Равновесие Пустоты

Свет, пробивавшийся сквозь пролом в стене, был не солнечным, а сплошным, серым и безразличным. Он не освещал, а лишь подчёркивал убогость подвала. Спамтон лежал на боку, прижавшись лбом к холодному бетону. Ночь закончилась, но её тяжёлый, свинцовый след остался в каждой клетке тела, удушая. Он не спал. Он существовал в промежутке между приступами кашля. Каждый раз, когда грубые спазмы сотрясали его грудную клетку, в висках стучало так, будто мозг пытался выбиться наружу, а его кулак, которым он прикрывал рот, был орашëн небольшими капельками крови. Боль в лёгких стала постоянной, тупой и ноющей, как заноза, вогнанная глубоко внутрь. Спамтон попытался встать. Мир поплыл, закружился и он рухнул обратно, ударившись плечом о стену. Слабость была невыносимой. Его тело, когда-то такое ловкое и податливое в жестах продавца, стало чужим, непослушным мешком с костями и болью. «Где спать?» — этот вопрос из вчерашнего вечера сменился другим, более примитивным: «Как дожить до вечера?» Он провёл ладонью по лицу, чувствуя щетину и липкий пот. Потом его взгляд упал на рассыпанные по полу сигареты. Инстинктивно он потянулся к одной, но рука дрогнула, остановившись на пол пути. Даже эта мысль теперь казалась ему чудовищным предательством собственного тела. Он отшвырнул сигарет и она закатилась в тёмный угол. Через силу, ползком, он добрался до своей коробки. Внутри болтались его пожитки. Он нащупал камешек Пайпер и сжал его. Камень был тёплым от его собственного жара. Это маленькое, гладкое пятно тепла в ледяном мире стало единственным напоминанием, что он ещё жив. Жажда скрутила горло в тугой узел. Он выглянул из своего укрытия. Напротив, через дорогу, из дренажной трубы сочилась вода, образуя грязную лужу. Это был источник. Достижимый и одновременно бесконечно далёкий. Пересечь улицу сейчас было равносильно восхождению на гору. Спамтон собрал остатки воли и, держась за стены, выбрался наружу. Воздух ударил в лицо, свежий и колкий. Он сделал несколько шагов, опираясь на кирпичную кладку, и его снова вырвало — пустой, судорожный спазм, от которого слезились глаза. И тут он увидел её. Из подъезда соседнего дома вышла старушка. Неброское пальто, трость, сумка на колёсиках. Она шла, не глядя по сторонам, погружённая в свои мысли. Их взгляды встретились всего на секунду. Он увидел в её глазах то, чего боялся больше всего — не брезгливость, не страх, а сожаление, граничащее с жалостью. Обыденное, усталое сожаление к очередному отбросу общества. Она прошла мимо. Он закрыл глаза, чувствуя, как стыд разливается по венам жарче лихорадки. Но через мгновение он услышал шаркающие шаги. Она вернулась. Старушка остановилась в двух метрах от него, достала из сумки завёрнутый в целлофан бутерброд и пластиковую бутылку с водой. Она не протянула их ему. Она поставила на бордюр, как миску для бездомной собаки, кивнула и, не сказав ни слова, пошла прочь. Он смотрел на этот свёрток. Белый хлеб, кусок сыра. Простая, дешёвая еда. Для неё — акт милосердия, который она тут же забыла. Для него — приговор. Он был настолько ничтожен, что даже акт доброты по отношению к нему совершался безличным, унизительным жестом. Ему не предложили. Ему бросили. Он подполз к бордюру. Его пальцы, грязные и дрожащие, схватили бутерброд. Он впился в него зубами, жадно, отчаянно, как животное. Хлеб был мягким, сыр — солёным. Слюна предательски наполнила рот. Сидя в темноте, он жадно глотал хлеб, давился, запивал водой. Это была не еда. Это было топливо, чтобы продолжить своё бессмысленное существование.. Пока в его мозгу, затуманенном жаром, что-то не щёлкнуло. Это не было осознанным решением. Это был спазм души. Нечто другое, более глубокое и извращённое, оказалось сильнее. Гордость, которую он считал мёртвой, оказалась лишь тяжело раненой — и теперь, в свой предсмертный час, она пронзила его ядовитым жалом стыда. И в этот момент его сознание пронзила мысль, ясная и огненная, как лезвие: «Ты жрёшь это. Как собака. С руки. Той, что смотрела на тебя с жалостью и скрытым презрением. Ты теперь это. Ты — это». Его горло сжалось. Желудок, уже принявший пищу, взбунтовался. Это был не просто рвотный рефлекс. Это был акт неприятия. Неприятия того, кем он стал. Его не вырвало. Он засунул два пальца в глотку и вызвал рвоту намеренно, яростно, с рычанием загнанного зверя. Спамтон давился, рыдая, выплёвывая обратно хлеб и сыр, смешанные с желчью и слезами, на бетонный пол своего укрытия. Он делал это не для очищения. Это было осквернение. Осквернение последнего акта доброты, которое до него дотянулось. Он уничтожал доказательство своего падения, сам того не понимая что ещё глубже в него погружается... Когда спазм прошёл, он лежал на земле, с испачканным в своей рвоте кардиганом, всхлипывая и хватая ртом воздух. Он смотрел на лужу с остатками бутерброда. Теперь всё было на своих местах. Он был голоден. Он был грязен. Он был никем. Внезапно, раздался сиплый, безразличный голос. Рядом стоял незнакомец, глядя на лужу рвоты. — Видал я таких. Гордые. Думают, пока они блюют от подачек, они ещё люди. Глупость. Гордость — роскошь. Сытый может себе позволить. Ты — нет. Он молча достал из кармана смятую пачку дешёвых сигарет, закуривая и немного погодя, предложил одну Спамтону. — На, закури. От голода помогает. Или помрёшь быстрее. В любом случае — выигрыш. Спамтон не берёт. Он смотрит на незнакомца с ужасом, видя в нём своё будущее — не просто нищего, а человека, который смирился и даже нашёл в этом извращённую философию. Незнакомец пожимает плечами, уходит, бросив на прощание: — Скоро научишься. Или сдохнешь. Не всё ли равно? Посидев какое-то время на краю бордюра, Спамтон отполз обратно в ставшее «домом» место, оставляя за собой следы от подошв на влажной земле. Доброта оказалась ядом, который его психика отказалась принять. Он сжал в кармане камешек Пайпер, но на этот раз он не чувствовал утешения. Он чувствовал лишь ледяную пустоту. Он не просто голодал. Он отказался от еды. Он перешёл некую последнюю черту, за которой начиналась территория добровольного уничтожения. Завтра всё должно было начаться сначала. Но теперь он знал, что, возможно, не захочет даже этого.

