Волков бояться

Умирать зимою холодно

От любви или от голода

                           Всё исказилось. Но всё было так лёгко и просто. Санхён пил ароматный красный чай, глядя в открытое окно на замёрзший пруд. Жить в лесу было не так уж и плохо. Цзинь. Где-то звякнул колокольчик. Не этот. Тот. Цзинь.       Санхён отвлёкся, отставил чай. Незнакомые колокольчики. При жизни не слышал таких. Цзинь-Цнизь. На поверхности пруда собирался хоровод. Санхён вонзился взглядом в маленькую процессию, пальцы вцепились в оконную раму — выдрать бы её.       Крошечные человечки светились, брались за маленькие ручки, ступали по твёрдому льду. Поднималось снежное кружево, весело запевая тихую песенку хором. А им — Цзинь-Цзинь-Цзинь — вторили колокольчики. Маленький хоровод не ускорялся, но снежные вихри закручивались всё сильнее, всё выше; колокольчики звучали сильнее, больше; песенка становилась громче, задорней. Хряс-с-сь — треснул лёд. Маленькие безликие головки уставились на Санхёна, и он заплакал, оглушенный колокольчиками.       Ото сна Санхён пробудился резко: открыл глаза и попытался сесть, слабо отпихивая от себя Синьлона, свободной рукой, другой держась за разрывающуюся голову…       — Да что ж…       Ухо слабо дернулось, нежеланно приоткрылся один глаз. Волки активные существа, но спать неполную ночь перед тяжёлым днём — то ещё испытание. Ещё когда так нагло будят.       — Что стряслось?.. Ложитесь обратно, холодно. Никто вас не сцапает… — он протяжно зевнул и положил ладонь на бедро, слабо поглаживая и стремительно уходя обратно в дрёму.       — Да… колокольчики… Перед смертью и выспаться не дают.       Голова понемногу затихла, и Санхён лёг обратно, хотя спать расхотелось. Тихо вздохнув, он придвинулся ближе, обнимая Синьлона. Действительно было холодно. Показалось, будто даже холоднее, чем в эти дни. Губы коснулись лба, пальцы стали осторожно расчёсывать волосы, гладить голову, избавлять её от дурных ненужных мыслей.       — Смерть — всего лишь этап. Через неё проходят все: и детёныши, и матери, и отцы, и старики. Никто не может избежать её. Но и не всем удается заслужить возвращение… должно быть, это пугает больше — уйти в ничто… оказаться недостойным получить бессмертие… и всё же, может, перерождение вам будет к лицу. Ваше милосердие не знает границ. Природа любит эту черту. И я… — запнулся. Да или нет? Да или нет? Данетданетда… — …и я тоже. Мне будет тоскливо, если от вас не останется ни следа, если мир потеряет вас безвозвратно. Огромная потеря… для этого удушливого мира…       Тепло тел согревало. Печь давно остыла. В эти дни он мало возвращался к ней, не вспоминал, сердце грело изнутри и справлялось само, а когда не справлялось, всегда протягивалась рука помощи. На грудь надавила тяжёлая надгробная плита. Синьлон открыл глаза, смотря поверх головы Санхёна в рассветную пустоту комнаты.       Ещё ничего не свершилось, а дом неумолимо лишался чувств, красок и жизни. Тоска охватывала лес.       — След точно останется. У вас есть два моих стихотворения, — губы слабо скользнули по подбородку. — Поэтому я требую отмену тоски. А мир… мир хоть и, эм, подставьте любое негативное описание сюда, но всё же прекрасен так или иначе.       Санхён не понимал, почему ему самому не было больно. Лишь тревога и паническое, тягостное предвкушение боли… Может, доля убивца тяжелее? Санхёну точно никогда не понять.       — У вас растут цветы по дворе? Нет — посадите жёлтые хризантемы. Могу дать вам наводку, кто может вам их дать. Вы же можете сходить в деревню?       Мир не прекрасен, когда в нем нет…       — Сходить в деревню я в силах. Как бы мне ни хотелось сжечь её дотла… но кто станет продавать яогуаю цветы? Или вы желаете моей смерти, чтобы наши естества растворились и стали единым эфиром, плодом нашей любви? Звучит весьма поэтично… знаете, боюсь, читая ваши стихотворения, я буду подвластен тоске ещё пуще. Всё будет желание услышать их из ваших уст… прочесть новые… сочинить песню, в которой вы бард, а я — музыкант; и семья наша волчья танцует в снегах…       Синьлон прижал его к себе крепче, как только мог. Как быстро прошли дни. Так же быстро проходят и века. Он знает, что худо будет лишь попервой, а дальше — привычная жизнь, как и все века до этого. Что могли изменить четыре дня в сравнение с…? Если уж могли, то они, должно быть, вероломные, судьбоносные, несущие особую, божественную силу, сопротивление которой бесполезно. Может, яогуай способен умертвить себя не хуже человека? Да вот чем… никто не знает…       — Ох, сегодня первый день нового года. Наш год. Год жёлтой собаки.       — Да вы оказывается романтик близкий к моему стилю всё-таки. С кем поведёшься, так сказать. Вернусь, обязательно напишу такое стихотворение. Только! Внимание! Вы не забудьте, а то я раз десять всё забуду.       Он облизал губы, взглянув на Синьлона, мягко касаясь щеки. Санхён обычно сам прекрасно справлялся с поиском причины для мимолётных страданий и тревогах не о том, правда, большинство этих чувств ни к чему. Но глядя на Синьлона… Впервые захотелось забрать всю чужую боль себе. От невозможности разделить хотя бы часть, становилось пусто. Что он мог сделать с этим? Убить себя самостоятельно, чтобы Синьлону не пришлось марать руки? Если бы помогло это избавиться от тоски…       — Потому как наш год, вы должны посадить хризантемы. Вам дадут саженцы, если будете вести себя прилично. Денег не надо. Позже напишу вам записку. Главное не потеряйте её. И всё будет. Пока не вернусь: деревню не сжигать, а там посмотрим, — лёгкий поцелуй в щёку и улыбка дарованная только для Синьлона.       