах нуждался ??? длинный изогнутый нож в самодельной рукояти. Синьлон помог с каждым надрезом, и как пришлось, сунулся внутрь и вынул горячее, почти дымящееся сердце, не успевшее остыть. Шумно сглотнул.       Сердце со шлепком упало во второе ведро.       — Отойди, — тихо рыкнул он на ухо.       Как только место освободилось, Синьлон развернул тушу оленя, надавил левой рукой на рёбра изнутри, а второй — кхря-я-ясь! — раскрыл дужья во всевидение, разложил на столе несчастный труп, ещё полный тепла и органов; их осталось лишь срезать, а затем очис… тить… ?!..       Три! … Вот и смирился.       Сердце вспомнило о своём существовании и забилось так, будто страстно мечтало попасть в ведро к оленьим сородичам. Ноги отказали. Санхён тихо опустился на пол, красные руки легли на колени.       Он не в волчьей крови. Самое главное. Да ещё и жив пока. Пока. Была бы собственная кровь — нестрашно.       Санхён не решился взглянуть на Синьлона. Нужно будет — позовёт… только бы не прослушать и постараться прийти в себя. А сейчас… тише травы… ниже воды… наоборот… какая…       — Встань.       Не помогли трава и вода…       Найти бы сил… чтобы не шлепнуться…       Так же тихо, как и сел, Санхён поднялся, стиснув зубы и всей юной душой надеясь устоять. Сердце не унималось. Ещё немного, и начнёт молиться. То ли Санхён, то ли сердце. Нет лучше не молиться. Здесь нельзя.       — Трясешься… что лист на ветру… что хвост новорождённого щенка…       Слова давались с трудом, но давались. Нож шоркнул по столу и там же остался. Шаг ближе — стена стоит на месте, не даёт сбежать. Синьлон склонил голову набок, опустил взгляд на трясущиеся руки; с желанием взял одну и прислонил к своей щеке, приластившись; несвернувшаяся кровь размазалась по коже и стала стягивать, запах смерти растёкся по лёгким и осел на корне; Синьлон высунул язык, широко лизнул ладонь, сглатывая насыщенную горькой травой кровь. То ли дело кизил…       — Скажи мне, А-Хён. Ты ведь знаешь, кто я. Знаешь ведь. Скажи это, — вторая рука накрыла его изляпанный кровью пояс ханьфу, желая пробраться под, коснуться чего-то горячее остывающей крови. — Ну же. Взгляни своему страху в глаза.       — Откуда я могу знать, кто вы, — шёпотом выдохнул он, смотря, как Синьлон приласкался к его руке… или его руку приласкал к щеке. — Вы сами сказали, что вы злой дух. Мало злых духов в этом лесу, кроме вас? Судя по тому, как на вас кровь действует, может, и демон крови…       Санхён точно забыл как дышать, во рту пересохло. Посмотреть в глаза было несложно. А вот отвернуться…       — Поистине пугающе… красивые глаза…       — Демон крови… — улыбка исказила лицо, и он рассмеялся, почти как прежде. — Неужели… я похож? М-м… — он покачал головой. — Я ведь волк. Был им когда-то. И… м-м…       Отняв невольно руку от лица, он заставил себя не скалиться; а если и скалиться, то не раскрывать пасти, пока тёрся виском, щекой о плечо, пока дышал вожделением и испугом, облепившим шею с горячей бьющейся жилой, дарующей жизнь человеку.       — Моя волчья часть желает тебя… вас… сожрать. Буду откровенен. И человеческая не уступает в желании; однако в ином… знае…те, — заставив себя отлипнуть от шеи, он накрыл её ладонью, коснулся пальцами кожи за ухом и сглотнул слюну, — кровь вам очень к глазам. И к губам. Кизил их не так красил.       Клыки блеснули; и лишь для того, чтобы тёмная и светлая энергия нашли смешение через сокровение поцелуя.       Сердце само вскрыло юную грудную клетку и бросилось с высоты в ведро. Склизко булькнуло и продолжило стучать. Зачем, глупое? Всё же хорошо. Кроме чувства чужих губ… не там где… Вообще не должно быть!       Под руками, за спиной, неразделанная тушка. Перед ним… как вообще описать эту картину? Или лучше спросить почему? Куда деваться?       Едва ли найдя внутри ? кого ? силы, отстранить от себя Синьлона, он едва выдохнул, отворачивая голову, чтобы снова его не…       — Синьлон… не нужно…       Всё шло кругом, внутри оставшиеся органы водили хоровод.       — Не демон крови. Понял. Яогуай, значит. Кому скажешь… не поверит… — глупость на последок — обязательно!       — Глупый, глупый волчонок… Яогуай… такова моя судьба. И ты теперь…       Волчий рык. Казалось, зубы прокусят руку иль ногу, иль бок, вгрызутся в горло. Как убивают волки? Играют с добычей или расправляются быстро, жестоко? Ему нужен был ещё один поцелуй, чтобы не сжать в зубах артерию; пришлось — не слишком нежеланно — укусить за губу, и без того опухшую и красную.       Кровь. Кровь. Кровь. Кровь. На языке, на коже. На полу, столе, на одежде. Запах крови. Вид крови. Чувство крови. Жажда крови. Синьлон заскулил недовольно, вынуждая оторваться и сделать шаг назад; ко вкусу горьких трав добавилась человеческая сладость, выворачивающая на волю темноту. Вдох. Выдох. Прикосновения кончились. Перед взором вынужденно осталась лишь олениха. Сжав в пальцах разделочный нож, сверкнувший кровью в свете рыжих ламп, он тихо прохрипел:       — Иди. Отмойся. Я закончу и приберу. Однако тебе стоит знать, — дрожащей от нетерпения рукой взялся за печень и воткнул нож в мясо с чавкающим звуком, — ныне твоё пристанище — лес. Признав меня, ты отсёк для себя право покинуть его без моего ведома. А-Хён.       