Имя, которого не было

Линну, несмотря на его бывший дворянский статус, всякие светские мероприятия были совсем уж как-то чужды. Огромное скопление народа, вычурно и странно наряженные дамы по первой французской моде и обязательное улюлюканье рядом со всем императорским родом по очереди, кроме, к счастью, пары его внебрачных детей. Об их существовании знали при дворе, скрыть это было невозможно, но говорили о них неохотно. Кланяться на балах официальным наследникам и каким-то внебрачным отпрыскам — верх безумия, но каждый при дворе предпочитал хранить молчание. Тем более, сам император любил их до странного фанатизма, и этого хватало, чтобы долгие годы затыкать всем рты. И Линн любил тоже, лишь всего одного. Но вот снова — блеск свечей под потолком, шелест платьев, музыка, что лилась по залу, будто вино по хрустальным бокалам. Те, кто шептался за их спинами, теперь улыбались в упор, склонялись в реверансах, делали вид, будто рады встрече. Но в каждом взгляде всё равно таилось то самое молчаливое неприятие, которого не скроешь ни за какими поклонами. Линн привык. Вся его жизнь, с определённого момента, целиком и полностью выстраивалась на вранье. Линн привык, но с таких жутко завистливых и лицемерных взглядов даже ему становилось дурно смешно. Светские мероприятия он не любил, но поддельный табель о рангах, поддельная фамилия во всех документах и ненастоящее имя задорили его так, что, кажется, Линн сегодня будет победителем в конкурсе на лучшее исполнение кадрили, в которой он обычно достаточно плох. «Бал лжи и лицемерия» — так он решил назвать сегодняшний вечер, куда его послали лишь для того, чтобы найти наилучшее место, для установки одного из пары самодельных, но не им, взрывных устройств. Находиться в роли информатора было удобно — он не делал никакой грязной работы, лишь занимался своими рутинными делами и был чуточку внимательнее всех остальных. Наслаждаться дорогим шампанским и целовать руки дамам его «роль» ничуть не мешала, ну а встретиться со своим старым, добрым знакомым тем более. В одной руке — бокал, во второй — чужая рука с бархатной перчаткой. Губы скользят по ней ловко и быстро, оставляя несколько незаметных невесомых поцелуев. А на чужое лицо он даже не смотрит. Зачем? Они всё равно все в масках, кто-то с золотой бахромой, его партнёрша по танцам — с яркими красными перьями по бокам. Его пальцы скользят под манжеты бежевой перчатки, не особо вдумываясь в смысл он сыплет галантными комплиментами на французском, которые Линн успешно помнит ещё со школы. Он ловко скользит с ней сквозь толпу почти в самый центр зала. Свою роль сегодня нужно сыграть на все сто и Линн привык из кожи вон лезть лишь бы никто ничего не заподозрил. Он кружил почти идеально отточенный вальс так, будто ему это правда доставляло удовольствие. Галантно улыбался и делал заранее выученные комплименты нелепым, розовым платьям с рюшами. Всё шло по плану — слишком правильно и идеально выверено, но всё же где-то в глубине оставалось чувство, что настоящий вечер ещё не начался. Среди сотни одинаковых поклонов и улыбок он вдруг чувствует чужой взгляд. Пристальный, и, как ему кажется, до боли знакомый. Линн медлит на секунду дольше, чем следовало бы, а затем поднимает глаза. Перед ним белая копна волос, заплетённая в косу, строгий императорский мундир с эполетами; воротник, упирающийся прямо прямо в подбородок, орденская лента через грудь, и блеск звёзд на ней — слишком ослепительно, чтобы можно было не заметить. Кто угодно увидел бы, и всё же Линн — первый. Забавно… бал вроде маскарадный, все прячутся за золотыми и бархатными масками, а род Романовых всё равно бросается в глаза. Как ни скрывайся, а их узнаешь всегда, хоть и скрываться они явно не планировали. Он стоит рядом с императорской семьёй, но будто всегда на полшага в стороне. Ему отведено место чуть в поодаль: рядом, но не в центре, как напоминание, что он любимый сын и всё же не совсем законный, и совсем не наследник. Но высшее общество привыкло делать вид, что всё в порядке, привыкло кланяться ему также, как и его старшим братьям, законным наследникам, а потом язвительно шептать что-то в духе «И не стыдно ему здесь появляться?». И всё равно взгляды устремлены на него. Может, из-за слишком светлых волос, может, из-за гордой осанки, в которой узнаваемо отражалась царская кровь, а может, из-за сильно режущего слух акцент. Он танцует. Легко, безупречно, как человек, которого с детства учили этому искусству, но которому чуждо это всё. Он понимает его, и всё же каждый его шаг звучит для Линна как вызов, будто Фремине танцует не с иностранной принцессой, а с ним самим. И тогда до Линна доходит: он узнал его не только по золотой заколке, не по искусно смелому повороту плеча. Стоило тишине опуститься на зал, как в памяти всплыло знакомое имя — то самое, которое не смел произносить никто, кроме него. Сегодня приходится играть по правилам Светлейшего князя Юрьевского. Фремине на него больше не смотрит. Он отворачивается или специально, чтобы позлить, или из-за элемента в танце, но Линн всё равно воспринимает это на свой счёт. Он отворачивается следом: в мнимой надежде задеть его в ответ, оскорбить и показать, что он, вообще-то, не пустое здесь место. Каких-то десять минут назад именно Линн кружил в самом центре зала, и уступать своё место, хоть и великому государю, он не собирался. Фремине улавливает это напряжение краем глаза, хмыкает, вроде бы даже не ему, а принцессе напротив, всё же надеясь сквозь толпу уловить нечто похожее в ответ. Они никогда