Санхён говорил, но мало верил… Кто его отпустит из мира мёртвых? Сможет ли выбраться? Будет ли такой шанс после смерти? Если выпадет — Санхён его ни за что не упустит.       — И кто же отдаст мне хризантемы, да ещё и без денег, если я просто поведу себя прилично, всего лишь из-за одной записки? — в желании поцеловать он сдвинулся ближе, неотрывно смотря в глаза; его растущая улыбка грела кожу. — Неужто одна из ваших дев?       — Не думал, что вы распутство признаёте до такой степени, чтобы спать с собственной тёткой, — Санхён со всей своей театральностью осуждающе поцокал. — Тётку можно, лисичку нельзя? Ну ладно, ладно. Вас услышал. Это ж к вам наведываются в периоды симпатии, не ко мне же.       — Кто вас знает, молодых. Лисица только явилась, а вы уже к ней под халатик заглядываете… горячая кровь, понимаю; тем более когда к вам никто не наведывается. Интересно, найдем ли мы с ней общий язык… что интересного она поведает о вас…       Синьлон приподнялся, уперся локтем в постель и подпер рукой голову. В сим настроении Санхён с каждым разом казался ему всё более очаровательным, хотя привычно было наоборот. Сердце трепетало.       — Ну у неё тоже без выкрутасов не обошлось, до посещения леса я к девочкам под халатики не заглядывал. Надобности не было. С мальчиками тем более, — он тихо посмеялся.       — Вы наверняка были послушным дитя. Вас опекали, всё запрещали… и это стало поводом так быстро поддаться моим чарам… ах, жаль, что мне этого послушания не видать. Зато узнаю все ваши маленькие секреты, которые любят рассказывать каждому тётушки и матушки. Ради такого можно и сохранить деревню до поры до времени.       — Это теперь вы со мной сокровенными пожеланиями делитесь? Между прочим, я всё ещё крайне послушен, вы просто этого не разглядели.       Санхён на минутку задумался, переведя взгляд на потолок. А какие тётушка вообще знала секреты? И как он планировал развести её на такие разговоры? Хотя… сомневаться в Синьлоне явно не стоило.       — Не думаю, что она многого расскажет про меня. Да и как вы в нормальный дом войдёте?       — Да, вы правы. Видимо, всё-таки придётся его сжечь, — хихикнул он, не имея в виду ничего серьёзного, лишь небольшую шалость, которая останется в этой постели и иссохнет за день. Наклонившись, он поцеловал в глаз. — Раз вы послушны, то предлагаю вам поднять свои сокровенные места и пойти похозяйничать на кухне. Время идёт, и вас ожидает исполнение одного из моих желаний. Только скажите мне, что для приготовления вам необходимо, и я за всем схожу. Если этого не будет среди моих запасов. И пока вы готовите, я схожу за вином к кое-кому. Вкусное, рисовое. С мёдом.       — Если уж вы так любите сжигать, дам я вам наводку к дому, который не жалко.       Подниматься не особо хотелось. Почему бы не умереть прямо в этой постели?       — Как вы рассчитываете на мои навыки. Скажите, что приготовить, я приготовлю, по крайней мере, постараюсь, — в первые секунды пробуждения сесть было легче, пришлось с усилием над собой подняться с кровати — нужно же исполнить последнюю волю убивающего. — А вы же рис не любите.       — Я люблю мясо. Рис вы можете приготовить себе. Признаться честно, рис я есть вполне могу, да вкуса от него никакого, но если вы сильно пожелаете, я съем из ваших рук что угодно. И буду признателен, если вы мне дадите наводку, — последний поцелуй перед подъёмом в ухо. — И, может, ваша огненная мечта о волке и лисице всё же сбудется. Правда, не совсем так, где вам хотелось.       — Огненная? Я вроде самосожжением не собирался заниматься. Даже если это сильно метафоричное выражение.       Он сел и потянулся, разминая мышцы и довольно воя. Создал очередной клинок и собрал волосы в роскошный пучок.       — Напишите мне список, и я вернусь в течение получаса. Дам вам возможность прийти в порядок и не завлекать меня открытыми плечами и шеей. И ещё чего хуже.       Постель тихо скрипнула. Синьлон покинул центр дома и обосновался на кухне, чтобы натолочь ещё немного мази. И всё же дрянная лисица… Санхён протёр глаза, посмеиваясь над Синьлоном. А что плохого в завлечении? Злые духи этим только и пользуются — и ничего! Никто ещё…       — Могу приготовить пельмени манду. Полагаю, вы такого не пробовали ещё.       — А я всегда говорил, что вас тянет к смерти не меньше моего. В желании убить друг друга кроется настоящая романтика бытия…       Что-то травы кончались быстро, а зимой их не сыскать. Иногда даже жаль, что у него не было никоих накоплений и он не мог ими расплатиться в деревне, чтобы прикупить лечебных пучков или новых одежд. Может, теперь следовало при убийствах ещё и обкрадывать путников и воинов?       — Ваш взгляд на такую романтику пока мне далёк, — Санхён тихо вздохнул, встав под боком Синьлона. — Ну и холодина. Ну что, мне это готовить или ещё что-то нужно?       — Мне растопить печь? — заботливо спросил Синьлон, обернувшись на холод и серость спальни, прикрытой ширмами. Мазь была почти готова. — Готовьте всё, что пожелаете. Главное чтобы мясо было. Иначе мне придётся догоняться иным…       Вытерев руки, он ущипнул юношу за бедро. Подумал, что оно, наверное, всё ещё болит.       — Помажьте везде этим. Уже должно вскоре зажить. Пусть последние ваши часы будут безболезненными. И распишите иль скажите, чего вам принести для готовки. Для манду… я уж и не знаю, что туда идёт. Я пока займусь дровами.       И ушёл, размахивая хвостом, на заваленную снегом улицу.       Санхён кивнул, везде так везде. Тц. Щипаться было необязательно и без того всё предельно понятно. Один, Санхён кое-что понял — что в предыдущие дни совсем не думал, каково было Синьлону жить здесь в таком… тусклом уединении. Он бы здесь от тоски на шелковице повесился.       