Волков бояться

Где-то когда-то в каком-то году

Кап-кап-кап…

      

       В чаще тёмной, где мох и туман,

      

       Жил Яогуай.

      Приближался праздник алых фонарей. И вместе с тем Синьлон приближался к тому, чтобы свалиться в обрыв после неудачной попытки прокатиться по льду, покрывшем склон. Под ним замёрзла река, но лёд был обманчив, и стоило на него ступить, как ледяной бурный поток захватывал ноги и уносил вниз по течению, умертвляя об острые торчащие камни. В голове тут же вскрикнул голос матушки: «А я говорила! Говорила! Бестолочь», и он даже успел пожалеть о том, что ослушался. Его молодое горячее сердце тянулось к авантюрам, как-никак исполнилось пятнадцать зим! Да вот сноровки для авантюр ему пока не хватало…       — Вот же дрянь…       — Не ругайся! Не то призовёшь кого! Хватайся!       Синьлон поднял голову, и ему на лицо упала толстая верёвка. Он зажмурился, скидывая её с лица, и руки болезненно соскользнули ещё ниже. Сердце ударило так, что подкинуло в воздухе, и он не осознал, как ухватился обоими руками за верёвку. Она натянулась, и что-то сверху хрустнуло.       — Взбирайся скорее! Не то дерево сейчас выдернешь с корнями!       Синьлон упёрся кое-как в крутой берег реки и подтянулся, а наверху его затянул к себе незнакомый спаситель. А… ну как, незнакомый… В снегу, запачкав своё изумрудное ханьфу и припорошив забранные в хвост тёмные волосы, сидел и улыбался во все зубы Цзяхао. Ханьфу Синьлона полностью промокло, а лента с волос теперь лежала алой нитью поверх тонкого льда. Он состроил печальное лицо, глядя с опаской в реку, и весь его привычный ехидный вид, завоёвывающий сердца девочек из деревни, был погребён под толщей снега. Цзяхао уставился на него огромными глазами.       — Чего, ленту жалко? — он поднялся на ноги и стал отряхиваться от снега. — Ну хочешь, прыгай обратно. В этот раз я тебя вытаскивать не буду. Что ты вообще тут делал?       — Гулял.       Цзяхао смотрел на красноречивый след вдоль склона, как если бы по нему дюжину раз катались. И следы наверх. Да уж. Нагулялся.       — Пошли, проведу тебя домой. Мама тебя ищет.       — Почему это? — Синьлон вдруг встал на ноги и опять чуть не свалился вниз, поскользнувшись на блестящем, коварно спрятанном под снегом льду. Цзяхао удалось схватить его, а затем он повозился с пять минут, связывая талию Синьлона верёвкой, чтобы уж наверняка — если и полетит, то хотя бы крепление будет. Синьлон скривил лицо.       — Потому что ты ей кое-что обещал.       Синьлон нахмурился непонятливо, и Цзяхао громко рассмеялся, наблюдая, как резко сменяется выражение лица, когда тот наконец-то осознаёт свой промах. Они возвращаются в деревню, поднимаются вдоль рисовых многоуровневых полей мимо трудящихся соседей, сталкиваются с группой играющих по считалочке детей. Деревня уже почти украшена для встречи года жёлтой собаки. Цзяхао радостно здоровался со всеми знакомыми, перебрасывался парой слов, обещал передать матери тысячу и одно пожелание, просьбу. Дом им нужный стоял чуть поодаль от сердца деревни, и они заприметили мать его ещё издалека. Она стояла на пороге, задвинув дверь, под негорящим красным фонарем и общалась с мужчиной в военном халате, с убранными волосами и дорогой шляпе с колокольчиком у затылка.       — …готов.       — Я не уверена. Он всё ещё ребёнок.       — Пятнадцать зим — уже полно.       — Нам нужно обдумать.       