не были врагами. Ну и что, что отец Фремине приложил руку к тому, что Линн потерял всё? Ну и что, что Линн состоял в рядах местных заговорщиков против его отца? Ну и что с того, что императорский сын и революционер с поддельными документами вели уже как год личные переписки? Линн вдруг вспоминает их последнюю встречу — в его памяти она вспыхнула ярко, как огонёк свечи в темноте зала. Утренний туман, разливающийся по улочкам дремлющего Петербурга, когда на улице нет почти никого, только несколько разносчиков газет, сонных дворников и тихо смеющийся Фремине. Он смеялся не над ним, а над привычкой Линна слишком внимательно оглядываться по сторонам: будто тот выслеживал кого-то, кого и знать не мог. —Не полагаю, что я столь значим, чтобы ко меня выставляли стражу… -сказал Фремине, сдерживая лёгкую усмешку. —А меня за это потом упекут в тюрьму за преследование светлейшего князя? -с усмешкой, но более мрачной ответил Линн. —Не произноси сей титул, прошу тебя, -Фремине скользнул по собеседнику взглядом, полный упрёка. —Иначе как мне обращаться к тебе? По манере тех папенькиных детишек на моих представлениях? Что-то вроде «Фри-Фри»… или, может, «Ми-Ми»? —Не знаю, что из этого мне кажется менее ужасным… -скривился Фремине, не скрывая лёгкой раздражённой улыбки. В письме тем же вечером он напряжённо выводил буквы, стараясь не выдать дрожь пальцев:

«Как бы не прекратить писать тебе вовсе — ведь каждое письмо могут перехватить. Шифр? И всё же… Сегодня ты снова развязно осмеял меня за излишние опасения. Я смеюсь над твоей дерзкой ухмылкой тоже, хотя сам едва дышу, боясь, что кто-то читает через плечо. «Наши» или «ваши» — страшно от каждого шороха. Каждый взгляд твой, каждое движение — как знаки, по которым я могу читать тебя, хотя и должен я делать вид, будто тебя не замечаю. И всё же… всё же не могу каждый раз удержаться, чтобы не написать тебе».

В письме Линн позволил себе нечто большее, чем в разговоре: не шутку, не насмешку, а почти что признание — осторожное, скрытое, но полное напряжения и желания быть ближе, несмотря на все запреты и тайны, что окружали их. Он делает глубокий вдох, возвращаясь из мира шифров и писем в шумный, пьянящий зал. Его пальцы непроизвольно сжимают бокал чуть сильнее, чем нужно, и жидкость дрожит на краю. Сладковатое вино больше не чувствуется на языке, только терпкая горечь, о которую Линн обжигается в очередной раз, скрывая всё то, что творилась у него внутри. Толпа неизменно вращается вокруг, звенят бокалы, кто-то смеётся, а он стоит и чувствует себя мальчишкой на краю чужого праздника. Фремине танцует вместе с ними. Танцует так, будто каждое движение его плеча, каждый плавный поворот головы создан, чтобы мучить именно его. Он будто специально поднимает взгляд через зал, задерживается на миг и тут же отворачивается. Движение его рук — чужое для русских, лёгкое, французское, отточенное так, как будто он всё ещё в Версале, а не под сводами Зимнего дворца. В зале становится душно — Линн тянет узкий воротник рубашки в сторону и отставляет пустой бокал на свободный столик неподалёку. Собственные мысли пугали: о том, как это всё надоело, как неприятно зависть и ревность поглощала с головой в такие моменты. Неисполнимые грёзы то и дело забивали голову. О том, что Линн не прочь был бы вывести его сейчас из зала. Им нужно поговорить? Ещё как, и вовсе не языком собственных тел, хотя это лишним тоже не будет. За поворотом, он уверен, есть прекрасное уединённое место только для них двоих, где они могли бы… —Что вас тревожит? -слышится внезапно от его напарницы впервые за несколько вальсов подряд. Такие дурные мысли были опасными, и он от части даже благодарен ей за то, что она завела диалог. —Отнюдь, лишь немного душно в зале, -и Линн специально промакивает лоб от пота карманным платочком. —А сердце ваше кого ищет? Стесняетесь пригласить, быть может? -а сама кланяется в реверансе и тянет руку навстречу, лишь заслышав ноты начала новой композиции. Линн охватывает её ладонь чуть сильнее, чем нужно. —Пусть будет так. —Не хотите говорить? Много я о ком заю, вы только скажите! Или, может, взгляд на царскую особу у вас пал? —Это вас не касается, -устало отмахивается Линн, закручивая собеседницу в танце, —сами, верно, краснеете за веерами, пока мимо старшие Романовы проходят. —Никакой тактичности у нынешнего поколения мужчин, -возмущается она, но чужую руку не отпускает, раз взялась, то дотанцует. А Линну, будто, становится ещё хуже: он чувствует, как розовеют его щёки, как кожу под рубашкой раздирает жар от свеч, висящих на люстре под потолком, которые ярким пламенем отражались в зеркалах. В воздухе пахло воском и новыми масляными духами, о которых дамы вычитывали в газете. Вразрез с музыкой лились бесконечные разговоры и сплетни: про его величество, про уже третье покушение, про каждого из царских детей по очереди. Про то, что их всех вовсе не касалось. Фремине на горизонте не было, но за него успел обидится Линн. Пальцы в нетерпении скользнули по краю высокого цилиндра на голове; хотел было воскликнуть что-то резкое в ответ, как оркестр ударил по струнам и заиграл новый мотив — его ненавистная кадриль, непонятные фигуры и смена партнёров. Слава Богу. Дама, чьи речи он так и не удостоил вниманием, порядком наскучила. Жених из него был, конечно, такой себе. Именитый дворянский род — это хорошо, но не тогда, когда от этого рода остаётся лишь одно название, даже без собственного имения за плечами. Да что там имение, Линн уже как несколько лет ютился в маленькой комнате где-то