Теперь все действия сковывались каким-то напряжением, лёгким, едва заметным чужеродному глазу, но ощутимым Санхёну. Снова удалось одеться с ало-чёрное ханьфу Синьлона. Вот так и присваивают чужое имущество себе, скоро и дом в дело пойдёт. Список он вышел отдать на улицу, но благополучно с громким ругательством шлёпнулся в снег, испугавшись икры снега, так подозрительно похожей на маленького человечка.       — Нет, ну у вашего дома точно аура… не первый раз уже падаю, — стряхивая с себя снег, фыркнул Санхён.       Распахнулся незаметный люк с громким стуком, и выглянул наверх Синьлон. Люк вел вниз, на подземный этаж с хранением разной всячины и безделушек, которые иногда любит таскать в дом. Оттуда же он достал замороженные зимней стужей разного рода овощи, слипшиеся брекетами жёлтые и красные кустарниковые ягоды, даже достал кусочек говядины, неизмеримо труднодоступной в деревне и особенно в лесу. Ошеломлённое лицо Санхёна вызвало в нём смех. Лестница чуть покачнулась и чуть не уронила волка вниз.       — Думаете, аура? Странно, у меня никогда не случалось падать… Давайте-ка сюда, — потянул он руку наверх, чтобы забрать список и… да, тяжеловато читать спустя столько времени, и ещё такой дурной почерк. — Мхм-мхм-м-м-м… секунду…       Он спрыгнул вниз с громким хлопком, совсем уж не грациозно, повозился-покопался и достал наверх всё необходимое и самое-самое настоящее, не иллюзорное, правда, страшно замороженное, каменное до того, что этим можно убивать.       — Вот так. Есть ещё кое-что, чего у меня нет… но я схожу за этим. И за вином. Полагаю, с этим прохвостом вы не виделись. Олений яогуай. У него в убежище всего полно разного-всякого. Верну ему должок по весне. Давайте помогу! Не то вы упадете и разломаете мне все, запасов у меня не столь много. Заодно проверьте, всё ли есть, не то я ваш почерк не разбираю…       Каждый из продуктов Синьлон занёс в дом в одиночку. Хочешь сделать хорошо — сделай это самостоятельно.       — А у вас каждый второй сосед прохвост? — уже и упасть пару разков нельзя! От всего отстранят! Пришлось недовольно выполнять то, что требовали. — Стихотворение разобрать захотите — и со списком разберётесь. Иначе… гореть моему эпигонству синем пламенем! — но всё же перепроверил принесённое и удовлетворённо кивнул. Как, правда, готовить из… такого? Придётся попотеть над едой… раз уж Синьлон просил… Пришлось заняться кухней: главное не захандрить одному.       — Каких только у меня соседей нет! Этот олень даже чудачнее лисицы. С ним лучше не связываться. Его наивный и невинный вид весьма обманчив, пусть и ничего дурного он людям, в отличие от нас, не желает.       Синьлон надел накидку и приготовил свой посох, покрепче завязал ханьфу и проверил запертый сундук, на месте ли лежат спрятанные стихотворения и прочие драгоценности души. Перед уходом он чересчур резво притянул к себе Санхёна, укусив за ухо и звонко поцеловал в щёку, и выбежал на улицу нетерпеливым псом, жаждущим прогулки. Стук посоха вскоре затих. Дом погрузился в тишину. Лишь центр неизменно пульсировал и жил.       Проводив смутно-печальным взглядом, Санхён погрузился в себя. Не дайте Небеса, сейчас опять кто-нибудь явится… Хотя от чьей-нибудь компании он не отказался, чтобы скрасить мрачные мысли и заглушить… Цзинь-Цзинь-Цзинь. Как будто он без них этого не знал.       Готовка не сразу пошла своим чередом: сначала возникли глупенькие проблемы со всем замёрзшим, решение оказалось очевидным — водяная баня; потом повалились ножи и продукты из рук, хорошо, что еда не падала на пол — только на стол; потом от колокольчиков закружилась голова — не сильнее песенки человечков, что водили у дома свой прощальный хороводик.       Цзинь-Цзинь-Цзинь-Цзинь. Со всем приготовленным, Санхён смиренно и подавленно чего-то, кого-то ждал.       Тук-тук-тук по дощатому мосту. Хруст-хруст, тук-тук, тук, тук… тук…       В дверях появился силуэт. Странный стук по дереву.       — Сердце моё, вы дома? Откройте мне. У меня руки заняты вином… и корзинкой от оленя. Так забавно, правда? Вчера мы ели оленя, и сегодня он снова нас кормит!       Санхён ни жив, ни мёртв. Лёгким движением открылась дверь. Синьлон. Тихий выдох.       — Вы слышите колокольчики? — рука забрала корзинку изо рта. Взгляд постепенно ожил. — Кхм… странно, что он позволяет вам кормиться своими сородичами. Или у них менее тесные связи?       Санхён пришёл в себя окончательно, пока помогал Синьлону освободить руки и не уронить ничего.       — Колокольчики… вы про цветы? Они расцветут только по весне. Их можно слышать? Олени, кстати, часто ошиваются возле них; может, и слышат их. Аньсинь интересный олень. Он не то чтобы покровительствует другим оленям, но вы должны понимать, что так устроен мир. Хищники и добыча живут в космическом порядке жизни и смерти. Охота волков на оленей — так задумано природой; если оленей не убивать, они съедят всю траву в лесу, их будет слишком много, и лес пострадает. Аньсинь это понимает. Да и отдал он мне не оленину, а так, овощи, которых у меня не осталось. Например, зелёного лука. А вы как, уже управились со всем? Какая вы хозяюшка!       Волк довольно прошёлся по кухне, снял накидку, избавил пол от воды и тающего снега, помог откупорить бутылку вина. Пить придётся в деревянных чашах.       — Волкам, конечно, вино не рекомендуется… как и лунный пирог… но чем небеса не шутят, верно? Хочется мне составить вам компанию в этом деле. В первой пробе. Тем более в такой уж день. А ещё я страшно голоден! Опережу вас: как волк, да, занятная вышла бы шутка.       Он уместился за столом, уложив рядом с собой, совсем близко, вторую подушку. Разлил вино по чашам. От вида еды рот наполнялся слюной. Он был способен хоть когда-то наесться?       