Санхён был крайне рад, что он не на месте этой оленихи. Или, наоборот, крайне расстроен, что он не на её месте. Умер бы, да и дело с концом. Фоновые боль и страх — не то, к чему Санхён всю жизнь стремился. Если он вообще к чему-то стремился… А к чему стремиться теперь?       — Да я знал, что вы меня не отпустите… — как-то в такт хрипло вышло. Он ненарочно. Санхён облизал губы — больно, — Но о каком признании… идёт речь…       Нужно как-то доковылять до бани. Но пока приходилось держаться за край стола. Крайне ненадёжная опора. Сейчас в ситуации ничего ненадёжно. Продолжать говорить со ..... совершенно ненадежно ещё и опасно. Или нет?       — Ты… — болезненный хрип — чавк, и нет лёгких. — Вы назвали меня. Мою истинную сущность. Признание сущности во мне… делает вас повязанным…       Руки в предэкстазе работали быстро и четко. Органы вскоре все переместились в ведро. Кости было принято скинуть в то же ведро, где свернулась комками кровь — толку от них, когда рядом… есть… Мясо срезалось податливо и цельно. Хватило трети часа, чтобы олениха больше не травила глаз; только нюх. Откинул нож на стол. Первобытные ярость и желание закупорились разумом и могли прорваться когда угодно. Стоило лишь слегка толкнуть наполненную чашу. Синьлон подошёл обратно к Санхёну. Накрыл его побелевшую на столе от напряжения ладонь своей. Хотелось выпустить когти и… и…       — Я вам… советую сходить в баню… или предпочитаете… сделать это со мной? Вы ведь такой… хороший мальчик… негоже… Ах, да… — хриплый смех звучал ужасающе. Глаза горели алым при свечах. — Непутёвый из меня хозяин. Забыл растопить…       Он опустил взгляд на кровь, в которой они оба стояли едва ли не по щиколотки. Подумал… подумал… подумал…       — Не трогайте ничего. Я сейчас все… приготовлю… и затем приберусь.       Синьлон сделал явное усилие, чтобы оторвать ладонь от горячей кожи.       — Я вас понял, — как же не хватало кислорода. — Я вас понял.       Рука сама потянулась, но не решилась перехватить Синьлона на полпути от кухни. Лишний раз сегодня не стоит. Не только сегодня.       — Нет, — на удивление твёрдо. — Пусть наш непутёвый хозяин занимается дальше мясом. Я займусь баней. Уж в свои года с этим я справлюсь. А если уж… теперь и мне тут… быть, то сидеть сложа руки я точно не буду.       Он устало оценил уровень бедствия.       — Вам баня после тоже потребуется. Если нет пожеланий, я попрошу вас меня пропустить. Можно?       — Мне? Баня? — Синьлон остановился и обернулся, непонятливо осматривая юношу, словно поистине удивлён. — Мне казалось… волки прекрасно вылизываются. Ещё и способны вылизывать друг друга. Хех. Ступайте. Глядите… не обожгитесь… как некоторые до вас.       Перед тем, как заняться уборкой, он решил проследить за гостем, пока тот не уйдёт в галерею с его глаз долой. Свечи дрожали вровень с дыханием, готовые вот-вот потухнуть; по стенам плясали тени — ровно то же и за стенами. Ветви, тени зверей и птиц, хлопья снега, тёмные духи — всё вилось вокруг хижины, собравшееся на аромат крови, страха и вожделения.       В бане стало немного легче. Вот накликал беду на себя, конечно… хотя велика ли она? Пугающа, но… у всего есть свой подход. К Синьлону тоже нужен свой подход? Хотя тут уже целый подбег…       Дрожащие руки, занятые делом, выветривали из сердца, оставшегося там, в доме, в ведре, тревогу и первобытный страх. Всё медленно затухало, успокаивалось. Хотя порох ещё витал и чуть что — не свеча вспыхнет, будет взрыв.       Санхён не понял, о каких ожогах он говорил. Неужели к нему не заходили люди, умеющие управляться с баней? Что ж, всё бывает в первый раз.       Возвращаться в дом мало хотелось. Санхён надеялся, что Синьлон уже все закончил, но зайти за ним, чтобы позвать в баню решил.       Мясо упаковано в листья бамбука и умещено в бочку со снегом на крыльце. Вёдра стояли там же. Кухня была девственно чиста, ножи отмыты. Успокаивал в том, что произошедшее не было бредовым видением и игрой разума, лишь окровавленный с ног до головы Синьлон, недовольно распутывающий слипшуюся прядь всё ещё грязными руками. Снег отмыть их в полной мере не смог — а лицо! Всюду кровь. Зеркало в доме точно бы понадобилось. Или тот, кто осмелеет смыть всё за него.       Увидев явившегося гостя, Синьлон оцепил его взглядом и перестал мучать волос. Принюхался.       — Теперь пахнет лишь вами. Прелестно, — недовольно и устало фыркнул, отведя взгляд. — Мыться… лучше изваляться в снегу, да и всё тут. Кому нужна эта… вода…       — Тогда и спать вы будете в снегу, — он с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза. Санхён шумно вздохнул, складывая руки на груди, отчего-то звуча более настойчиво: — Полагаю, вы пришли в себя, но вы на баню согласились. А мне выгонять хозяина на улицу совсем бы не хотелось. Поэтому собирайтесь и пойдёмте.       