на чердаке в одной из Питерских квартир, куда едва-ли помещалась кровать и вешалка для его пальто. Какова цель и дальнейший исход этого бала? Чтобы выполнить поручение? Подслушать планы царя? Изначально — да, но в конце концов немного расслабиться, дать волю эмоциям и… Сердце почти что ломит на части от того, как взгляд цепляется за кого угодно, кроме него. Уши не улавливают ничего, кроме пьянящей мелодии скрипки в углу комнаты; пряди, ранее старательно уложенные пудрой, потихоньку выбивались, а глаза все искали, искали. Пытаясь зацепиться взглядом в этой безумной куче танцующих тел за того самого, пока партнерши менялись одни за другой, делая полный круг по залу. Влажные пряди липнут ко лбу, Линн, не выдерживая, расстёгивает первую пуговицу рубашки, а перед глазами — внезапно он. Пролетает мимо, будто сокол, а Линн, с чужой рукой в своей внезапно тормозит. —Куда вы так пристально смотрите, сударь? -раздаётся рядом лёгкий смешок. Он едва замечает незнакомку, продолжая следить за тем, чтобы взгляд не упустил его. —Тот месье… -вырывается у Линна. —Тот месье? -повторяет дама, приподняв бровь. —Что с ним? —Вы… вы его знаете? -голос почти срывается, и Линн впервые поворачивает к ней лицом. —Ах, ну как же не знать, -кокетливо тянет она, улыбаясь. —Mon cher Minet. Воздух мгновенно становится горьким, Линн будто давится им. —Простите?.. —Ольга Александровна, -дама склоняет голову чуть ниже, чем того требуют правила и тянет руку чуть ближе к чужим губам. —Его сестра. Глаза Линна расширяются так, будто на миг музыка в зале оборвалась. Для него она и правда обрывается: он нарушает танцевальный строй, останавливается и склоняет голову ей в ответ. Губы осторожно касаются чужой перчатки, вторая рука княгини удерживает Линна от того, чтобы опуститься на колено. —Да полно, -смеётся она легко, заметив его ошарашенный вид, но всё же приняв некоторые знаки внимания. —Я одна из немногих, кто действительно близка к нему. Остальные ведь и понятия не имеют… о вас обоих. Линн хочет что-то спросить — язык уже почти подбирает нужные слова, но оркестр внезапно ударяет по струнам громче, и зал захлёстывает быстрый, резкий поворот новой мелодии. —Ах! -Ольга Александровна смеётся, отступая на шаг и подхватывая его за руку с лёгкостью, будто сама музыка вынуждает её двигаться. —Простите, сударь, похоже, нас снова меняют… Она в ту же секунду исчезает в вихре новых кавалеров и дам, а её слова остаются висеть в воздухе, точно перезвон хрупкого фарфора. Линн остаётся на месте, в груди всё клокочет. Он услышал ровно столько, сколько хотел — и всё же слишком мало. Линн едва успевал держать равновесие от звенящего галопа: партнёрши скакали рядом, платья поднимались на прыжках, вееры в руках дам хлопали, словно маленькие крылья. Он сделал быстрый поклон, лишь бы не отставать и не выбиваться из толпы, ухватил руку первой из дам и в следующий миг уже мчался навстречу другой, раз за разом теряя и снова находя ритм. Лица мелькали, как вспышки: смех, шелест тканей, блеск орденов, звуки бокалов. Прыжок, ещё один — и Линн ловил взгляд, мелькающий сквозь вихрь: Фремине. Сердце подскакивало сильнее каждого удара музыки. В этой суматохе все линии и порядки казались ему лишь фоном. Ряды сходились и расходились, пары сталкивались, спотыкались и падали от пышных юбок, путающихся в ногах, а Линн замечал лишь одно — белую косу, блестящую заколку и пронзительный взгляд, который цеплял, обжигал и притягивал одновременно. И вдруг, в момент, когда пары пересеклись в центре, он ощутил лёгкое касание кончиками пальцев, случайное, почти невесомое и тело среагировало мгновенно. Фремине. Это Фремине. Искра пронеслась по коже, короткая, но горящая. Мгновение — и партнёры разошлись, а это прикосновение всё ещё прожигало насквозь. Фремине внезапно оборачивается. Его взгляд — обжигающий, цепкий, ловит Линна, словно тот искал его всё это время. Маска уже не спасает: Линн пойман, узнан, разоблачён и этого достаточно, чтобы дыхание сбилось ещё сильнее. Музыка ускоряется, галоп становится бешеным. Партнёры то спотыкаются, то резко разлетаются по залу, но Линн всё равно удерживает Фремине взглядом сквозь море белых и ярких платьев. Их руки случайно сталкиваются — и этот контакт пронзает сильнее, чем любой их до этого. Фремине исчезает на миг в толпе, растворяясь в вихре танцующих, но снова появляется рядом: плечо, локоть, пальцы, едва соприкасаются с Линном. Ещё один прыжок — и пальцы на чужой рубашке сжимаются крепче, словно в этом коротком захвате спрятано вся та их недосказанность. Ногти Фремине царапают тонкую ткань манжет рубашки — оставляя след, доказательство того, что это всё по-настоящему. Линн хочет притянуть его к себе, спрятать прядь волос за ухом, но вместо этого снова стоит на месте, сосредоточенный, позволяя растущему напряжению разливаться по коже. Сквозь музыку он чувствует чей-то взгляд: генерал напротив прожигает его насквозь, будто говоря одними только глазами, что он попался. Но Фремине делает шаг навстречу — словно удар, словно спасение для Линна. Он поворачивается к нему так резко, что прядь волос с его косы выбивается из неё, и в его уверенной улыбке сквозит вызов. —Вы позволите? –слова звучат почти буднично, будто они снова гуляют по саду в обычный, немного прохладный вечер. Но сегодня от них сквозит то, чего никто, кроме Линна, не в силах уловить. Он не сразу понимает, что обращаются именно к нему. Сомнений не остаётся лишь тогда, когда до его локтя снова невесомо касаются подушечками пальцев. Он кивает неосознанно, тянет