Дурацкие колокольчики. Где-то на грани сознания они ещё позвякивали, но Санхён постарался обратить всё внимание на увлекательный монолог Синьлона. Ни капли тоски или горечи, так сильно сочащейся с утра. Поразительно.       Санхён послушно сел рядом, совсем близко с Синьлоном. Сердце зазвучало на манер плакучей колыбельной гуциня. Желание по забиранию боли всё-таки сработало? Он слабо улыбнулся и, кладя на плечо Синьлона руки и подпирая их щекой.       — Голодный волк — зубами щёлк; всё правильно.       Нужно соответствовать. Грустить ещё будет время.       — Так зачем же вы едите и пьёте то, что вам нельзя? — осторожно и ненавязчиво он погладил пальцами плечо. — Не я грезил о вине, — непродолжительное молчание и понимание бесполезности таких наставлений. — С вами всё будет в порядке?       Синьлон приобнял его, чтоб ещё поближе.       — Не умру. Обычному волку, может, и пришла бы кончина, но я-то. Меня просто так не свергнешь. Плохо будет, да, но а кому не плохо от настоек? — он усмехнулся. Правая рука теперь была занята. Что ж. — Стало быть, пора учиться трапезничать левой рукой. Вас чем-то обслужить? Перед тем, как пить, положено немного поесть; чередовать вино с едой. Тогда не будет плохо, по крайней мере вам.       Санхён безоговорочно на слово поверил ему. Не смертельно, переживёт — и хорошо. Левой рукой Синьлон несколько неуклюже подал суп, с общей тарелки палочками косо и криво переложил мясо, попробовал даже переложить пельмени в форме полумесяца. Подумал-подумал, и решил, что и сам попробовать может. Не умрет же, в конце концов. Оклемается. Синьлон повернул голову и поцеловал в лоб, задержавшись ненадолго, грея губами кожу. Ладонь на боку чуть сильнее сжалась.       — Я бы вас накормил, да боюсь, в этот раз вся еда разлетится по кухне. Правой рукой я управляюсь сильно лучше.       — Так с пола вкуснее. Знали? Если что, я в полёте буду ловить, только кидайте повыше. Или кидайте сразу на себя.       Санхён посмеялся, отстраняясь. Стоило ему сесть с другой стороны, мог бы слушать тихий, животворный шум Синьлона, а не…       — Следующим, я полагаю, вы зажигаете курильницу с коноплёй?       — Чтобы вкусить чувство возвышенности, необязательно воскуривать коноплю. Можно просто истечь кровью. Могу предложить лишь это. Надеюсь, мои шутки про смерть вас не терзают, переживать траур стоит через юмор. Но я бы вправду хотел испить вашей крови. Наверное, это одно из немногих разочарований близости… невозможность… — Синьлон глянул на юношу, покумекал и сделал вывод: — Хотя с вашим характером разочарований сильно больше. Не даёте расслабиться.       Санхён привычно принял слова о том, что он не даёт расслабиться на личный счёт ужаснейшим оскорблением, но непривычно учтиво промолчал — не закатил глаза, не вздохнул чрезвычайно недовольно или трагично, не отвёл обиженный взгляд, не отодвинулся от тёплого плеча, не стёр нечастую улыбку. Пусть будет так. Отведав понемногу всего, попробовав каждое блюдо — а пельмени оказались что надо! — Синьлон взял чашу в руки и заглянул в мутноватое белое вино, похожее на большой жемчуг. Санхён перестал удивляться аппетитам и волчьей любви к трапезе. Даже и к тому, что ему нельзя.       — Обычно при первом глотке — вы, вероятно, заставали этот ритуал — люди произносят первые слова благодарности в новом году. Или желания… кто чем горазд. Перед тем, как выпить, я бы хотел сказать… — Синьлон проникновенно заглянул ему в глаза. Думал он долго. Слова не складывались в предложения. Ему хотелось много сказать и много утаить, и всё это выразить кратко и лаконично, да язык немел. — Все мы принимаем неверные решения и платим за них. И пусть жёлтая собака убережет нас от сих решений в новом году.       Застал Санхён этот ритуал, но не думал, что… нужно что-то будет говорить. Пришлось в раздумьях закусить губу и оглядеть дом, будто зацепившись за что-то глазами, сможется сказаться словами. Нескладно у него получалось говорить — ни разу Синьлон ещё не оценил. Показать свою поэтику вновь?       — Пусть эта весна будет тёплой, и жёлтая собака принесёт счастье вашему лесу.       Пусть будет так.       — Дивное желание. Другого от вас я и не мог ожидать.       Синьлон показал ему, как стоит пить, как это делали множество веков назад, и чаши стремительно опустели. Терпкий и крепкий вкус прочищал горло и нос, даже слух улучшался. И, самое главное, только сильнее разгонял аппетит. Хотя…       — Знаете, Цзяхао, змей, любит выпить. Ядовитого яд не убьет. Однако если он выпьет первее, чем что-либо съест, дальше есть он ничего не будет. Аппетит отбивает как не бывало. И потому перед вином всегда стоит хотя бы слегка перекусить, и делать это в течение всего распития.       Следующую чашу Синьлон размешал ему с мёдом, а себе оставил чистый. Волкам всё же нельзя сладкое. Желание попробовать… Они выпили во второй раз, и Синьлон воспользовался случаем, поцеловал, чтобы узнать, какое сочетание оттенков имеет эта дерзкая сладость. В руках и ногах стало свободнее и легче. Голова освободилась от тяжёлых мыслей. Волк фыркнул, глядя на юношу.       — Щёки у вас краснее огня. Краснее кизила. Признаюсь, очарован вашей невинностью. Как же мне льстит, что мне достался вы, такой невинный, наивный и юный во всех ипостасях…       Теперь вместо колокольчиков в ушах стоял лёгкий шум. Щёки, право, горели, а голова приятно поплыла вместе со всякими мыслями.       — Даже не знаю, льстит ли мне больше то, что я достался такой невинный, наивный и юный во всех ипостасях или то, что мне достался такой кровожадный, опытный и заботливый волк? — голос зазвучал спокойнее, размереннее и мелодичнее. Такой голос такому взору бы любую политическую тайну выдал, не раздумывая. — Или то, что я вас смог поразить… Как определюсь или придумаю что-то красивее, то обязательно вам скажу.       