Зацепившись за слово, Синьлон склонил заинтересовано голову и подошёл ближе, затем ещё и ещё, пока не увидел собственное отражение в глазах.       — Пойдёмте? Вы собирались составить мне компанию? В таком случае с этого следовало начинать, — в уголках глаз сверкнули искры, и он облизнулся, наблюдая за спектром чувств. Эх. Баня. — Ждите. Вам не следует спать в одиночестве сегодняшней ночью. Если вы, конечно, не мечтаете стать чьим-то ужином. Кроме, разве что, моим… но это мы обсудим позже…       Ему удалось подавить желание как-либо коснуться, чтобы не услышать предсказуемое замечание по поводу грязи. Он обошел гостя и пошёл в галерею. Урф!!! Мыться!!! Собаки, что ли, на улице заворчали…       — А чего ждать? Могу хоть сейчас на будущее пожелать вам приятной трапезы. Только сверните мне шею перед тем, как есть, — странно было вести Синьлона в баню и говорить о своей смерти… с потенциальным убивцем… Но сердце стучало уже где-то там… в ведре… на улице… уже не важно, где оно было, его наверняка уже сожрал Синьлон. И на что он себя обрёк? — Впервые слышу, чтобы собаки не любили мыться.       — М-м, нет. Жертва вкуснее, когда она жива, а не гниёт в руках.       Подкол он решил пропустить мимо ушей. Обоих видов. В бане было тепло, влага тут же осела на коже и заставила халат липнуть к телу. Мыться, да ещё при надзоре человека… какой позор… но тушевать ему было не по нраву. Упорно и с крайней степенью недовольства он взирал на осмелевшего не по обстоятельствам Санхёна, раздвигая слой за слоем, развязывая пояс за поясом, стягивая с тела ткани изгиб за изгибом, обнажая крепкое сухое тело, набитое мышцами и силой. Ничего общего с собакой. Если не смотреть на лицо. Раздевшись полностью, он снова обиженно ? уркнул. Испорчено любимое ханьфу. И все вокруг в этом виноваты.       Вода нагрелась до отметки ада. Он сел на дно, избегая деревянного сиденья, и отмыл наконец-таки лицо от засохшей крови. Больше не стягивало. А ханьфу очень жаль…       Вот уж спасибо… Гнить… Какой ужас… Он представления этой радужной картины затошнило.       — Моя помощь нужна? Распутать волосы?       — М-м-м, если не трусливы, то можете и попробовать. Пусть я очень сомневаюсь в этом. Те чувства, которыми вы меня напитали, ещё свежи; и ваша напускная храбрость ни к чему. Или это вас так воодушевила возможность не возвращаться в деревню? Тц, впервые встречаю юношу, который рвался бы сюда… — руки отмыты. Синьлон прижался спиной к стенке. Плечи и шея покрылись красными пятнами от жара воды. — Дурак.       — Я трус, да. Вы сам меня так днём ранее назвали, — он пожал плечами, но вполне безбоязненно подошёл к Синьлону, чтобы помочь с волосами. — Я сюда не рвался. Я не рвусь отсюда. Умирать пока не готов. Я же видел, как вы…

— кхря-я-ясь —

      — Меня точно так же переломите, если захотите. И вы знаете о том, что у нас силы совершенно не равны. Ещё какие-то вопросы у вас? Теперь мне болтай хоть всю ночь, пока сил не лишусь.       Волосы тянули и распутывали гребнем. Синьлон пыхтел недовольно, но не мог ничего сказать в противовес. Коснулся невольно груди, под которой… гул сердца забивал уши и грел шею. Странное, неприятное чувство, похожее на страх.       — Как можно так запросто принять неизбежность своей смерти и не побороться за жизнь? Вы же воин. Не мне о таком рассказывать. Вы… Орден Северного Ветра обучает своих учеников дисциплине. Держит в строгости и бесчисленных тренировках. У вас даже есть попутный меч, который избрал вас. И вы не бьетесь за свою жизнь? Раз вам поручили обезглавить волка, значит, в вас есть… потенциал…       Синьлон почувствовал подвох, поскользнувшись на собственных словах, и напрягся, готовый к любому исходу. Вот кто из них совершенный дурак, так это он — позволить загнать себя в уязвимое положение. Лесные духи наверняка уже обхохотались. Он всё ждал, в какой же момент у его шеи появится клинок. Да уж. Принести в деревню голову яогуая стоило очень, очень дорого.       — Можно вас избить полотенцем?       Санхён тяжело вздохнул, руки продолжали перебирать и распутывать пряди.       — Откуда вам вообще знать, чему там учат? Вы же волк, — он хмыкнул. С каких пор яогуаи в таких вещах смыслят? — Я оплошал уже тогда, когда лес стих. Должен был уйти. Вот это своевременная борьба за жизнь. Умереть не страшно, страшно умирать. Да и я говорил уже вам, что не нравится мне эта воинская служба. Потому и потенциал… и наставник проглядел, и, видимо, вы ошиблись.       Он закончил с волосами и, проведя по ним в последний раз руками, затронув немного голову, отошёл. Теперь бы заняться стиркой. Вряд ли кровь сойдёт… но хоть так…       — Волк, волк. Избивайте, сколько вздумается, коль кишка не тонка, и это мы потом тоже проверим. А я никогда не ошибаюсь. Я точно знаю, что я хочу сожрать вас и не оставить даже костей; в этом вы можете не сомневаться. И в том, что будет очень, очень больно — тоже. Стоило бы убрать немного строптивости из голоса.       