руку сквозь толпу к нему, лишь бы его не затащили в новый круг танца и идёт, словно ведомый, на один только голос. Они движутся меж рядов бесконечных колонн, меж поваленных от танцев стульев с дорогой обшивкой, аккуратно обходя осколки на полу, что ранее были бокалами. Фремине ведёт их в сторону боковых дверей и Линн не смеет ему перечить. Также не смеет, или просто пока не рискует спросить его о чём-то, или сказать банальное «Добрый вечер». С открытого балкона, куда так удачно были распахнуты двери, приятно тянуло уже ночной прохладой. Тёплый ветер то и дело играючи поднимал расшнурованные тюли, можно наконец-то было вздохнуть. —Не думал узреть вас здесь, -первым нарушил тишину Линн, прижимая пальцами ворот, всё ещё распахнутый после танца. Он первый развязывает атласные ленты на затылке — маска без всяких сожалений летит на пол и Линн устало трёт переносицу после неё. Фремине чуть усмехнулся, опершись плечом о колонну, и позволил себе на миг прикрыть глаза от подступившего сквозняка. Он будто к снятию маски пока не готов. Это всего условность, и Линн с покорностью её принимает, не в праве торопить. —Право, то были бы скорее мои слова те… Вам -говорит они подступает чуть ближе. —Для меня подобные увеселения — сродни обязанности, -говорит так, будто за всё время их переписок Линн не выучил это всё наизусть, —хоть и душа моя не находит в них никакой отрады. Линн хотел было ответить, но замялся — слова будто слипались на языке. Это не плохо: рядом с ним было хорошо и так, немного помолчать как минимум от усталости никогда не бывало лишним. Но и не хорошо тоже, просто в моменте все заранее подобранные слова ежесекундно испарились из головы. Линн наконец позволяет себе ступить ближе. Он позволяет коснуться его головы, развязать тугой узел на ней, излишне осторожно снимая маску. Он разрешает себе впервые рассмотреть Фремине так близко: пудра, чуть смытая потом, блеск кожи на висках, та самая непослушная прядь, сбившаяся с причёски. —Не по сердцу вам блистать в роскошных титулах и почивать в довольствии? -наконец выдохнул он, протягивая руку к чужим волосам. Наконец чужая, раздражающая прядь оказывается у Фремине за ухом. Фремине, прильнувший к чужой ладони, внезапно распахивает глаза. Их взгляды встречаются — и весь мир, волновавший их прежде, внезапно оказывается за пределами стен одного из коридоров Зимнего дворца. —Не по сердцу носить чужое имя, вы ведь прекрасно понимаете? Для «своих» моё имя — непозволительная роскошь, для «чужих» же — необычайная дерзость. И всё же… я обрёл его там, где менее всего ожидал, -он в моменте оказывается ближе. Его рука, выуженная из кармана царского мундира, накрывает чужую руку, подхватывая её в воздухе. Между ними барьер из двух перчаток, но внутри Линн всё равно что-то болезненно вздрагивает, и он делает шаг навстречу. —А вы? -внезапно спросил Фремине. —«Линн» — ведь не ваше истинное имя. Что же сокрыто за ним? Ненадолго в воздухе повисла пауза, в которую вклинился лёгкий сквозняк: он взвизгнул под проёмом двери в одну из комнат, взъерошил чужие волосы и вновь шевельнул тюль. Делать вид, будто они познакомились только что нравилось, кажется, обоим. Обсуждать более открыто то, что ранее они скрывали за шифрами, было интимнее некуда, и несмотря на колотящееся внутри сердце от очередной подступившей тревоги о том, как мало у них времени, Линн наслаждался каждой сказанной им буквой. С пьяняще-французским акцентом, которым он заслушивался почти ежедневно, пока вдалеке их перебивали звуки продолжающегося бала. Вопрос застаёт Линна врасплох. Он сжимает пальцы одной руки на подоконнике так, что становится почти больно. —Вы и представить себе не можете, -он чуть склонил голову, —с какою неприязнью я ношу имя, данное мне при рождении. Это клеймо, которого протестует всё моё естество. Фремине слушал внимательно, ни разу не отводя взгляда. —Потому «Линн». Линия, черта. Я сам и начертил её. «Отделил себя от них», -он говорил быстро, словно стреляя из пистолета. Так, будто он старался отгородить себя даже от него, от своего милого Фремине. В голосе звучит доселе неизвестная острота, и в нём же звучит какая-то странная свобода. Фремине ничуть не противится: только понимающе и мягко улыбается ему в ответ. —Стало быть, мы оба чужие среди своих, господин Линн. Или, быть может, свои среди чужих? Линн вскинул взгляд. В этот миг ему захотелось сжать его руки ещё сильнее, просто чтобы убедиться, что он рядом, что не исчезнет в этом странном водовороте лицемерных и лживых людей. Но он лишь едва заметно подался ближе, так, чтобы их плечи почти соприкоснулись. Он даже не заметил того, как они оба оказались на одном тесном узком подоконнике. Плечом к плечу, коленка к коленке, с переплетёнными меж собой пальцами. —Радуюсь, что среди всего этого лицемерия мне довелось найти тебя, -и Линна в одночасье передёргивает: или из-за подступившей к нему прохлады, или из-за резкого перехода на «ты». —Прошу, идём, я покажу место, где никто не станет нам мешать, -Фремине шепчет до того сладко, что Линн вздрагивает и покрывается мурашками. Шёпот в самое ухо, задевая случайно шею — запрещённый приём, но ему разрешено сегодня всё. И тогда Фремине поднимается первым — легко, будто исход сегодняшнего вечера был предрешён заранее. Его пальцы разжимают чужую руку ненадолго — почти сразу он перемещает их на рукав чужого фрака. Линн по привычке осторожничает: оглядывается по сторонам, смотрит в окно и пытается отстраниться, но Фремине даёт чётко понять свои намерения. Он качает головой. «Нет» — и