Синьлон и Цзяхао встали чуть ближе к стене другого дома, чтобы ещё подслушать, но их заметили. Мама повернула голову, крутя на пальце прядь, и подозвала к себе сына.       — А вот и пропащий! А-Лон, что я просила тебя сделать? Ты думаешь, бабушка Эр будет весь день ожидать, пока ты её принесёшь бамбук? Сама-то она уже с трудом ходит, а ты гляди, как замело!       — Ну мам…       Он подошёл ближе, глянув недоверчиво на военного, и несмотря на свою разницу в росте с матерью, пискнул, когда она схватила его за ухо, заставив нагнуться на её уровень. Больно было так, словно вот-вот она ему оторвёт его, а по коже потечёт кровь. Военный же, глядя на них, лишь усмехнулся, держа руку на эфесе меча в украшенных ножнах с нефритовыми вкраплениями. Цзяхао хихикнул, не рискуя подходить, и поскорее сбежал, чтобы не попасть под горячую руку. Тем более его уже ждал Аньсинь, чтобы сыграть в партию го и проиграть ему всё своё приданное, которое родители собрали для его женитьбы в следующем году. Счастливый грядёт год!       — Ну сейчас отнесу, мам, сейчас…       — А уважаемый господин уже отнёс! Что бы мы делали без его доброты и сердобольного сердца! — и гневля, и благодаря, причитала мама. Она отпустила сына, и тот выпрямился, насупившись, потирая болящее ухо. Оно и без того обмёрзло на холоде, а тут ещё и это… Мама грациозно махнула в сторону мужчины. — Поздоровайся, сын, невежливо молчать, как рыба. Это господин Лонгуэй.       — Рад знакомству с вами, А-Лон.       Синьлон раскраснелся от ушей до пят в тон краскам на своём черно-алом ханьфу.       — Зовите меня Синьлон. И… э… да, и я рад знакомству, дажэнь. Э… гунцзы?       — Зовите меня Лонгуэй-гэ. Нам ещё предстоит с вами породниться.       — И всё же, я не уверена…       — У сяоди нет отца. Для него же лучше будет, если он обретёт нужные навыки у нас. Вы и сами говорили, что в хозяйстве он несведущ, а значит, такое ремесло ему не по силам. А наше — вполне.       — О чём он, мам? — Синьлон, словно дитя, взялся пальцами за рукав материнского ханьфу, утопающего в снегу, и вгляделся в её задумчиво-печальное лицо.       — Думаю, вам станет легче, если я сообщу, что Чжоу Аньсиня мы тоже пригласили к нам, и его родители согласились, а семья его невесты подтвердила, что такая партия для их дочери будет ещё лучше. В какой-то день и вашему сыну придётся жениться. Если уж он не станет великим воином, у него останутся выплаты, репутация и навыки. А также возможность стать защитником своей будущей семьи.       — …Мам?       Она сжала губы, покачала головой.       — Я… — вдохнула она глужбе. — Вы правы, дажэнь. Вы правы… и всё же… отнимать дитя от сердца…       Мать вдруг посмотрела на него как-то особенно нежно и любовно, подняла руку и убрала его непослушную чёрную прядь за красное ухо, глаза её наполнились слезами. Сердце юноши забилось сильнее. Этот некто довёл его маму до слёз! Или же это он довёл?..       — Понимаю ваши сомнения. Так или иначе, в один день вам бы пришлось с ним проститься. Он старший сын. Судьба младшего — заботиться о своих родителях до их конца.       Мама пролила слёзы и утёрла их рукавами.       — Мама! — из-за щели в двери подглядывала одна из младших сестёр, и она же вышла на улицу, ступая ногами в носках прямо в снег, беспокоясь. — Мамочка, почему ты плачешь? Гэгэ, почему мама плачет?       — Мам, — Синьлон жалобно сдвинул брови.       — Я могу оставить вас, госпожа. Подумайте об этом.