Он фыркнул, отлип от стенки и взялся за ковш, чтобы поскорее покончить со всеми этими процедурами. Вода мгновенно окрасилась разводами крови. К плотному запаху пара добавились сначала раствор из лесных трав, затем — стойкие эфирные масла на основе чёрных ягод. Через четверть часа он уже наблюдал, как юноша растирает руки в стирке, надрываясь над несчастным ханьфу. Волчье сердце то билось быстрее, то сжималось, не давая покоя. Пол тоже покрылся разводами. В сочетании с мылом, кровь пахла уже не так приятно. В конце концов Синьлон поднялся, растёрся и сменил одежды на тонкие ночные рубаху и штаны цвета темнее ночи. Влажные волосы слабо вились.       — Неугомонный. Оставьте. Как бы ни было обидно, это всего лишь тряпки. Человечьи вещи. Хоть мне и льстит… что даже показав мне зубы, вы по-прежнему будете стараться мне прислужить и угодить. Пойдёмте.       Он сделал шаг ближе и протянул руку. Поздний час, вскоре наступит следующий день. Действительно негоже было тратить драгоценное время сна на тяжёлую работу. Даже будучи человеком. Ещё и глупым.       — Теперь у нас будет соревнование кто точно не забыл, с кем он связался, так я понимаю? — Санхён вздохнул, задумываясь над словами Синьлона. Неприятно, как и всегда. И что-то из всего этого даже правдиво. Тоже неприятно. А почему?.. — Моё точно уже не спасти… а ваше хоть так… высушить и можно будет придумать что-нибудь сносное. Надеюсь.       Пришлось наскоро заканчивать со стиркой.       — Где вы одежду берёте? С путников собираете?       Синьлон слегка заторможенно улыбнулся, поднял ладони на уровень головы и хлопнул. Свет погас. Хлопнул ещё раз. Свет явился; вместе с ним — новое ханьфу лазурно-мятного цвета с тянущимися от подола маленькими ростками будущих деревьев. Хлопок. Ночь. Хлопок. Свет. Он вновь в спальном. Улыбка исчезла.       — Я не ношу одежды с трупов. Волки не падальщики. Однако же это ханьфу было человеческим, и именно поэтому… — лицо его ожесточилось под гнётом ? чего. — Забудьте. Его давно стоило сжечь.       Ленивым пассом руки он потушил свет в бане. Можно было уже не прикрывать неприбранные места и манипулировать домом привычным образом. Синьлон далеко не отходил, не давая сущностям остаться один на один с гостем, но и принципиально не ждал у ног, заставляя поспевать за собой. Свет он потушил и в основной части дома. Зачем-то сдвинулось рукой окно. Морозный воздух взволновал влажные волосы и потянул сквозняком по босым ногам. Синьлон хмуро всмотрелся во мглу.       — И что это за чары…? — Санхён заторопился. А вот такие чудеса… явно не к добру, хотя что здесь к добру. Он говорил вслух, но вряд ли это была прямая адресация — Или я уже не в своём уме уже просто…       Тени стали силуэтами, силуэты — некими… очертаниями… разных цветов… Синьлон задвинул ставни обратно.       — Вы образованы? Способны писать?       На окно он и не обратил внимания. На что после такого теперь нужно/можно обращать внимание? Даже вопросы как-то пролетели сначала мимо ушей.       — Чего? Умею, да. Стихов желаете почитать? Это я и без бумаги могу, если понадобится, — звучало как бред.       — Обо мне стихи вы позже прочтёте. А сейчас на окно, — он взял в руки железный жетон, сдвинул створку и выкинул его, хрустнул снег, — нужен новый талисман. Не хотелось бы мне делить — или отдавать — такую добычу… в особенности тем, кто пришёл… вашей печени желают отведать многие; даже обольстительные девицы, сводящие таких, как вы, с ума. Глупая человечья головешка. Хватает всего невинного взгляда, и мужское нутро рассыпается им в руки…       Задетый за живое древними стычками с другими духами и нелёгким уколом собственнической ревности, Синьлон подумал… подумал… снял тысячекрытый замок со своего сундука и, наложив морок, чтобы скрыть содержание, вынул оттуда древнюю кисть с тонким шёлковым волосом, а также чудом уцелевшие чернила, датируемые… уже и не разглядеть.       — М-м… — Синьлон закрыл крышку сундука, оставшись на коленях перед ним, и поднял заранее недовольный взгляд на Санхёна. — Какая бумага нужна для талисманов? Если особенная… то я… вряд ли…       — М-м… — кажется, разговоры о его съедении скоро станут в порядке вещей, — теперь понятно, у кого вы научились, — Санхён протянул руку, чтобы ему вложили новые вещи для работы. — Бумага любая, не переживайте. У вас же здесь что-то висит зачем-то. Хотя если это тоже какие-то ваши очередные… то я просто очарован.       Ага, как же, даст он кому свою печень вне пределов этого дома.       — Не смейте меня сравнивать с этими…! — рыкнул он, и тени взметнулись, ярко демонстрируя, как прижались к голове его волчьи уши. Морок растворился быстрее, чем пришло осознание.       На кровати появилась рисовая бумага; такая же, из которой сделан этот дом. Синьлон немного и весьма заметно нервничал, передавая чернила и кисть, уместился по другую сторону кровати на полу, сложив руки на постели и поверх них — голову. Чувство безопасности в собственном убежище стремительно ускользало от него, как мрак при рассвете; уязвимость было его самым нелюбимым чувством ещё с ? детства ?.       — Напишите талисман и вложите в окно. Долго там не стойте. Руки к них длинные и цепко-когтистые…       Как же хотелось есть. Или ласки. Волчий и людской голод смешались в груди и желудке, разрывая душу на части, заставляя желать всего и сразу. Заяц мог быть пойман лишь один — и тот стоял в очереди на нож.       — Ладно-ладно, молчу, — Санхён поднял руки, принимая поражение. — А что писать-то? Мне ничего в голову не приходит, что обезопасит ваш дом от них, но и вас отсюда не выгонит.       Санхён крепко задумался. Может, просто молиться всю ночь в сторонке от Синьлона?       — Уж мне точно не знать, что вы обычно там пишете. Вы же как-то поняли, что в моём доме что-то не так. Ума — точнее говоря, остроумия — вам не занимать. Образованность ныне не включает в себя знание рутинных даосских практик?       Выпрямившись, он сложил руки в замке и уложил на них подбородок, с вызовом глядя на человека.       — Мы столько времени тратим на перепалки, а могли бы уже спать. Сделайте, что надо, и всё. Я не какой-то слабый молодой дух, чтобы меня можно было выгнать из моего дома одним талисманом. М, кстати, — его лицо обрело краски любопытства, — почему вы не убили меня при первой возможности? Их у вас было много. Убили бы — и разорвали оковы между нами; пусть и моё имя… — закусив губу, он позволил себе ухмыльнуться. — Неужели моя аура насколько привлекла вас, что вы добровольно остаётесь в моих руках? Такой хороший мальчик, а любит таких жестоких, опасных компаньонов. Я предполагал, что у воинов меч тянется к крови, но не в таком же ключе.       — Сомневаюсь, что ваша смерть принесёт мне облегчение. Ваших волков и других духов я же этим не сражу.       Санхён не оценил вопроса, занявшись написанием талисмана дрожащей рукой. Сам виноват. Не нагонял бы дикого ужаса, не пришли бы всякие… не пришлось бы заниматься этим…       — Я много чего мог сделать, как и вы, — язык совершенно не хотел об этом говорить. — Убежать от вас при первой встрече или не складывать оружие. Убить… — он вложил талисман, отойти от окна было трудно. Либо говорить, либо действовать. Он присел на край кровати, — вашего щенка. Вполне. Не догадываетесь, почему я взялся за разделку? Кроме той причины, что ваши глаза явно будут по темноте толковее моих. А вас… — шумный нервный вздох. — Я же ещё утром сказал. Улыбаетесь, значит добрый.       Синьлон выдохнул. Давление в комнате чуть снизилось. Он раздумывал над тем, чтобы зажечь в каменной печи огонь, однако пришёл к выводу, что… забрался на кровать и подтянул к себе Санхёна, проведя рукой по животу и боку, повернув к себе его поглощённое тьмой лицо.       — А вы не улыбаетесь. Значит, злой? Какая ирония… какая мораль… значит ли это, чтобы соответствовать свету, мне стоит спросить у вас: да или нет? — и пальцы убрали волосы на ухо, большой палец огладил линию подбородка. Лисица бы с такого волка точно посмеялась.       Что бы сказала мама?       — Ну как прекратите только что и пугать меня, обязательно улыбнусь вам. Я в ваших руках, Синьлон, — кажется, сердце вылезло из ведра и застучалось в стенку дома, или это всякие желали. — Эх, а ведь вы так и не отужинали сегодня.       Синьлон неторопливо коснулся уголка губ, щеки, выпустил зубы и прикусил мягкую юношескую кожу; вдохнул глубже и поцеловал возле уха, в шею, стянул ворот запаханной рубахи и вцепился зубами в плечо, оставляя и след клыков, и кровоподтёк, несколько жалея, что не может оторвать кусок. Хотелось шею либо перегрызть, либо сжать. Синьлон вернулся к губам, но не коснулся их.       — Подарите же мне улыбку и ваш голос, милый, юный бард.       Хватит всего одного маленького повиновения, чтобы ладонь, укравшая сердце варварски, крепко сжала его и опустилась ниже; туда, где накапливается и готовится к извержению светлая энергия Ци, и где ноги немели от возжелания тёмной.       — Это… было больно, — неразборчиво прокряхтел в ответ на сжимавшиеся челюсти на плече. А ведь Синьлон вполне бы мог… Нельзя молчать, иначе Санхён точно свихнётся. — А-то я думал вам больше по сердцу тени, которые вы во мне разглядели…       Он на секунду задумался, а ладони сами сжались на чужой ночной рубашке. Нужно что-то ещё сказать, отвести глаза, переменить внимание. Только вот чьё?       — Ладно, сегодня вы были хорошим мальчиком, и я всё ещё цел…       Что/зачем/почему он делал? Санхён переместил чужие или уже/ещё совсем пальцы на свои губы, позволяя слабо улыбнуться. И всего-то ему требовалось? Поддаться… поддаться… себе… ему… всему…       — Дарю эту улыбку вам. Можете не благодарить.       Но от благодарности Санхён бы не отказался.       Больно. Он сделает больно ещё многомногомного раз.       Синьлон стёр улыбку в сей же момент, едва удержавшись в наложенном поводке срамного прозвища, поглощающего разум. Клыки оттянули губу, искры на языках слились в единое, зло поглотило добро, а добро же… Холодная рука в долгожданном жесте скользнула под свободный ворот по груди, приласкала кожу хрупких-крепких рёбер, щекотливое касание теневых когтей дошло до спины и царапнуло вдоль позвоночника. Бледная, что снег, кожа с упоением впитывала краски страстного испуга, проявляла мазки ало-чёрных телесных молитв.       