этим сказано всё. Он тянет его за рукав особенно нетерпеливо, Линн напрягается, но послушно шагает за ним вверх по лестнице: через длинные расписные коридоры, бесконечные повороты и анфилады. Один только Фремине знал куда идти. В какой момент нужно повернуть, чтобы миновать караулящую охрану, через какую дверь нужно пройти, чтобы оказаться там, где виолончели с бала обретали слишком фоновый и незначительный звук, чтобы продолжать беспокоится. Где и за каким поворотом находится самая дальняя комната для отдыха и как можно закрыть её замок без ключа и создать себе идеальное алиби для того, чтобы царь не рыскал в его поисках. Щелчок небольшой ручки с позолотой, хлопок, Линн прижат к двери будто преступник на допросе. Его губы опаляет горячее дыхание Фремине, и никто из них не осмеливается нарушить тишину. Воздух в комнате почти такой же тяжелый, как и в бальной зале: пыльный, древесный от стоящих на комоде шахмат и бумажно-терпкий от разбросанных на столе игральных карт. Фремине неторопливо стягивает с рук белые перчатки, одну за другой, бросает их вдаль в надежде попасть на край стола, а затем тянется к Линну, обхватывая обеими руками воротник его расстёгнутого фрака и притягивая ближе для поцелуя. —Это так, значит, у вас проходит коронация? -тихо вставляет Линн, а великий князь напротив лишь обиженно скалится в его сторону. Линн заглаживает это почти сразу: целует его быстро, невесомо в уголок губ, от чего Фремине весь вздрагивает, будто вмиг становясь наэлектризованным. —На удачу, стало быть, надлежит целовать обедневшего дворянина? -всё не унимается он, а Фремине, от обиды, передумывает нежиться и обидчиво отстраняется. Линн же всё ещё находил забавным само существование этой встречи: что они, вопреки всему, познакомились, что переписывались больше года вымышленными шифрами, выводили буквы молоком и лимонным соком, передавали записки приручёнными голубями… И теперь, наконец, Линн коснулся того, о чём грезил целый год. Он хватает Фремине за расшитый золотыми нитями ворот мундира, в спешке, почти вслепую, подаётся вперёд и соединяет их губы. Горячее дыхание смешивается, сбивая с ритма, и Фремине раскрывает губы навстречу неуверенно, будто ступая по льду: путается в собственных ногах, не знает, куда деть руки, пока сердце колотится так громко, что кажется — сейчас его услышит весь дворец. Подобный спектр эмоций он испытывал лишь при выезде из резиденции в Париже и при вручении ему титула князя, правда любимый человек и его мягкие губы, накрывающие собственные, в тех уравнениях явно отсутствовали. —Постой… умоляю, дай вздохнуть, -Фремине отстраняется первым, пытаясь, безрезультатно, восстановить ровное дыхание и не подать виду, что что-то не так. Губы его всё ещё горели от чужих прикосновений, щёки — то ли от стыда, то ли из-за душной комнаты, лишённой даже малейшего порыва ветра из-за запертых окон. Линн, замечая это, лишь усмехается уголками губ, пока собственный взгляд скользит по золотым пуговицам чужого мундира. —Снова твои фокусы дешёвые? -замечает Фремине следом, уже более насмешливо и совсем не раздражённо. Пальцы Линна играючи проходят по пуговицам, цепляя одну за другой, и три петли уже уступают без всякого сопротивления. —Дешёвые? Всего месяц назад ты заглядывался на них, будто дитя малое, -возражает Линн и ведёт руками от парадного пояса до самой шеи, проходясь по ней губами. —Да стой же! —Выходит, ты и впрямь ни разу не удостаивал кого-либо поцелуем? -Линн почти перебивает, даже не думая останавливаться. Пряжку пояса он расстёгивает быстро, даже не думая, и она со звоном ударяется о паркет. —Светлейшим князям… не положено подобным развлекаться, -отвечает Фремине со всей серьезностью, не улавливая в голосе собеседника ни сарказма, ни шутки, даже не замечая, как подрагивает собственный голос. —Будто ты не знаешь. Он прячет раскрасневшееся лицо в плече Линна, вдыхая с его молочной рубашки тонкий аромат масляных духов с розой и воск, до сих пор державший его волосы. Фремине задевает руками его отросшую чёлку, уложенную набок: случайно или нет он не расскажет, пока Линн льнёт к его руке словно кот. Фремине наконец льнёт ближе, вновь сокращая расстояние между ними. Чужие руки, уже как пару минут обвивавшие его талию, только подтолкнули к этому, и он осторожно проводит большим пальцем по чужой щеке, собирая с неё остатки скатавшихся от пота пудры и румян. Плевать, так Линн выглядел ещё живее и красивее и на этот раз Фремине тянется первым. Он не целует. Только дышит ему в губы и прикрывая глаза, ведёт рукой по плечу. Стучит по нему, мол, «Сними с себя это всё», и Линн послушно стягивает с плеч шерстяной фрак, откидывая его на пол. Наконец он стягивает с рук белые перчатки, откладывает их на комод и тянется к рукам Фремине. Внезапное тепло чужих пальцев отзывается по телу новым электрическим разрядом; Фремине подаёт руку вперёд, соприкасаясь с чужой. Он словно пересчитывает пальцы Линна, а Линн, будто играет на рояле. Стоять становилось в тягость; пальцы переплетаются как раз вовремя для того, чтобы вместе двинуться в сторону софы, стоящей посередине комнаты. Кто кого ведёт не ясно — Фремине двигается первый, тянет Линна за собой, а тот осторожно направляет его так, чтобы он сел именно по центру, а Линн, меж его ног, наклонился к нему за новым поцелуем. Новый поцелуй становится более нетерпеливым, будто они оба боятся упустить мгновение; Линн уверенно ведёт общий ритм, мягко направляя и прижимая к себе. Его руки скользят вдоль плеч Фремине, играют с изгибом шеи, осторожно