Равновесие Пустоты

Спамтон сидел в своем убежище, уже не различая, день на улице или ночь. Он сжимал камешек, его пальцы скользили по гладкой поверхности, вычерчивая одно и то же слово на несуществующем языке: «Пайпер, Пайпер, Пайпер...» Вдруг, свет в проломе затмился. Не двинувшись с места, он перевёл взгляд на вход. В проёме стояла фигура. Невысокая, с мечом за спиной. Копна тёмных волос. И два бездонных, светящихся в полумраке глаза, смотрящие на него без осуждения, без жалости. Просто смотрящие. Спамтон медленно приподнялся на локтях, и его охватил новый, незнакомый до сих пор ужас. Ужас перед этим тихим, неумолимым присутствием. — Ты... — его голос был хриплым шёпотом. — Ты. Я знаю тебя. Фигура не шелохнулась. — Чего ты хочешь? Пришёл посмотреть на зрелище? На то, во что они меня превратили? НА ТО, ЧТО ОНИ СО МНОЙ [СДЕЛАЛИ]?! Он закашлялся, сгибаясь пополам. Когда спазм прошёл, он снова посмотрел на гостя. Тот стоял на том же месте. — ...Или ты... [один из них]? Прислан, чтобы добить? Ладно... ладно! Давай же! [Сделай это!] Он раскинул руки в жесте мученика, ожидая удара. Удара, который не последовал. Вместо этого, Крис сделали шаг вперёд. Медленный, чёткий. И остановились в двух шагах от него, чтобы наклониться и поднять с пола пустую, грязную бутылку из-под воды. Посмотрели на неё. Потом перевели взгляд на Спамтона. — Я... я не понимаю. Что тебе от меня нужно? У меня ничего нет! Ничего, [кроме этого...]— он сжал в кулаке камень. — Это всё, что у меня осталось. И ты не получишь и этого. Крис выдержали паузу, затем так же медленно опустили утылку и повернулись, чтобы уйти. И тут в Спамтоне что-то дрогнуло. Низменный, примитивный страх остаться в одиночестве пересилил страх перед этим тихим призраком. — Стой! Крис остановились, не оборачиваясь. — ...Зачем ты пришёл? — его голос снова стал шёпотом, полным растерянности. — Просто... постоять? Поглумиться? [Понять?] Крис слегка склонили голову на бок и их глаз на секунду поймал тусклый свет, отражаясь блеском в темноте. Это был не ответ. Это был вопрос. — ...Помочь? — Спамтон выдохнул это слово с недоверием, как будто пробуя на вкус давно забытый, чужой язык. — Ты... не можешь помочь. [Никто не может.] Крис смотрели на него. В их молчании не было согласия. Не было и несогласия. Была лишь тихая, непоколебимая уверенность в... чём-то. Они развернулись и вышли, оставив Спамтона в ещё более оглушающей тишине, чем прежде. Но теперь эта тишина была иной. В ней висел невысказанный вопрос, на который не было ответа. И крошечная, отчасти безумная искра чего-то, что он не решался назвать надеждой.

***

Спамтон лежал на спине, уставившись в тёмное пятно протечки на потолке. После ухода Крис в подвале воцарилась тишина, более густая и давящая, чем когда-либо. Внутри него всё кричало. От унижения, от ярости, от боли, от леденящего ужаса перед будущим, которого не было. Он чувствовал, как комок подкатывает к горлу — старый, знакомый спазм, предвестник слёз. В прошлой жизни он бы уже рыдал, давясь собственными рыданиями, размазывая слёзы по лицу в театральном жесте отчаяния. Слёзы были выходом. Освобождением от тяжкого груза, который он носил уже столько времени. Но сейчас... ничего. Его тело было пустым, выжатым до последней капли. Слёзные протоки, казалось, высохли и запечатались пеплом. Он пытался. Он моргал, щурил глаза, пытаясь вызвать хоть каплю влаги, хоть намёк на облегчение. Но веки скользили по сухим, горячим яблокам глаз, словно наждачная бумага. Вместо слёз пришло физическое ощущение камня. Тяжёлого, холодного, неумолимого кома, застрявшего где-то между грудиной и гортанью. Он давил изнутри, не давая себе сделать полный вдох, боясь очередного приступа кашля. Это была вся его непролитая боль, вся непрожитая тоска, спрессованная в одну твёрдую, невыносимую глыбу. Спамтон поднёс дрожащие пальцы к лицу, провёл по щекам. Кожа была сухой и шершавой. Он не мог даже этого. Не мог выполнить простейший, биологический акт скорби. Из его горла вырвался не рыдающий всхлип, а короткий и надрывный, беззвучный стон. Звук тщетности. Звук полного банкротства души. Он сжал в кармане камешек Пайпер и ему показалось, что он сжимает самого себя — такого же маленького, твёрдого и бесполезного. Он был не человеком, а глыбой, валуном, который не может ни чувствовать, ни изливать свои чувства. Он просто был. И его бытие было болью в её самой чистой, концентрированной, безвыходной форме. Он закрыл глаза и тьма за веками не принесла облегчения. Она была такой же сухой и безжалостной, как и он сам. Теперь невысказанному не было даже шанса на выход. Ему предстояло носить это в себе, один лишь Бог знает сколько еще времени..