Вторая рука потянула за завязку пояса, распахивая халат и совершенно-несовершенное. Синьлон оторвался от губ, чтобы окинуть взглядом ещё — или уже — не окропленный кровью снег.       — Что вы предпочитаете, бард? Всеобъемлющую невзаимную любовь… — рука со спины нарочно щекотнула бок и низ сокращающегося живота, опускаясь на ногу, впиваясь когтями в кожу сквозь штаны, — или разрушающую, согревающую ненависть?       Не удержавшись в ожидании ответа, он поднял руку и когтем надавил на кожу, выписывая что кистью на груди красный крест, под которым бились-трепыхались остатки маленького сердечка. Сегодня у хозяина поздний ужин. А в качестве ужина сам Санхён. Будет больно. И не раз. Посильнее стиснуть зубы и перетерпеть. А может, отплатить тем же?       — Каждый раз поражаюсь вашим вопросам. Ничего из этого не доводилось испытывать. Доверюсь вашим решениям…       Ещё немного, и он точно задохнётся. От страха. Неистового желания. Всеобъемлющей невзаимной любви. Разрушающей, согревающей ненависти. Только чьи это чувства были, уже не разобрать; Санхён дышал ими, находясь так близко…       Синьлон неоднозначно промычал и прижался к груди, оставляя метку посреди креста, языком собирая пульс сердца и жемчужину женского начала, уже твёрдую и отзывающуюся. Артерия взывала всё чаще, все сильнее, и Синьлон прижался к ней губами. Пульс ещё чётче, чем у сердца, на кончике языка немением разошёлся мечтательный вкус крови. Рука вернулась к штанам и скользнула под; юное естество впервые сталкивалось с вторжением чужой энергии. Чист и непорочен. Слюна собиралась во рту быстрее, чем он мог сглатывать, и едва не капала.       — Такая чистая душа… давно не… — на ощупь он огладил плоть, что флейту; пальцы сразу загадали направление. Да разве что желанной музыки не видать. Поцелуй в челюсть, в скулу, в очаровательный глаз, полный неподкупного влечения. В губы на грани целомудрия и греха. Поцелуй в плечо, шею и ухо. Замычал лесной мотив; рука приспустила край штанов и сжалась на плоти, оглаживая с крепкой силой. — Дай же, матушка-волчица, детям своим молока…       Санхён не знал, за что цепляться: за реальность, за животное желание… за … за … — плечи Синьлона оказались лучшей из точек опор. Он сипло и рвано дышал, сдерживаясь от того, чтобы закусывать собственные губы — с этим прекрасно справлялся Синьлон.       Хриплый, но мелодичный, и такой желанный тихо долетел до слуха. Санхён уже ни за что не цеплялся. Сейчас одной опоры будет достаточно, лишь бы она сама не исчезла. Напряжённые пальцы коснулись затылка и сомкнулись на волосах.       — Моя очередь кусаться, — если бы только этот вожделенный взгляд мог светиться.       Короткий кусачий поцелуй, подобно губам Синьлона на юношеском теле, спустился к шее. Зубы мягко, безболезненно/бесполезно? сомкнулись на шее. Не Санхёну тягаться в укусах. Но он попробует.       — Сильнее кусайтесь… распишитесь на мне нотами ваших песен.       Близости не хватало, как и жара, и Синьлон убрал руки, только чтобы подтянуть ближе, чтобы сердца соединились, чтобы свет и тень породили сумерки, укрывающие лес и звёздами, и теплом. Цепляясь за бёдра, за хрупкие локти — что заяц, что олень, что маленький ягнёнок, переломить которого; — приятная тяжесть на ногах, шёлк волос. Он заправил в них руку и сильно стянул, провернул в ладони и взял в кулак, заставляя отставить шею и вернуться к губам. Зажатая между животами плоть тёрлась о голое тело и мягкую ткань, слишком безупречную для живого мира, водяную на ощупь и струящуюся.       Мягкий пасс — нагота облепила юношеские ноги. Иллюзия — сплошное удобство. Напряжённый, красный, опухший ствол сочился и блестел, пах сильнее зверской похоти; инстинкт зачатия смешивался с любовными чувствами и взывал к облачным долинам. Кто будет жалеть о встрече с духом загробных миров, покуда он способен вознести к небожителям?       — Давайте, смелее, дайте своим рукам верно обучиться. Приношу клятву, что не буду кусать вам руки. Поводок лишь в ваших руках. И словах. Чего вы желаете? Кого вы желаете? — хрип-рык-тишь; лоб ко лбу. — В здешней обители вас слышу лишь я. Я здесь — Нефритовый император. Или вы — для меня. Всё как вы мечтаете.       — Помнится… что-то о наставлениях… Вы говорили.       Руки смелели. Тело крепло. А желание сочилось, заставляя мир идти кругом. Оно накрывало с головой нежнейшей пеленой двоих возжелавших. Есть только пышущий страстоцвет. Есть только жар тел и трепет. Санхён облизал израненные губы — ни разу не пожалел. Он склонился к уху и тягуче зашептал:       — Раз уж вы возжелали барда. Я не в праве вам отказать.       Санхён и сам не понял, как оказался сверху. Сел на чужие мягкие бёдра, дрожащей от влеченья рукой коснулся чужого естества, наклонился и жадно, почти подобно голоду Синьлона, укусил плечо. Не оставляя крови. Лишь следы человеческих зубов.       — Барды ведь слагают стихи. Так вот, слушайте…

Не то быль, не то сон.

Распустился особый пион.