Игриво щёлкнув его по носу, Санхён растёкся, расслабился. И чего он раньше не пробовал ничего?       — Вам достаточно мяса, надеюсь? Хотите, покормлю вас. А то кто вас ещё кроме меня за ваши… сколько вы там живёте, покормит? М?       — С удовольствием, моё сердце. В таком случае я могу вас беспрепятственно обнимать и не заботиться о том, что не сумею поесть или уроню еду, — в подтверждение он тут же обвил его рукой. — Предполагаю, что не только меня вы сумели поразить. Ведь не зря вы рассказывали свои грёзы о лисице. Знаю я её как этот лес. Наверняка она вас… сотворила с вами неладное, пока меня не было. Всё думал, когда уходил в последующие разы — не вернусь ли я в дом, а вы там нежитесь с кем-то? И к лисице с волком добавятся ещё какие лесные звери? Но-о-о… — глянув, как рука его заботливо набирает еду, он мазнул губами по скуле и зашептал: — рад, что вы храните мне верность. И хранили до последнего дня. Люди спешат испробовать всё, ведь жизнь столь коротка, чтобы откладывать радости. И никто не сохраняет чистоту духа. Но не вы. Сколько же в вас особенности. Один на миллион. Единственный в своём роде. Самородок…       Положив вторую ладонь на щеку, он прижимался губами к каждому из фэней мягкого, теплого от вина лица. Была бы воля… была бы… Сердце нежно позвякивало ненастроенной струной; Санхён тихо посмеивался от щекотных поцелуев и был готов завалиться на пол от такого умилительного напора.       — Не знаю, что именно из неладностей вы имеете в виду, но кроме драки и того, что она меня попросила привести ей кого-то другого и поцеловала… в целом, это теперь ведь ваша забота. Больше ничего не случилось, хотя нет… вот эти влияния… не только вы показываете видения, это очень неприятно, когда ты не понимаешь, что происходит, где ты, зачем ты… а так… — Санхён ненадолго задумался, огладив горячей ладонью волчий затылок и шею, рука остановилась на спине. — Чем так привлекательна эта чистота для духов?       Так много нежности и любовности в один день, в один момент — Санхёну казалось, он сойдёт с ума, а после этого соберётся сводить с ума Синьлона. А дальше только хаос в гармонии и космос в раздоре.       — Понять суть чистоты души человеческой может лишь дух. А потому оставлю это в тайне. Как знал, как чувствовал, что плутовка вас заняла. Было бы во мне чуть больше жестокости и чуть меньше снисхождения… пусть мне и ныне хочется высечь глаза всем, кто смотрит на вас. Упование сим чувством так прекрасно. Моя волчья гордыня разбухает. Обладать совершенно и категорически — и давать другим это узреть. Почти императорское превосходство. Ни один морок не сможет дать сего чувства. Могу понять вашего недовольства. Но, может, и вы позже испробуете его и измените мнение.       Сосуды с вином уверенно опустевали. Второй кувшин приняли решение не открывать, день ещё нуждался в сознании. Кушанья почти кончились. И даже волк сыт. Космос раскручивал их мир всё быстрее и быстрее. Стоит лечь — и чувствуешь истинное движение планеты.       — Желаете ли вы закрепить наше празднество чем-то большим? Сегодня ваш день. В такие дни желания должны исполняться.       Синьлона только бы слушать и слушать, а ещё… трогать и гладить, целовать и прижиматься всё сильней и сильней, быть ближе… может тоже его укусить… Санхён сглотнул слюну.       — После вашего вина жарко и хочется спать, — он носом прижался к Синьлону и глубоко вдохнул. Показалось, что голова закружилась сильнее. Глаза безмятежно закрылись. — Слишком сложно мне судить, что я хочу сейчас. Немного музыки? Мне нравится, как вы играете.       Желал ли Санхён вновь видеть ту волчью процессию? Нет. Хотя в ней было нечто поистине завораживающе-тревожное, что не доступно его человеческой мысли. Музыка Синьлона влекла Санхёна, как и волчью стаю. В ведомости ли, в любви к музыке или Синьлону дело было? Не столь важно.       — Во всяком случае, если вы не против.       — Не против. В таком случае, не станем покидать дома, иначе наше уединение могут подпортить мои волки. Да не в обиду им. Семья — самое ценное, что у нас есть…       Он выпрямился и достал прикреплённую к поясу сяо. Она вся блестела лаком на свету, красная кисточка игриво виляла при каждом движении. Волчья колыбельная? Уже услышанная не раз. Как жаль, что он не умел играть на гуцине; Волчья погибель именно на нём звучала превосходно. Но можно попробовать и на флейте.       Вдохнув поглубже, закрыв глаза, Синьлон прислонил флейту ко рту и прислушался к энергии инструмента, к готовности играть, к расположению. Флейта — что меч, такая же своевольная и капризная, не всегда на ней удастся сыграть мелодию.       Полился звук, как вода из отпугивателя оленей. Маленький водопад. Пальцы ловко перескакивали по отверстиям; ветер скакал по облакам, что дитя — по речным камням; завивался ураган опавших листьев. Если гуцинь — вода, то флейта — воздух, свободный ветер, иногда покрытый остротой холода или мягкостью тепла.       Из каждой ноты чувствовалось поистине могущественные силы Синьлона. Влюблённые глаза скользили по искусности движений пальцев, лёгким колыханьям кисточки. Мелодия лилась не в уши — сразу в юное сердце, заседала внутри не хуже самого музыканта.       Если что и должно сохраняться вечно — мелодия и текст. Творцы созидают искусство, позволяя созерцать его другим, касаться частицы чужого сердца и души, его внемленья мира. Прекрасного и необъятного мира.       Остановись, мгновенье. — Санхён желал оказаться в смоле, запечатлеть в себе прекрасную песню флейты. — ты прекрасно!       