Говорят старики у огня: не ходи,

      

       Лес смеётся тихонько: приходи, приходи;

      

       Там тропинка петляет, качает шаг,

      

       И за песней топит снег костяной башмак.

                                  Серый, ещё не обросший шерстью хвост ударил по морде. Ямка забурлила рычанием и писком. Все шестеро братьев и сестёр лежали друг на дружке и спали, да вот стоило одному непоседе устроить переполох, как все тут же стали фырчать, крутиться и наступать друг другу на лапы, носы и хвосты. Самый резвый выбрался из ямки для сна, взобравшись по спинам других волчат, за ним последовали остальные. Последняя сестра запрыгнула наверх с помощью спины младшего брата Лана, а он выбраться и не мог. Скользил лапами по земле, пытался запрыгнуть сам, но роста и сил у него было слишком мало.       Щенячий лай смешался с фырканием и лаем мамы. Лан навострил ушки, обеспокоенно завертел мордой, походил по ямке, пытаясь найти выход, и стал звать маму.       Как же так? Пока все будут есть и играть, он будет сидеть тут весь день и ждать, когда все вернутся спать? Снаружи выла метель. Помимо запахов братьев и сестёр, он почувствовал ещё один интересный запах, который пробудил его аппетит, и это было не молоко! От того и выбраться захотелось сильнее… ну же…       Над ямкой выросла крупная серо-белая фигура волка. Лан обрадовался, замахал хвостиком и тяфкнул. Мама-волчица опустила голову, взяла его в зубы и вытащила ко всем. Все его братья уже облепили тушу оленихи.       — Мам, а когда мы тоже сможем ходить на охоту? Я уже готов! — братец Линпо опустился животом на землю и стал красться к сёстрам, умывающимся перед завтраком. Не успели они лечь спать, как наступило утро, и мама вернулась с охоты! Она легла на землю на бок, зевнув, и подставила своим детям живот. — Я вот так… раз, раз… и — ар-р-р-р!       Линпо напал на сестрицу Сюин, и они повалились вместе, запутываясь в вихре ушей и хвостов. Сестра гневно зарычала на него.       — Хватит дурачиться! Куда ты будешь охотиться на таких больших животных! Они больше даже нашей мамы!       — Так если она может, то и я смогу! — тяфкнул Линпо, сев на попу и начав чесать лапой за ухом, высунув язык.       Мама посадила младшего щенка перед собой и стала его вылизывать. Лан пискнул и послушно лёг.       — А Лан совсем ещё малыш! Мама его со всех сторон вылизывает! — стал покатываться со смеху второй братец, Дуанху. Она так растяфкался, измазанный в крови оленихи, что вместе с ним стали посмеиваться и другие волчата.       — Иди-ка сюда, — проворчала мама, взяла его за шкирку и посадила перед собой, тоже вылизывая.       — Ну ма-а-а-ам!       — Мам, а когда мы сможем поесть? Я уже голодны-ы-ый.       — Сначала помоетесь и потом поедите.       — Ну мы уже не маленькие, чтобы мыться! — возмутился Линпо, снова почёсывая за ухом.       — Ты же весь грязный, Линпо.       — Грязь красит волка! С ней легче маскироваться!       — Снаружи всюду снег, — фыркнула сестрица Сюин, подходя к маме самостоятельно. — А ты весь грязный, на фоне снега будешь точно кучка…       Волчата стали озорливо смеяться.       — Эй! — тяфкнул Линпо. — Да я…! Да я!       — Иди сюда, — лапой подтолкнула к себе самого старшего сына волчица. — Не выдумывай и дай мне тебя вымыть.       — У-у-у-у…       Однако Линпо был не так уже далёк и истины — не прошло и дюжины дней, как мама повела их в снежные красоты обучать охоте. Их стая насчитывала семь взрослых волков. Вожак всегда лежал где-то повыше, чтобы было видно всех остальных, две старушки по большей части отдыхали целыми днями, молодые волки и волчицы всегда были настороже и оповещали стаю о приближении людей. Однако сейчас пришло время празднику фонарей, и потому в далёкий лес к ним никто не явится. Щенки, уже подросшие, всё равно проваливались в снег, и мама расчищала им путь собой и размахивала вдобавок хвостом.       — Как вымахали! Хорошо кушают, — довольно рыкнул лежащий поверх их укрытия Шуансинь. — Юоулан, а, Юоулан! Как тебя хватает выхаживать семерых щенков? Они наверняка все соки из тебя испили!       Их мама обернулась к нему и махнула предостерегающе хвостом.       — Слезь-ка ты с нашего убежища, Шуансинь. Сломаешь, и где мне потом жить?       — Не такой я уж и здоровый, чтобы сломать его!       — Дети, идите сюда, — сказала мама.       Щенята с тяфканием переместились под её живот, путаясь между ног и заныривая носом в ещё не счищенный впереди неё сугроб. Линпо угодил в него по самую шею, упал на хвост и чихнул. Вожак стаи фыркнул, укладывая голову на скрещенные лапы. Даже две старушки подняли головы, чтобы поглядеть на щенков их стаи. Юоулан одна среди их волчиц ощенилась, а потому щенки их были ценны и любимы. Остальные оберегали их денно и нощно.       — Мам, а когда мы будем уже охотиться?       — Сейчас дядя Ханья вас всему научит.       Волк, грызущий заледеневшее ухо кабана, поднял голову и выронил своё угощение в снег.       — Я? Почему это?       Волчица игриво махнула хвостом.       — А кто на днях бравился, что самый лучший охотник нашей стаи? Вот и научи моих детей тому, что знаешь сам.       Ханья тут же замахал хвостом и вскочил на лапы, позабыв об ухе. Старушки покачали головами и продолжили спать, а Шуансинь фыркнул. Ох уж этот прохвост Ханья… все ему волчицы да волчицы…       Весь день Ханья натужно учил малышей всем навыкам успешного охотника. Они учились распознавать следы животных, учились красться — естественно, Линпо это уже всё знал и умел! — учились нападать и соревновались друг с другом в быстроте бега, хотя в снежную засыпь это было сложно реализуемо. К удивлению, самым проворливым и ловким оказался младший щенок, Лан. Родившись последним, он выбил себе клеймо глупого маленького сына, который всю жизнь проведёт в стае матери, и каково было удивление братьев и сестёр, когда он обошёл их в смекалке и даже быстроте.       — Да он наверняка жульничал! — тяфкнул в сумерках уставший Линпо. Уже и кушать хотелось…       — Я такого не заметил, — дядя Ханья сел и почесал за ухом. — А-Лан молодец. Вам всем стоит у него поучиться. Жизнь дала ему выйти последним, и у него не было возможности надумать себе небылиц о том, что он самый старший, самый красивый, самый умный. Он тот, кем родился, и это дало ему возможность оценивать свои силы справедливо. В отличие от тебя, А-По.       Линпо вскочил на лапы и тяфкнул.       — А я что?!       — А ты слишком большого мнения о себе.       — Мама!       — Ну всё, дети, пора есть, — снисходительно сказала мама, не отрицая, но и не соглашаясь с изречениями Ханья.       — Мам, дядя сказал, что я хуже Лана!       — Юоулан, вы уже перешли на мясо? — спросил вожак. Волица повернулась к нему. Волк спустился с камня и подошёл ближе. Она махнула хвостом. Ханья, почувствовав себя лишним, решил покинуть их. Вечно голодный Дуанху пытался грызть материнскую лапу, чтобы заставить её поскорее вернуться в убежище. Вожак опустил на него взгляд и улыбнулся.       — Да, мы пробуем понемногу. Они уже в том возрасте. Дуанху уже всё равно, что есть. Ещё научится у Ханья есть все объедки и грызь ивовую кору, — посмеялась она. Вожак ответил ей тем же.       — Хороший аппетит — это же великолепно, Юоулан. Идите отдыхать. Скажи им… — он запнулся и замолчал. Уши его пригнулись к голове. Волчица сделала шаг ближе и боднула его головой.       — Они знают. Ты наш вожак. Это твоя обязанность — защищать стаю. Им — и мне — достаточно того, что мы видим тебя.       Он прижал уши к голове, глядя в глаза Юоулан. Две старушки, отужинав двумя кроликами, вздохнули.       — Тяжела судьба вожачьей волчицы, — проурчала одна из них.       — И не говори…