             Рука свободная рука бесстрашно оттянула губу, оглаживая клык. Санхён непроизвольно заулыбался, шумно дыша через нос. Вопреки хищному зову клыки сомкнулись на пальцах, играючи прикусывая.

Острозуб и опасен…

Но… Но…

      

             Мысль сбилась. Зрачки забегали, пытаясь за что-то зацепиться в темноте, чтобы продолжить… закончить… договорить… в ускользающем сознании вспыхнули горящие глаза Вожака.

Человечен блуждающий взгляд

Между сосен.

             — Мне вас плохо видно, Вожак.       — При свете будет видно и вас, — зубоскалил он, тяжело рыча. — А мне бы не хотелось… делиться этим с небесами…       Совсем толика сил и нежности, и вдохновения, и мотива — уложить с колен на спину, скользкой от предсемени рукой провести по животу и груди, огладить щиколотки и колени, коснуться губами и оскалом мягкости бедра, сцепить, сжать и обагрить чистое полотно раз за разом, до крови, до прокусанной кожи и покрытого сладостью кизила языком, от вкуса которого металл не казался столь твёрдым в сравнении с; волосы свои собрал и накрутил на острую нефритовую палочку, махнул двумя пальцами, зажигая морок рыжих и голубых огней, по желанию отправляющих в низины ада или к вершинам адептовых пиков. Руки всюду. Пальцы мягки и нежны без масла.       — Вашим бы стихам… да заменить мои талисманы — больше проку будет; и любви. Восхищён вашим языком и умением мечтать, бард. Идущий Дорогой Цветов недаром выбрал вас. Отсекать им стоит вовсе не головы… а может, бутоны? И стоит им…       Ещё одно движение, и среди пальцев рождена тонкая изящная алость паучьей лилии, что так гармонично контрастировала с молочным ягнёным телом, и лишь укусы старались за ней поспеть. Украсив цветком за ухом, порадовав милого барда вниманием публики, он создал второй — маленький бутон ещё нераскрытой хризантемы, наклоняя лепестками к юношеским губам. Тени сгустились в глазах; огненный ореол, словно взорвавшееся солнце на закате мира, обвёл волчью макушку и поджёг волосы. Из теней и внутренней силы взросли внимательные уши, зрачок заострился.       — Подарите же мне свой цветок. Всего вас. И пусть небеса будут к вам благосклонны; и пусть ваше тело примет мою энергию так же, как моё тело принимает вашу — с упоением и жадностью.       Одно чувство сменяло другое, оказываясь ярче и краше предыдущего — нет конца Небесному Пределу — заставляя в нетерпении притереться к бедру, животу, груди, плечу. Может, это ошибка… которая не сменила бы картины… Но он был готов отправиться с Синьлоном хоть в самую пучину леденящего ада, хоть в лоснящиеся небесные долины. Хотя это всё не имело никакого веса. Что важнее — он. Дай Синьлон ему в руки чашу с напитком, крадущим человеческую душу, — Санхён бы, не раздумывая, выпил. Хотя, может, он уже давно вкусил сей напиток. Так тепло и осторожно притираясь к плечу и шее, притягивая ближе, ближе, ближе… Язык скользнул по красному нефриту и коснулся уха, а зубы прикусили, чтобы затем губы шепнули:       — Я уже ваш. Давно. А вы мой.       В руках чудесным образом очутилась жёлтая хризантема. «Немного… ошибся в стихах…» Пальцы бережно украсили волосы Синьлона, задержавшись на щеке в ласкающем касании.       — Куда ж я от вас теперь денусь?       Давно.       Переплетение красных и синих нитей судьбы в космическом пространстве сформировали единое сердце, отданное двум людям из разных эпох, и смерть — путеводитель их обязанной встречи. Губы оцеловали каждый палец, каждую кость, любовную собаке; и направил он ладонь по шее, вдоль золотых артерий тела к пульсирующей точке сплетения Ци; ниже — к животу, и морока как ни бывало. Вместо хлопка — обожжённое огнями тело в шрамах и воспоминаниях. Мягкие касания к каждому из них вызывали то рык, то скулёж. Да, никуда не деться. Совершенно точно. Верно. Ластясь щекой к щеке, целуя и кусая, он прошептал…       — Из Небесного Предела отправлю вас к Семи Пределам, и затем — обратно, разрушая тело и душу раз за разом… пока не… мхм-м…       …и смазанные мороком пальцы устроили искусанные ноги удобнее, отворяя взору интимность иньской энергии. Вслушиваясь в беспокойное дыхание, даруя поцелуи и глубоко-тёмную нежность, дымящейся вокруг яогуая иссиня-чёрной аурой, он медленно погружался пальцами внутрь. Обжигало. Обволакивало и пульсировало не хуже сладкого сердца. Энергия растекалась вдоль ладони по линиям судьбы к запястью, по крови к сердцу. Волк чувствовал себя сильнее и могущественнее. Несокрушимее. Неподвластнее ни себе, ни барду, ни самой природе. Вторжение, доступное лишь ему одному, покрыло цветок пыльцой, окрасило глаза алым, накрыло чёрной видимой энергией ноги, заходясь вихрями.       — О, человек… простите ли вы мне мою природу, если… — он сглотнул слюну, хвост усиленно метался из стороны в сторону, — если всё, что я причиню вам, будет болью?       Перед глазами плыло и переливалось. Дыхание охотно вбирало тьму. Ей так сладко и радостно поддаваться. Такое восхищение никогда не охватывало замирающие останки сердца в груди. Под мощью и чувственной властью Синьлона и его тьмы нельзя не содрогнуться, не возжелать сильнее.       