Цзинь. Как жаль, что ничего не вечно.       Ветер флейты выпорхнул в окно с последней нотой. Пальцы больше не сжимались так сильно. Сегодня инструмент ему ещё пригодится, так что он повязал его обратно под пояс, закрыл глаза и насладился головокружением и безмятежностью. За окном стремительно вечерело. Солнце уже давно зашло за шелковицу. Зимний день пролетал над головами быстро, приближая царство луны.       — Похоже, вам понравилась игра. Волки её не любят, но и тому есть понимание. Рад, что появился настоящий ценитель. Что ж. Прощальную трапезу можно подводить к концу. Вам стоит привести себя в порядок, прежде чем… Ни один дом не желает принять у себя неопрятного гостя. Пойдёмте в баню.       Волк перед тем подошёл к окну на кухне и сдвинул его, всматриваясь в лесной пейзаж, окутанный лиловыми тенями. Чутьё подсказывало, что всё почти готово, осталось лишь явиться виновнику торжества. Окно задвинуто. Он протянул руку, помогая встать опьянённому юноше, и повел за собой.       — Ваша другая мелодия тоже мне нравится, я не могу сказать истинное… м-м… значение каждой вашей мелодии, — мягко сжимая руку Синьлона, Санхён тихо продолжал. — Дело ведь не только в самой мелодии, а в том, кто исполняет. Кто-то даже на самом простом, скажем, м-м… ди может играть паршиво даже спустя годы практики и стараний… А кто-то столь искусен в одном ли, в нескольких инструментах — что его музыка действительно звучит завораживающе. В умелых руках… и простой листик с дерева превратится в искусство. Разве нет?       Давно ему не приходилось рассуждать об таком. Санхён и забыл то лёгкое сердечное трепетание, вызванное нематериальным. Хотя сейчас оно дрожало не только от приятной беседы, возможно очарование Синьлона тоже играло свою роль… и, может, совсем немножко, вино.       — Так. Всё так. Вещи обретают изящество лишь в правильных руках. И мечи недаром избирают тех, кто в силах с ними совладать.       В бане было холодно, но не холоднее, чем в галерее. День сегодня выдался слишком морозный. В темнеющем лесу здесь и там мерцали огни, похожие на свет покачивающихся бумажных фонарей с главной улицы праздничной деревни. Синьлон наполнил купальню водой смерти из текущего на север ручья, растопил печь, и совсем скоро от воды пошёл пар.       — Раздевайтесь. Вас нужно тщательно подготовить.       Многочисленные сосуды с маслами, травами и растворами теперь найдут своё предназначение в жизни. Отчего-то фигура Синьлона стала близкой и далёкой. Схватиться, но не схватить.       — Вот как? Теперь вы надо мной надзирать будете? Хорошо, — Санхён тихо посмеялся, снимая с себя полюбившееся, ало-чёрное ханьфу. Печальный вздох над кровавыми пятнами на ткани. — Я так полагаю, мне придётся надеть что-то другое, да?       Точка опоры затрещала, всколыхнулась, поднимая дорожную пыль, оседающую мерзостью на лице и теле. Затрещала — и ушла. Санхён улыбался — ещё не заметил.       — Вы слишком серьёзно подходите к моей смерти. Люди обычно просто так умирают, без приготовлений. К чему это? — в голосе только любопытство и покорность и ни толики несогласия и сопротивления.       Синьлон подготовил все горшки и поставил их на табурет возле купальни, подал руку и помог забраться в воду.       — Я никогда не видел обычной человеческой смерти. Да меня она всегда сопровождалась кровью и жестокостью. Расскажите о том, как умирают люди. Как бы вы хотели умереть?       Он достал гребень, стал расчёсывать волосы, подготавливая их к мытью. Чёрный шёлк струился сквозь пальцы. С улицы донеслось переливающееся, как радуга, как перламутр игра пипы. Струны волновались, скованные морозом и инеем. Лёд трогался под давлением пальцев…       — М-м… я немного не об этом, — точка опоры в виде руки показалась бесплотной. — Люди обычно никогда не готовы к смерти. По крайней мере, точно к ней почти не готовятся так, как вы сейчас это делаете со мной.       Вода немного убирала хмель с глаз, но не из головы. Язык вяз во рту, но хотелось говорить и говорить. Пока он мог.       — Можно же убить человека, да, вполне, но можно просто неудачно упасть и свернуть себе шею. К такой смерти никто не готов. Неожиданной. Из-за того, что мы не знаем, когда нас поджидает смерть, за каким углом, как она нас встретит: болезнью ли, собственной глупостью ли, несчастным случаем ли, актом чьей-то жестокости или самоубийством… В этом и заключается страх смерти. Ты не знаешь, как умрёшь, оттого и страшно. Я самой смерти не боюсь — рано или поздно все мы умираем, но то как… Страшно умирать в муках, знаете, — Санхён затих. — Было бы славно не проснуться в один день. А уж как… нет разницы, без боли — и хорошо.       Он ответил. Честно. Но не думал, что в этом был какой-то смысл. Наверняка Синьлон уже сам решил как совершит акт убийства.       — Вы бы предпочли, чтобы я убил вас в нежданный момент, или же подготовиться к смерти?       Синьлон омыл ему голову водой из ковша, нанес мыльный раствор с полынью, ещё раз прочесал и вымыл все, пока пена не легла на поверхность. Кунжутное масло жиром окутало пальцы и корни волос.       — Я бы предпочёл вообще не умирать, если честно. Жизнь, — хохотнул он, — интересная вещь. Слишком сложный вопрос. Перед смертью не надышишься, но полагаю последнее. Вас никогда не пугала неизвестность? Весь день гадаю, в какой чарке с вином меня поджидает яд.       — Никто не может жить вечно, пока не умрет. Это крохотный шанс… унести с собой все нажитое и помножить.       Раствором он омыл и тело: шею, уши, плечи, руки. Попросил подняться и омыл грудную клетку, живот, спину и симбиоз светлой и темной энергий. Руки сочетали ласку с несметной грубостью.