Яогуай был жесток, стал сказкой ночной;

             

Им пугают детей перед сном,

             

Чтоб не шли по лес за светлячком.

      Несмотря на то, что он защитился и почти победил, последний удар снёс его с ног и заставил свалиться на землю. Бороться в снежную погоду было отвратительно. Его противник подпрыгнул до небес от радости победы. Аньсинь, распластавшись на снегу звёздочкой, выпустил из руки ученический меч и выдохнул вихрь пара.       — Молодец, А-Лон. Так держать.       — Я просил меня так не звать, гэгэ!!!       — Поднимайся, — мужчина протянул руку Аньсиню, и тот с горем пополам встал, забирая со снега меч и убирая его в дряблые ножны.       — Всё из-за непогоды. Вот не было бы метели…       — А коли на нас нападут в метель, что ты делать будешь? Никто поддаваться не будет.       Аньсинь вздохнул.       — Вы правы, гэгэ.       — А-Лон, а ты молодец. Полагаю, ты можешь уже обзавестись своим мечом. Только дай ему правильное имя. Сам знаешь: как назовёшь меч — так он и полетит. Служить он будет тебе долго.       — Я правда могу получить свой меч?       — Да. Ты уже давно не проигрывал. А вчера одолел и Хулао. Он до сих пор не просыхает, все наши запасы испил.       Синьлон светился от счастья. Всю жизнь он верил в то, что толку от него нет. Он не преуспевал ни в чём, мог лишь шутки шутить да за козами бегать, дразня их и получая сдачи от козлов. Домашнее хозяйство у него валилось из рук, всякое земледельческое ремесло получалось из рук вон плохо, а что до боевых искусств — вот где собака зарыта! А он не желал вступать в Орден Северных Ветров. Боевые техники и философия так его захватили, что он уже подумывал становиться кем-то вроде наставника будущим поколениям, или праведником мира, или монахом, или великим воином, или… в общем, идей и мечт у него было много, и остановиться на одной было непосильно его горячему сердцу. Вместе с Аньсинем они вернулись в здание ордена, как раз время шло к обеду.       — Поздравляю, — похлопал его по плечу низкорослый, но отнюдь совсем не слабый Ичэнь, сила которого заключалась в ловкости. — Буду рад принять тебя в наши ряды. Хотелось бы сражаться с тобой бок о бок. А гэгэ уже говорил тебе о дне твоего последнего испытания?       — А? — Синьлон аж выронил из палочек шарик теста с осьминогом. — Какое испытание?       — Каждый из воинов, когда получает свой меч, должен назвать его, а затем окропить кровью. Так как наши земли славятся тем, что здесь водится множество лесных, горных духов и нечисти, в особенности яогуаев, принято окроплять лезвие кровью яогуая. Кроме того, что ты доказываешь свою доблесть и смелость, твоё лезвие поглощает новую силу.       — Беда.       — Беда придёт, когда явишься ни с чем. Или когда горло волки перегрызут, — Ичэнь разорвал куриную ножку зубами. — А пока нет бедам.       — Чего раскисли? — к их столу подошла облачённая в совсем уж крестьянское по виду, но вполне сносное ханьфу. Волосы она любила повязывать на высший манер, и всегда, когда в деревню заезжали купцы, она выкупала у них все блестяшки, даже искусственные, чтобы украшать ими волосы. Глава ордена был не против. Он считал, что суть женщин — служить красотой. Звали её Юна, и она…       — Мэймэй, не могла бы ты обходить наш стол стороной? — буркнул Синьлон. Радости от победы как ни бывало.       — Почему это? Я работаю здесь, а потому и должна всех обходить, ЛонЛон.       — Не называй меня так.       — Бу-у-у-у, — передразнила она, наливая старшим крепкое рисовое вино, грациозно отводя ногу в соблазнительной позе. И не скажешь, что ей всего тринадцать зим.       — Зря ругаешься на сестру, она у тебя хорошенькая, дерзкая, с ней не соскучишься. Нет ничего более печального, чем кроткая молчаливая супруга.       — Фу, — Синьлон сморщился. Ичэнь рассмеялся.       — А вы языком не треплите, Чэнь-гэ, не то я приму ваше предложение, и страдать уже будет не мой братец.       Так быстро Ичэнь ещё не переставал улыбаться. Синьлон, Аньсинь и Цзяхао рассмеялись. Юна вторым заходом унесла их тарелки и ввязалась в разговор уже с друзьями брата. Ичэнь испарился ещё на её подходе, видимо, не выдерживая больше её присутствия. А как слагал!       В свободное время они любили засесть в павильоне и играть в го, перекусывая кизилом. Из павильона открывался вид на тренировочную площадку и площадь церемоний, где оттачивали свои танцы девушки из ордена. В основном они выступали на вечерах с гостями внутри ордена, украшая собой зал аудиенций и торжеств, но были и случаи, когда их приглашали в чайные дома в сам город в качестве сопровождения, и они работали в сотрудничестве с куртизанками.       Цзяхао снова проиграл.       — Да как ты это делаешь?! Ты выигрываешь уже в седьмой раз! — недовольно вопил он. — Покажи рукава! Покажи! Ты жульничаешь!       — Каким образом здесь можно жульничать? — удивился Синьлон. — Да я чист! Ну хочешь, забирай себе эту победу, мне-то она к чему.       — Нет! Я, в отличие от тебя, собираюсь победить честным путём!       — Небеса, помогите… — обречённо прошептал Аньсинь.       — А ты чего миришься с его жульничеством?!       — Да как я жульничаю!       — Что делаете? — раздался тоненький слащавый голосок. По свободную сторону стола опустилась Юна.       — Твой брат жульничает. Он уже в седьмой раз выигрывает.       — Хао-гэ, это просто ты дурак.       — Что???       — Да-да.       — Ой, да что прислуга может знать о таких высоких играх.       — Хао, не гневи небеса, не то накликаешь на свой язык проклятие, и будешь потом сам прислуживать кому-то. А может, даже мне! — гордо расправила плечи она.       — Да мечтай, девка, мечтай! Чтобы я — и прислуживать тебе? Нет, служить прекрасной женщине я не против, с хорошими формами и милыми глазками…       — Фу, — ответили и брат, и сестра. Аньсинь рассмеялся.                     К кузнецу пошли они следующим днём. Внутри было жарко, и зимнее ханьфу тут же прилип всеми слоями к телу вместе с волосами, которые претерпели на улицу атаку снегопадом. Синьлон поправил волосы и следом за гэгэ подошёл к кузнецу, замахивающимся молотом так, что ненароком мог расшибить кому-то лоб. Мышцы его бугрились, иначе не сказать, пот стекал с них длинными ручьями; да он переломит ему кости одним сжатием.       — Старина, как там наш меч?       — А? — мужчина отвлёкся от работы. — Ах, да. Он готов. Секунду…       Ничего более красивого Синьлон в своей жизни не видывал. Тонкий и изящный, словно ветвь ивы, эфес украшен красным нефритом, лезвие было чисто и девственно. Он всю ночь не спал, раздумывая над именем своего меча, так и не сумевший остановиться на едином варианте, и сейчас, касаясь его и ощущая в ладонях весь острой стали, способной отсечь в краткий миг голову от шеи и лишить любого духа своей энергии, он понял; меч сам ему прошептал.       — Отражающий Волка.       — Хорошее имя для меча.       Кузнец высек на клинке его имя, и сталь блеснула голубовато-алым, отразившись в глазах своего владельца искрами восторга. Меч был тоже рад получить во служение такого хозяина. Руки безупречно вставали на эфес, каждый фэнь был отточен под него, а если нет, то меч, подобно глине, сминался под руками, формируя нужный обхват. Сила наполнила тело воина.       — И теперь, А-Лон, в течение нескольких дней ты должен явиться в орден с головой волка.       — Волка? Ичэнь-гэ говорил, мне нужно побороть яогуая.       Лонгуэй удивился и мягко рассмеялся. Синьлон почувствовал себя глупцом.       — А ты больше слушай Ичэня, А-Лон.