Или сами Небеса завели божью песнь, благословляя Телеса; или сам Санхён под заоблачным господством запел божественную мелодию голосом священного Феникса.       — Давно простил, — благоговейный шелест перьев. — С ваших рук приму даже яд.       Этот яд уже давно тёк по венам. Санхён ещё и тогда и не думал являться в лес.       Один лунный луч; два; три; волк сипел и обгладывал кости рёбер; они что белых дух Бай и чёрный дух Хэй, охраняющие врата царства мёртвых под покровительством царя. Каждое прикосновение светлой энергии ян почти что обжигало: вопреки юности крепкая, отданная тренировкам, сражающаяся против тёмной инь. Сила и ярость; ловкость и свирепость; Нюту и Мямян.       Растление божьего дитя, горящего пламенем птицы юга, будоражило кровь; перед тем, как заполнить собой нутро, Синьлон поцеловал в страдальные губы — и не отпускал до тех пор, пока их тела и души не стали единой горой; вулканом, разрушающим мир землетрясением последнего цикла жизни. Они Хребет Тысячи Будд. Огненные горы Хуоянь Шань. Небесные пики и сталактиты подземелий.       Волк выпрямился, провёл ладонью от бедра до щекотливого колена, поместил лодыжку на своё плечо и сцеловал дрожь и холод кожи. Доски кровати скрипели. Центр дома пульсировал вровень их одинаковым сердцам, наполненных святостью и гнилью, благословением и проклятием, благодетелем и пороком, грехом и раскаянием.       — Ах… — он нахмурился и укусил за ногу, отыскав непорочное место. — Больно даже мне. Раскройтесь для меня, ради меня; как же велико моё желание наполнить вас… щенками…       Санхён, всласть напитавшийся благодетелью, потянулся к греху.       — Мх… Простите вы и меня… — беспокойный выдох и лёгкое сопротивление. — Позвольте, я сделаю вам ещё больнее.       Взымевший ценные силы, он изящной рукой коснулся шеи, стискивая её тонкими пальцами. Чёрное с золотом завихрилось, заискрилось яркими вспышками, грехоподобно заблестело. Нежная светлость греха Санхёна обняла изувеченное тело яогуая, ведомое неумелостью человека, что едва ли любовно держал Синьлона за шею, нависнув, чтобы вкусить волчьих рёбер, волчьего мяса, мяса самого Вожака.       Объятые плавленым золотом, две связанные души рухнули мимо кровати на весы. Чаша тут же с ярым свистом прогнулась и искривилась под ними, перо с другой чаши взмыло вверх, а они полетели вниз. Кости выкручивало, рёбра рвались наружу, желая демонстрировать пылающее пепелище сердца, проткнутого десятками, сотнями лунных лезвий. Кровавое море, устроенное связанными, заливалось в спасительную, но бесполезную ладью, и обращалось в гниль, питая золотое свечение. Предстоял бесконечный цикл страданий первородного грехопадения Санхёна, утянувшего за собой и Синьлона.       — Я… узрел тёмную сторону Бога.       Центр дома разрушило вулканом огненных гор, разверзлись плиты. Стены дома рухнули карточным домиком, водружая воюющие в страсти тела на пьедестал во служение богам и демонам. Руки сжимались на шее с ненавистью-любовью, как Богиня Чадорождения ненавидела-любила Духа Оспы.       Белый Дух склонился, отрезал существование всего мира; Чёрный Дух покорился; и золотое сечение обвило их тела, зарождая ядро небожителей в соприкосновении тел. Свет, разрушивший небесные долины; Тьма, затопившая царство мёртвых. Синьлон, не видя и не слыша ничего, кроме звона обсидиана и золота, надавил на его затылок, сцеловал молитву с губ, огладил спину. Хлопок, а может, шёлк распахнутой рубахи струился водой, затапливая пьедестал.       Рыжий и голубой огни рухнули наземь и воспылали до Нефритового дворца, заточая их в собственный цикл жизни и смерти.       Тени отделились, взросли на стене изголовья, и волчья пасть пролила кровь человеческую; и человеческий меч отрубил голову волку; и души стали душой восьмиконечной; сильнее, чем кто-либо из небожителей, чем кто-либо из Богов.       Когти агрессивно впились в сладострастное бедро, потекла кровь, заливая ядро и потворствуя трению, скольжению, проникновению в сырое, не тронутое мясо. Синьлон видел лишь свет, слепящий глаза; Санхён зрил лишь нескончаемую тьму. Бутон хризантемы раскрылся под ликом луны и осыпался лепестками на смятую постель.       Гонг из чистого нефрита расколол Небесный Предел, посыпалось небо; расколол ступени Семи Пределов, разрушилось царство. Стены выстроились под крышей. Синьлон глубоко выдохнул.       Энергия наполнила сосуд до краёв. Когти прижали голову феникса к горящей груди, гладя по волосам, обнимая и согревая в холодную зимнюю ночь.       Луна вернулась на небо. Солнце восстало из осколков и уснуло.       — Добро пожаловать в глубины греха и гнили, юная светлая душа. Пусть больше вас это никоим не описывает… — мягко, расслабленно произнёс он, пока уже человеческие пальцы ласково гладили по растрепанным волосам.       На потолке играли в салки рыжий и голубой огонёк, что дети.       — Теперь вы сыты? — оказалось, Санхён мог дышать и был вполне себе жив.       — Да, моё сердце.       Подумав, поглядев в потолок с минуту, Синьлон всё же проурчал чуть тише и стыднее:       — И всё же от плошки супа с мясом я бы не отказался…       — Что ж, я рад… а с последним вы справитесь и без меня.