      А волку матерь — река, отец — лес…

      

      

там ночь ему — пелёнка и венец,

      

      

и звёзды лижут раны…

      Санхён неопределённо покачал головой. Что-то было в этих словах, но определить их для себя в полной мере не мог. Унести и помножить… на что? На ноль? Унести что? Дух и тело? Это не нажитое, а материальное в тот мир с собой не заберёшь. Всё останется здесь и пропадёт, забудется. Или если о тебе и твоих творениях будет помнить целая нация… или хотя бы кто-то вроде Синьлона… это ли не вечная жизнь?       — И кто из нас больше бард на самом деле?       Если Синьлон однажды вот так же… запоёт… его стихи?       — Я вожак, а не бард. Мне учить жизни детенышей. Рассказывать им историю сего мира… ведать их предназначение…       Полотенце впитало в себя влагу. Синьлон смешал крошку ивовой коры с кунжутным маслом и смазал за ушами, линии судьбы внутри ладоней, колени и впадину на пояснице. Сложил ладони перед собой с лёгким хлопком, и на Санхёне заструилось роскошное, дворцовое ханьфу белоснежного цвета.       — Возвращаю вам любимый цвет. Прошу за мной на кухню. Подумайте о своих последних словах. До молчания вам остались считанные капли клепсидры.       Центр дома пульсировал сегодня особенно жаждующе. Чувствовал, что совсем рядом совсем скоро испустит дух человек. И мир завертится, и звёзды возгорятся.       — Опять ваши иллюзии, — Санхён вздохнул и покачал головой, но смирился — негоже подаркам возмущаться. — Я люблю голубой. А молчать мне зачем? Утомил болтовнёй?       О последних?.. Может, сочинить что-нибудь? Опять слова… Синьлон требовал слишком трудного.       — Может, и так.       На кухне было теплее. Синьлон достал из корзинки оленьей несколько закупоренных сосудов, высыпал мак в деревянную чашу, взялся за год — чавк! — из рассеченной ладони полилась густая темная кровь. Он вынул сложенный смазанный лист талисмана и сжёг, добавляя в чашу. Последним стала зола из печи. Макнув в вязкую жидкость два пальца, Синьлон встал перед Санхёном, выписал иероглиф воздуха над сердцем, на лбу и зачерпнул в последний раз.       — Ваше последнее слово, хозяин.       И вот, наконец, страх догнал. Всё происходящее стремительно переставало нравиться (если так можно сказать) Санхёну. Если бы только была возможность отступить от Синьлона…       — Выглядит слишком… будто вы меня готовите к какому-то обряду. Зачем это? И к чему здесь моё молчание?       — Всему своё время. Сейчас эти знания вам ни к чему. Это были ваши последние слова?       Лицо Синьлона больше не выражало эмоций. К звону колокольчиков добавилась гуцинь. Горячее дыхание волков. Хруст снега.       — Вот именно об этой неизвестности я и говорил, — думать некогда — он поцеловал Синьлона в щёку, шагнув ближе к нему. — Если это можно считать моим последним словом, то это всё.       Синьлон кивнул.       — Откройте рот и поднимите язык.       Он дождался, пока условие будет выполнено, и смазал всё под языком, чистой рукой закрывая ему рот.       — Больше ни слова. Следуйте за мной. Не обувайтесь.       И Синьлон избавился от своих иллюзорных носков, открывая дверь на улицу и позволяя человеку выйти первым. Перед домом, по ту сторону моста, собрались волки. Самые-самые разные. Сидели они полукругом. Синьлон поднял руку и немо указал в сторону волков. Волки не выли. Колокольчики …       Санхён молча взглянул на Синьлона. Он взглянул на волков и шагнул в морозящую зиму. На белом покрывале показался инеевый цветочный узор. Шаг за шагом на снегу вырастали цветы видные только ему. Вспомнился далёкий стих, давно его рассказывала тётушка. Семистрофный красивый стих о быстротечности жизни, человеческой сосредоточенности лишь на себе, своём мире и видении. Санхён выпрямился и расправил плечи. Он переделал первую строфу, но сказать её не мог. И пусть его эпигонство останется здесь.

кто мы? зачем мы здесь? живы мы или нет?

      

      

красной птице юга всё равно.

      

      

жизнь для неё внизу —

      

      

лишь дорога цветов…

                    Идущего Дорогой Цветов при себе не было. Смерть значит смерть.       Синьлон затворил дверь и тихой поступью волчьей подошёл к стае. Замер. Он не надел шапки; развёл руки в стороны, позволяя рукавам распрямиться и стечь, повернул внутренние стороны ладоней. Чёрные волосы от корней к самой земле покрылись инеем белым-белым. Белый волк, хозяин леса. Мелодия струн утихла. Смех. Нежный, женский; смех любимой женщины, нежной младшей сестры, заботливой матери.       Какого…       Из-за спины Синьлона вошла лисичка. Юна коснулась его плеча и огладила руку, прижалась к нему плотно, и рука волка легла на её талию. Какая… прелесть…       — Какие же люди забавные! Они что птицы, маленькие птенчики, с которыми интересно играть, а затем слопать. М-м-м! Как же хочется печени. ЛонЛон, ты позволишь мне?       — Терпение, мэймэй. Всему своё время.       Как щедро с его стороны.       — Могли бы и не лобыз-заться при вс-сех, — слева зелёно-лазурным отблеском чешуи появился змей. Нижняя часть его туловища отражалась хвостом, сложенным кольцами. Грудная клетка украшена золотом.       — Молчал бы, Хао. Не завидуй. Твоим-то двум некуда приткнуться.       Змей зашипел.       — Не ссорьтесь, — дипломатично попросил Синьлон. Он сделал несколько шагов вперёд. Волки встали в круг, закрывая в себе человека. Казалось… босые ноги Синьлона оставляли следы лап…       — Божьи дети, что же вы не в ладах… — получеловек-полуолень оставлял на снегу следочки копыт. Слепые глаза смотрели перед собой, ушки проворно проворачивались, вслушивались… — Эта ночь сближает нас… соединяет наши души в хороводе лунного танца, танца звёзд…       Все на пир собрались? Как же, мать твою, щедро с его стороны.       — Ты прав, Аньсинь. Вам бы двоим поучиться у духа милосердного.       — Да ладно тебе, ЛонЛон, — лисичка прилипла к волку и оставила жаркий поцелуй на его щеке. Синьлон посмотрел человеку глубоко в глаза.       Рука не коснулась рукоятки. Прекрасно. Просто прекрасно.       Санхён, не отводя взгляда, сплюнул гадкое месиво, залитое под язык. И вот он-то за лисичку был готов… Прелестно.       — Такую прекрасную смерть вы мне уготовили? Всех соседей решили угостить? Что ж, надеюсь, — он стиснул зубы, стараясь на обращать внимания на липнущую к Синьлону лисицу, — меня на всех хватит.       Всё внутри Санхёна сначала замерло, а после сердце оборвалось и загрохотало. Огонёчек злости разгорался в груди, заставляя напрягаться каждую мышцу. Ему не сбежать.       Кровь на снегу. Волки завыли. Слепые глаза оленя пролили слёзы. Лисица склонила голову и сморщила прелестный носик. За её спиной раскрылись семеро хвостов, коготки закрутили прядку вокруг пальца.       — Не сердитесь, Вожак, — профыркала она. — Он ведь просто человек.       — Глупое дитя, не уважающее законы леса. Считающее себя ровней духам, — громоподобный рык. — Самомнение излишне… Четверо дней взрастили в невинной душе огонь гордыни, тщеславия… омерзительно.       — Благодарю вас за это, — Санхёна не услышали.       — Не будь с ним так строг, ЛонЛон.       — Встань на место, мэймэй.       Лисица игриво проскакала по снегу, что маленькая девочка, и встала по сторону напротив змея. Позади плакал олень, беря на светлую душу грех. Синьлон неспешно подошёл к человеку. Волки расступились перед ним, склонив гордые головы книзу, к снегу. Синьлон достал ритуальный нож.       — Несусветная глупость, человек.       Хлопок. Белые одежды исчезли. Неудивительно. Клинок он прижал между ключиц и сделал несколько надрезов нового иероглифа. На смену ему пришла лисица. Растянув губы в улыбке и оставив на губах юноши сладкий поцелуй, она вырезала вторую часть. Вырвать бы ей язык. По снегу проскользнул змей, оставляя широкие полосы троп. Кричи-не кричи — толка нет. От визгов только удовольствие. А сопротивление… с кем Санхён будет тягаться нагой и безоружный?       — Ис-скушение с-сущее… — змей посмотрел ему в глаза, и мир поплыл, ящерные дрожали и вводили в гипноз. Боль притупилась; появился предпоследний надрез. Почему нельзя прямо сейчас воткнуть в горло этот нож?!       Слепой олень чутко ориентировался. Его касания снега совсем уж невесомые. Он прижал ладони к груди, смотря — видя ли? — на несчастного, обделенного, преданного кем-то и преданного кому-то.       — Несчастное дитя, — олень положил ладонь на его щеки, ласково гладя. Стук его сердца, быстрый-быстрый, жертвенный, пульсами передавался человеку. — Да простите вы меня, да простит меня ваша мать, да простит ваша сестра…       Простят, если убьёшь, и закончишь этот позор прямо сейчас.       Змей передал ему клинок. Он вонзил его в кожу больнее всех, смотря куда-то сквозь, начертил второй короткий иероглиф. И встали звери по четырем направлениям света, и стали элементами мира.