***

Человек в дешёвом, но чистом костюме остановился, чтобы закурить. Его скучающий взгляд скользит по бездомному... и задерживается. Проходит секунда, другая, и в его глазах вспыхивает узнавание. Но не сострадание, а торжествующее презрение. — Ну надо же... Великий Спамтон. Говорили, ты кончил плохо, но чтобы так.. — Он качает головой, бормоча себе под нос и поправляя зелёное пончо, — Ничего не изменилось. Всё те же драмы, тот же бардак. Только сцена стала... грязнее. Постояв так, наблюдая за коротким диалогом двух бездомных и, бросив окурок, он затëр его лаковым носком туфли. Он не жаждал общения — чего еще? Отвращение, казалось, пересилило его, а былая зависть сменилась внутренним торжеством. Он просто констатировал факт его падения и поставил точку. На следующий день, тот самый клерк, случайный свидетель падения, не скрывал злорадства. Он не просто сообщал новость — подавал её, как дорогое вино, образовав вокруг себя небольшую толпу. — Вы не поверите, кого я видел. Нашего бывшего партнёра. В подвале, в рвоте. Выглядел... соответствующим образом, — он горячо шептал, облокотившись о кулер и ухмыляясь. Несколько обеспокоенных взглядов. Смешок. Чей-то протяжный свист. Новость разлетается по офису со скоростью света. Кто-то скептически хмыкает, кто-то с возмущением говорит «Не может быть!», но в глазах у всех — любопытство и плохо скрываемое удовольствие от чужого падения. Спамтон снова становится центром внимания, но теперь — как диковинка, как посмешище... И, кажется, новость наконец достигает дверь главного офиса...