касаются висков, и каждый жест словно шепчет: «Я здесь». Фремине прижимается к Линну с новой силой, почти ложась, а он удерживает Фремине на плаву словно якорь, словно единственный спасательный буёк в огромном океане их чувств. Мир вокруг растворяется: остаётся лишь звук падающего с груди ордена, который задевает Линн и тихий шорох софы. Мерцание почти догоревших свечей под потолком становится почти что фоном — им это только на руку, лишь бы никто не понял, где они, лишь бы никто не понял, что они вдвоём. —Ты пьян, Линн, -внезапно шепчет Фремине, с каждой секундой Линн к нему всё ближе и ближе. —Конечно, на бал ведь приходят не о погоде разговаривать, Ми-Ми, -Линн наконец отстёгивает аксельбант с одной из пуговиц, оттягивает его в сторону и хватается за ленту. Она не поддается, и он не решается тянуть её дальше: Фремине с ней ещё предстоит появиться на публике. —Ты пьян, -повторяет он, или в мнимой попытке привести Линна в чувства или просто констатируя факт. —Из-за тебя, -мямлит Линн ему в шею, пытаясь наконец дорваться чуть ниже. Почти все пуговицы были расстёгнуты, но он уверен — это ещё не всё, о чём он раздражённо жалуется Фремине. —Нарядили, будто капуста, ещё и погоны эти мешают, -Фремине лишь тихо смеётся в ответ, чуть приподнимаясь и принимая положение полусидя. —Эполеты, -отрезает он, посмеиваясь, спокойно и нежно. Фремине всего одним пальцем приподнимает красовавшийся на плече эполет, щёлкает шпильками под ним и подвязанная, красная атласная лента, легко спадает на плечо, следом, с тихим звоном — на пол. —Всего четыре бокала шампанского, -шепчет Линн снова, оправдываясь, наконец распахивая мундир. Под ним — накрахмаленная донельзя рубашка, пуговицы которой щёлкают всё также ловко и быстро под весом чужих пальцев. —Вина, быть может? -тихо вставляет Фремине, опуская обе руки на его плечи. —Что наливают, то и пил. Что государь выделил из бюджета, тем и напился, -Фремине с содроганием вдыхает, стоит только чужим губам пройтись по его шее. —Сними с меня его, Линн, -будто маленький, будто больше не в силах сдерживать себя. Жар внутри раздирает кожу, сердце колотится в висках, нетерпеливо распирает низ живота, заставляя колени дрожать. Линн понимает: медлить и тянуть больше нельзя, и он обеими руками стаскивает с него тяжёлый мундир. Его было принято повесить на резную спинку софы, и пока Линн заботливо укладывал ткань, Фремине упорно пытался стащить с ног лакированные туфли. Линн его отвлекает, к чёрту — и льнёт к его тёплым губам снова, чуть наваливаясь сверху. Места на одной узкой софе им двоим ужасно мало, Линн всё равно пользуется возможностью и подпирает чужой пах, скрытый за ещё двумя слоями ткани коленкой. Голос Фремине, раздаётся в полупустой комнате почти эхом: непозволительно громко, Линн мягко, но твёрдо затыкает его рот своей ладонью. —Не желаю, чтобы твой отец выстрелил мне в лоб, -тянет Линн, одной рукой тяжело, но усердно расстегивая на чужих брюках несколько пуговиц и застёжек. Фремине помогает не сильно: туфли с его ног наконец падают, каблук ударяется о паркет и Линн, в ответ на это, только раздражённо шикает. Не на Фремине, совсем нет, скорее тому, что им так упорно приходится скрываться. Линн чуть отстраняется, чтобы посмотреть на него, и его взгляд цепляется за каждый изгиб тела Фремине, за каждый его вздох и трепетное дрожание под ним. Он осторожно скользит руками по линии бедер, позволяя пальцам ощутить тепло чужого тела под тонкой тканью. Фремине тихо вздрагивает, закрывая глаза, пока Линн поддевает пояс тёмно-синих брюк, одним движением стаскивая их до колен. Этого хватает, дальше, как подумалось тогда Линну, можно не продолжать. Им хватит, ему хватит и этого, чтобы насладиться компанией друг друга. Остаётся лишь нижнее бельё, слишком лишнее. Он расстёгивает оставшиеся пуговицы, развязывает узел, последний, тот, который до сих пор удерживал их на плаву. Бельё он стягивает не сразу, касается всех запретных ранее мест Фремине через тонкую, хлопковую ткань, а после тянется за поцелуем. Кому он нужен был больше оба не знают: Линну точно стоило бы немного заземлиться, а Фремине успокоиться и довериться. И он решает действительно многое. Линн, после него, опаляет бледную кожу напротив дыханием, ловит появившиеся на ней мурашки губами и скользит ниже, пока руки ломали очередные барьеры. Хлопковая, просвечивающая ткань на бёдрах не спасала. Линн был повсюду: целовал ключицы, плечи с еле заметными веснушками, оголённую грудь прямо под сердцем только для того, что поймать губами каждый новый удар. Он залезает рукой под бельё — Фремине вдыхает слишком громко, Линн соприкасается губами, но не целует. Шепчет тягуче медленно «Тише», пока рука оглаживает бедро. Не с первого раза, чтоб не напугать, пальцы проходятся по всей длине чужого члена — будто он игрался, ничего серьёзного. Фремине дрожит от впервые испытанного ощущения — лёгкого, но полного эмоций, будто он задел каждый его нерв. Всё вокруг исчезает: остаётся только их дыхание, лёгкое касание пальцев, мягкое тепло и та почти запретная близость, которую можно делить лишь в этом маленьком, укромном уголке дворца. Фремине почти растекался на софе, плечи он уложил на подлокотниках, тело казалось мягким и податливым. Линн, едва удерживая равновесие, опёрся коленом на край софы, другой — на пол, слегка наклонившись вперёд, чтобы быть ближе. Одна из рук скользила по тёплой коже, заходя пальцами под рубашку и обводя ими чужие соски. Он внимал каждому вздоху Фремине, особенно тому, который тихо упал с его губ, стоило