死亡

с м е р т ь

      — Да пусть ваше унижение послужит вам уроком непослушания, — грубо произнёс Синьлон, и клинок рассёк вновь ладонь. Да ладно? Кого это он в лесу ещё не слушался?       Чавк. Чавк. Чавк.       Оленёнок подошёл к его спине, ласково обнял горячими ладонями со спины, поцеловал в затылок. Слёзы текли, текли, текли, превращаясь в звёзды. Что же так больно…       — Мне жаль… вы не подняли руку на оленя, позволив волку охотиться… я бы мог вас благословить… вы бы стали светлой душой… но юные создания всегда влекомы тьмой… мне жаль, мне жаль…       Пальцы проделись сквозь пряди волос, сжались у корней и дёрнули назад до вспышки в глазах. Вожак надавил на челюсть. Бурно текущая кровь с четырёх ладоней потекла в рот. Санхён выл и шипел от боли. Извернуться в одну сторону, в другую — тщетно. Мерзопакостная кровь лилась в глотку, обжигая, стекала с уголков губ. Он кашлял и давился гадостью, не желая… не желая… Сучьи твари. Сейчас самое время жалеть, что он не молился яогуаю?       Кровь поглощена. Духи вернулись на свои места.       — Что-то тут… ах! — лисица прикрыла рот ладошкой. — Что же это? Стишки? Ай, стишки! Наш юный бард талантлив…       — Сожги, — приказал волк.       Жги-жги.       Женский безумный смех сотряс кроны. Вспыхнул огонь. Все точки опор были разрушены. Пепел сокровенных чувств стал оседать на человека, венца войны.       Цикл порождения и искажения У-син. Космический порядок, зажигание звёзд. Звон металла. Волк прислонил к губам сяо. Первая лента стального отблеска потянулась к жертве. Волки опустили морды в снег.       Мир поглотил огонь. Лисица обняла любовно малышку-пипу с длинным грифом и округлой декой, что беременная женщина, ждущая дитя. Ловкие пальцы забегали по струнам. Лисица воспарила, поддерживаемая энергией инь, скрестила ступни и запела…              

В тени бамбука плачет огонь,

             

его слёзы — красный шелк.

                    Цзяхао поднял змеиное яйцо, накрывая часть отверстий пальцами, и подул. Гул переливающихся чешуй соединился с пипой. Цветные ленты обвили человеческое тело полупрозрачным шлейфом.

По воде плывёт тень,

             

без лица и спины;

             

испивает отражения,

             

и сердце холодеет.

      Олень сидел на снегу, ханьфу расплескалось, нежная фигура трагедии на фоне смертельно холодного леса. Тонкие ручонки тянули струны гуциня, с каждой спадала роса. Земельный шлейф протянулся к дрожащей, немеющей фигуре.

Земля раскрыла рот,

             

чтоб проглотить шаги —

             

там прорастёт тоска.

             Завыли волки. Завыли — и вместе с ними затянула лисица, отождествление блуда и греховного удовольствия. Шлейфы растянулись хороводом звёзд. Круг сомкнулся. Сжались волчьи пасти на невинном теле юноши, окропились клыки и шерсть. Пролилась кровь. Ужасающий крик наполнил лес и содрогнул небеса.

Ветер пришёл без дороги,

             

сел у моего порога.

             

Я расчешу ему крылья, и

             

он станет зовом дома.

             

О, гость из тёплой крови,

не ищи в этом доме утра.

             

Я положу тебе на грудь

             

запахи трав и ночи,

             

и когда волки запоют,

             

ты вспомнишь, кем был.

      

             Боль стихла. Голова была отдельна и кружилась. Язык онемел. Взгляд туманился. Все мысли испарились. Звёздные бескрайние небеса смотрели ласковой чернотой. Это ли запах конопляной курильницы? Это ли предсмертная эйфория?       Последний раз. Взглянуть. На смертном одре. Стекленеющий зрачок заискал. Звери. Лиса. Змей. Олень. Волки уходят. Волки уходят…       Чужой священный меч коснулся волчьих рук. Оленьи руки освободили клинок от ножен. Лезвие вошло в грудь, в промёрзшую землю.       Звери ушли.       Тёмный мрачный лес без единого дома. Кругом лишь снег. На нём блестела жемчужина дракона.