Раз, два, три — смельчак считал,

             

Меч из ивы крепко сжимал.

             

Раз, два, шаг — и треск ветвей,

             

Лес закрылся — и нет путей…

                           Хэ Синьлон — его имя прознали во всём ордене и дальше, о нём знали фамильные известные кланы. А всё потому что он в одиночку расправился со стаей волков из четырнадцати особей, среди которых было семеро молодых, сильных волков, знаемых как грозу местных оленей. Эта стая была известна тем, что лакомилась именно ими, чуть реже зайцами и кабаргами, а потому сил в них было больше, чем в любых других волках. Они позволяли себе делать набеги на человечьи жилища и убивали путников, мешали собирать по весне и лету грибы, оберегали водоёмы с лотосами. Это была альфа-стая. Вожаки среди вожаков.       И голова вожака лежала отрезанная. Синьлон поднял ее за ухо. Язык вываливался. Кровь капнула на снег. Именно голову вожака он принесет. Нет. Голову щенка. Щенков защищают все, даже старые, больные волки, а это будет значить, что зарубил он всех. Или же принести целую телегу голов?       Самого последнего из них и самого маленького он долго не мог разыскать. Он видел, как он убежал и скрылся в снегах, но среди мёртвых тел и брызг крови он не разглядеть живого существа. Отражающий Волка горел и смазывался кровью лучше точильной воды. Вдоль клинка тянулось сияние светлой энергии.       Синьлон успокоил сердцебиение, выпрямился, закрыл глаза и вслушался. Шорох еловых ветвей. Вой ветра. Шишка упала в снег. Кровь замораживалась и сугроб таял. Скулёж. Вот оно. Синьлон открыл глаза и подошёл к скрытому от людских глаз убежищу для волчат. Последний молодой волк, измазанный в крови своей стаи, смотрел на него огромными голубыми глазами, что небо. Синьлон со вкусом триумфа на корне языка отрезал ему лапы и голову.       Столько голов орден не видывал со времён, когда глава стал воином. Празднество затянулось до глубокой ночи. Вот и пришло время танцовщицам скрашивать вечер-ночь во имя нового воина в их скромных рядах. Цзяхао и Аньсинь долго крутились возле стенда с выложенными головами на платках разных цветов и узоров. Покупатели на головы находились быстро, да так, что следовало бы прибегнуть к аукциону. Многие желали заполучить себе голову вожака. Не простого, а альфа-вожака, о котором слыли легенды вдоль всего леса, от горных хребтов до береговой линии океана.       — Ну ты даёшь, А-Лон. Кто ж знал, что у нашего бойца такие крепкие…!       — Цзяхао, посрамился бы, — поднял брови примирительно Аньсинь.       — Да что там! С таким успехом он заполучит себе лучшую из жён. А может, даже всех троих!       — Не надо мне никаких жён…       — Да конечно! Это ты так сейчас говоришь, а что будет через годок!       — Да всё, не смущайте его, — вмешался наставник, хлопнув ученика по плечу. Синьлон взглянул на него и неловко улыбнуться, краснея. — Пошли-ка, ты успешно завершив церемонию. Позволено тебе вкусить рисового вина со всеми. И пусть твои друзья тебе завидуют. А ещё сестрицы хотят с тобой провести время… А-Хао прав, ты вернулся, и спрос на твоё сопровождение у девиц возрос.       — Как жаль… неужели меня не могут сопровождать юноши?       Лонгуэй смиренно оглядел его лицо, добродушно рассмеялся.       — Вот уж не думал, что такой юноша, как вы, будете склоны к сему. У вас в семье много сестёр. Кажется, они вас сильно донимали?       — Вы видели мэймэй? С ней любой поседеет.       — А мне она кажется очаровательной.       — И вы туда же, шифу!       Теперь «Фу-у!» донеслось и от Синьлона, и от Цзяхао.       Испив слишком много рисовой водки, Синьлон, с трудом перебирая ноги, возвратился в свои покои. Дурная голова! Столько пить в первый же раз! Эти девицы так часто наполняли его чашу, что он и не замечал, что выпил вместо одной, кажется, сто одну. Сущая пытка. Но вместе с тем тело охватывала эйфория. Друзья еще остались в обеденном зале и слушали песни и танцы. Обещали к середине ночи театр кукол. Но Синьлон уже едва держал глаза откры… ты… ми…       На кровати сидел, читая книгу вверх дном, Хэ Синьлон. В смысле, он сам. Он сам… он сам… он…       — О, Нефритовый Император… такие шутки сведут с ума…       — Шутки ли? — спросил Синьлон-видение.       — А как иначе? Я выпил… всякое мерещится…       — Да? Глупый… глупый человек…       Стены комнаты стали истекать кровью от потолка, стекая на пол, захлёстывая его ступни. Острый железный запах наполнил ноздри и стал отрезвлять, а забившееся сердце, наоборот, охмелять ещё сильнее. Синьлон поскользнулся на крови и упал на колени, не способный встать. Синьлон-видение подошёл совсем близко — иль появился? — и он поднял голову, ухватываясь за подол его окровавленного халата. Волчьи уши прижались к груди, зубы оскалились. С потолка на лицо ему упала кровь. Синьлонвидениеволк поднёс когти-клыки к его шее-брюху-лицу.

Кап-кап-кап.

Кап

      Как жаль. Деревня прославилась трагедией на весь регион. Несколько учеников и одна ученица погибли в Ордене Северных Ветров после фееричного празднества о победе над волками.

Фатум.