большим пальцем проехаться по его головке. Он сжал колени; Линн раздвинул их обратно. Они ещё не закончили, и он наконец стягивает бельё до колен. Брюки, которые он ранее оставил там уже успели сползти на пол, мундир, осторожно повешенный на спинку — тоже. Какая теперь до него разница, если голова была заполнена совсем другим. Линн двигает рукой не спеша, будто до сих пор прощупывает границы того, что ему позволено. Фремине вздрагивает на каждое его прикосновение, почему-то от этого хочется его приласкать и успокоить, заверить, что всё будет хорошо. Он успокаивает поцелуем чуть выше пупка: именно тогда, когда рука двигается по члену чуть быстрее, чем до этого. Фремине сам двигался навстречу кольцу его пальцев, затуманенный разум жадно искал большего, и Линн не противился — сжимал ладонь крепче, снова и снова, пока Фремине не застонал глухо, пока не забарабанил пальцами по его руке, будто пытаясь что-то сказать. Большой палец снова скользнул по головке, губы прошлись по кадыку, вернулись вниз — грудь, живот, пах. Рука Фремине, запутавшаяся в волосах Линна, резко дёрнулась, остановив его. Взгляд — до жути смущённый, почти растерянный, губы приоткрыты, будто он не знает, что именно сказать. Несколько секунд он только шумно дышал, щеки горели жаром, и наконец он выдавил: —Погоди… я… не могу… -он запнулся, отвернув лицо в сторону, только почуяв прожигающий взгляд Линна на себе —…иначе я сразу… Слов не хватало. Всё остальное за него говорили тело и дрожь под пальцами. Линн приподнялся, скользнув рукой по его щеке, заставляя повернуть лицо обратно. —Так быстро… -мямлит он в полу немом намёке, совсем без упрёка, лишь с некоторой толикой интереса. —Боишься? -шепчет он возвращаясь, и покрывая еле осязаемыми поцелуями его бедро, легко, без нажима, будто дразня. Фремине закрыл глаза, снова прячась, только теперь в изгибе собственного локтя, и стыдливо покачал головой. —Боюсь быть неидеальным для тебя, -а Линн, с каждый поцелуем, подбирается всё ближе и ближе, пока Фремине путает его волосы ещё сильнее. —Не глупи, ты уже идеален для меня, -его признание звучит для Фремине почти как молитва. Никогда ещё они так открыто не обсуждали свои отношения, никогда не говорили вслух чего-то настолько смущающего и не делали ничего… такого. Фремине отвлекается и зря: всего на секунду убирает руку с лица, поднимает голову чисто из любопытства и с громким, обрушающимся как снег на голову стоном падает обратно на подушки. Линн проводит языком пока только пробуя, наращивая темп и узнавая, можно ли ему такое делать. Но Фремине оттаскивает Линна за волосы, смотрит на него взглядом, мол, «Ты что вообще творишь?!», а Линн улыбается нахально во все свои тридцать два даже не думая останавливаться. —Потише, ладно? —Да как тут вообще… -голос Фремине перерезало новое движение языка. И ещё, и ещё, и ещё. Линн будто обезумел, вцепившись пальцами в его бёдра и удерживая так, чтобы он не смог ни увернуться, ни закрыться. И чем сильнее Фремине пытался зарыться лицом в подушки, тем настойчивее становились его движения. Он больше не смущается никого и ничего в этом мире, его язык скользил по чужому члену с какой-то отчаянной жадностью. Линн подобрал совершенно идеальный темп, помогая себе рукой, но замедляясь именно тогда, когда Фремине уже готов был сорваться. Каждый раз это выбивало из него новые, сдавленные стоны, а тело отзывалось так резко, что казалось — подкидывало его на месте. Он вскидывал бёдра, готовясь кончить, но Линн будто нарочно не позволял этого, то ли мучая, то ли прося подождать его самого. И когда руки и язык вдруг исчезали становилось мучительно пусто. Так пусто, что у Фремине сердце сжималось от страха: ему и правда было страшно — страшно, что после этого он уже не сможет без Линна, что зависимость поселится в нём навсегда. Но пока этого не случилось, он приподнялся на локтях, вглядываясь размытым, затуманенным взглядом в того, кто отнял у него дыхание. На полу — Линн, чуть всклокоченный, с опущенными ресницами и поясом собственных брюк в руках. Пальцы нервно теребили пуговицы, как будто в них было заключено всё его нетерпение. —Давай помогу… —Лежи, -рявкнул он, и голос его прозвучал глухо и резко. Без злости — но с такой напряжённостью, что Фремине сразу понял: спорить бессмысленно. Сегодня Линн делает всё сам. Сегодня он показывает Фремине, как надо, показывает то, чего они лишали себя всё это время, и то, чем, Линн надеялся, теперь будут жить. Одна из пуговиц с треском отлетела в сторону и звонко ударилась о лакированный каблук туфель, брошенных Фремине на пол. Линн запустил руку под собственное бельё, прикусил губу так, что на ней выступила алая точка, и застонал — низко, едва сдержанно, словно изнывая от того, до чего слишком долго не мог дотронуться. Фремине смотрел на него, заворожённый, на своего дорогого, красивого, милого Линна, что сидел перед ним красный, будто от жара, и такой невыносимо близкий. —Ах, mon cher Lyney, -выстанывает он сквозь зубы, стоило только его руки вновь коснуться члена. Их движения сплелись почти в унисон, и в этой слаженности было что-то большее, чем похоть: что-то до странности нежное, и до одури запретное и всё же только их. Каждый неловкий, чуть неумелый толчок бедер Фремине находил отклик в ладони Линна, каждый выдох и дрожь встречались с его дыханием. Линн двигал рукой уверенно, но так, словно слушал не только тело, а и сам ритм его сердца. Фремине пытался подстраиваться, вцеплялся в софу, сжимая её так, будто от этого зависела его жизнь, и всё равно чувствовал — это Линн ведёт его. Язык скользил вместе с ладонью, и всё происходящее превращалось в странный, обжигающий танец: резкий вдох — мягкий нажим, выдох — ускорение. Даже вздохи Фремине, больше походившие на еле сдерживаемые стоны, шли в такт движениям, и Линн ловил каждый, будто подыгрывая ему, не губами, а просто отвечая на них своими же. Это уже не было простой жадностью — это была вымученная близость, будто они годами искали именно это. Фремине перестаёт понимать, где его дыхание, а где дыхание Линна, где собственные движения, а где его ладонь. Всё переплеталось в единый ритм — горячий, сбивчивый, не дающий ни единой секунды на передышку. Каждый раз, когда напряжение доходило до предела, Линн вновь и вновь, будто нарочно, сбавлял темп, мучительно дразня его, и Фремине готов был закричать от этой пытки. Но потом Линн внезапно берёт глубже — жадно, решительно, будто желая показать, что всё это время лишь играл с ним. И у Фремине окончательно срывает голову: он хватается за спинку софы, ногти впиваются в дерево, из груди вырывается глухой, сдавленный стон. Тело дрожит, выгибается, он уже не способен сдерживаться. —Линн… пожалуйста… -это звучит почти жалобой, последней мольбой, и Линн отвечает на неё так, как умеет: движется быстрее, сжимает его бедра сильнее, доводит до края. Фремине теряет контроль — с хриплым вскриком он отдаётся в его губы и руки, каждый нерв вспыхивает, словно его прожигает током. Но Линн не останавливается: сжимая себя ладонью, он доводит и себя до разрядки почти в тот же миг. Его тело накрывает волной жара, дыхание сбивается в прерывистые рывки, и он опускается лбом на бедро Фремине, тяжело выдыхая. И только через несколько мгновений оба приходят в себя и взгляд падает на бардак вокруг себя. Линн, всё ещё дрожа, выуживает из внутреннего кармана спущенных на пол брюк смятый носовой платок и поспешно вытирает сначала губы и щёку, потом ладонь и кожу чужих бёдер, морщась от неуклюжести. Фремине же, краснея до кончиков ушей, тянется к ближайшему куску ткани — то ли к рукаву своей рубашки, то ли к обрывку скатерти, оставшемуся на столе, — лишь бы стереть липкие следы. Получается до жути неловко, поспешно, будто их поймали с поличным, и они пытаются замести следы. Лежать в спокойствии дальше не удавалось: софа слишком мала для них двоих, и едва дыхание стало хоть немного ровнее, пришлось шевелиться. Они отстранялись друг от друга нехотя, горячие отпечатки чужих рук на коже почти что горели, желали повтора. Но не сейчас, сейчас они больше не могут, не позволено. Но пару минут лёгкой передышки они себе разрешают; сплетают снова руки и обмениваются поцелуями — кто куда попадёт, совсем не важно. Одежду собирали не спеша, словно оттягивая момент окончательного возвращения в реальность. Линн, всё ещё растерянный, никак не мог совладать с пуговицами на своей рубашке: пальцы дрожали, и каждая застёжка словно упрямо сопротивлялась. Фремине, не говоря ни слова, потянулся к нему, стоило лишь завидеть, как Линн ошибается петелькой и застёгивает пуговицу выше, чем надо. Фремине над ним смеётся, будто у него был особой дар приходить в себя намного быстрее, чем все остальные и этим он умело пользовался. Его движения были чуть увереннее Линна, и в этом была какая-то странная забота, почти домашняя. В ответ Линн поправляет на нём ордена, заботливо протягивает туфли, и заправляет ворот рубашки под мундир, приглаживая узоры на нём пальцами. Фремине приглаживает волосы рукой, тщетно стараясь вернуть себе видимость холодного достоинства, но всё равно выглядел растрёпанным — и в этом было что-то бесконечно трогательное, как показалось тогда Линну. Ноги держали их плохо, в коленях ещё чувствовалась слабость, и каждый новый жест выходил медленным, выверенным, как у людей, которые учатся жить заново. Слов они не произносили. Взгляды — вот и всё, что им было нужно. Благодарные самой вселенной, чуть смущённые, но наполненные каким-то новым, хрупким доверием. В этих взглядах было нечто больше, чем можно было бы сказать: признание, обещание и тихая радость от того, что они были вместе здесь и сейчас. Они вновь оказываются рядом, полуодетые, устало осев на софу. Тишина комнаты неприятно звенела в ушах, голова гудела от мыслей. Мир за дверями снова начал появляться, хоть он и казался далеким и неважным. Фремине медленно поднял взгляд на стену, оглядывая недовольно на часы — час ночи и двенадцать минут, бал совсем скоро доиграет свой заключительный аккорд. —Уже почти, -произнёс он тихо, шёпотом, еле дыша, а рука сама скользнула навстречу ему, в мнимой попытке сохранить хоть толику того тепла, которого Фремине в моменте лишился и в котором так нуждался. Линн не ответил. Его взгляд скользнул по лицу Фремине, по слегка влажным ресницам, по дрожащим пальцам, перебирающим атласную ленту. Он не хотел отпускать его обратно в этот мир, не хотел снова превращать всё в паузу, которую придётся ждать неизвестно сколько. И тогда с первого этажа раздался глухой, оглушительный грохот. Пол вздрогнул под ногами, стекла слегка задребезжали, стены комнаты слабо содрогнулись. В ту же секунду за окнами поднялась в темноту стая испуганных птиц. Что-то взорвалось в районе столовой, и в груди Фремине заклокотала паника, разрастающаяся там всё больше и больше с каждой секундой. Взрывная волна ощутилась в каждом углу маленькой комнаты, в каждом углу длинный дворцовых коридоров, ломая привычный ритм, разрывая невидимую границу между безопасным пространством их небольшого дворцового убежища и непредсказуемым, чужим миром.