Тёмная сторона

POV Тайлер В голове стоял шум, похожий на гудение тысяч ос. Каждое её слово, острое, как бритва, впивалось под кожу, но последнее… последнее пронзило насквозь. Мать. Как она посмела? Как она вообще могла это сказать? Эта боль была такой знакомой, такой свежей, и Аддамс вытащила её на свет, растоптала, вывернула наизнанку. Я шёл, сам не понимая куда, ноги несли меня прочь от неё: от её ледяного взгляда, от её ужасающих слов. Весь мир вокруг поплыл, сфокусироваться ни на чём не получалось. Только её лицо и эти слова, звучащие в ушах снова и снова: «Твоя мать, видимо, это тоже поняла. Неудивительно, что она решила сброситься с крыши». Воздух стал густым, его невозможно было вдохнуть. Я чувствовал, как внутри всё сжимается, как натягиваются струны гнева и отчаяния. Неужели она настолько ненавидит меня? Неужели она не видит ничего, кроме своих собственных проекций? Я пытался быть лучше, пытался измениться. А она? Она просто уничтожала всё, что хоть немного походило на надежду. Я ведь правда хотел, чтобы мы оба победили. Я хотел, чтобы она увидела, что я не тот монстр, каким был когда-то. Хотел, чтобы она поняла, что я хочу быть на её стороне. А вместо этого получил удар прямо в самое больное место, в незаживающую рану. Её слова резали, как бритва, но сквозь пелену боли начало проступать другое чувство — горькое, тягучее осознание. Злость? Да, в ней была злость. Но за ней, глубоко под ней, пульсировала… обида. Обида за то, что когда-то я сам разрушил. За то, что я сам предал её доверие. Эти раны не затягиваются так быстро, как мне хотелось бы думать. Моя мать. Она использовала имя моей матери, чтобы задеть меня сильнее. И она попала в цель. Снова. Но почему? Потому что я тоже причинил ей боль, которая по своей силе, возможно, не уступала моей. Мы оба стоим на руинах прошлого, и каждый швыряет камни в другого, не замечая, что мы разрушаем то немногое, что ещё могло бы нас связывать. За всеми этими мыслями я не заметил, как добрался до башни Эдмунд. Быстро поднявшись по лестнице, я зашел в свою комнату, с силой захлопнув дверь. Да так, что стены задрожали. Нужно было успокоиться. Я подошел к окну и сел за свой синтезатор. Но пальцы так и замерли над клавишами, не в силах сыграть ни ноты. Положив руки на панель, я закрыл глаза и опустил голову. На столе завибрировал телефон. Потом еще раз. И еще раз. Далее звонки прекратились. Но начались короткие вибрации от нескольких подряд сообщений. Все эти звуки только больше раздражали меня. Зарычав, я встал со стула и схватил телефон. На экране высветилось несколько пропущенных звонков от Энид, а также вереница смс:

Тайлер, ответь!

Где ты?

Пагсли и Юджин спрашивают о тебе.

Ты в порядке?

Ты уже у себя?

Если ты не ответишь, я приду и выломаю твою дверь, Галпин!

Написав короткое: «В норме. Устал. Поздравляю с победой», я отключил телефон и лег на кровать, уставившись в балдахин. Эмоции понемногу стали отступать. Но мысли все равно крутились вокруг девушки с черными косичками. Даже сейчас, когда её слова отдавались эхом в моей голове, когда каждая клетка кричала о несправедливости, я видел не только её гнев. Я видел и ту девушку, которая когда-то смотрела на меня совсем иначе. Ту, которая верила мне, а я… я обманул её. И это понимание острой болью пронзило меня. Потому что, несмотря на всё, несмотря на её колючие фразы, её ледяной взгляд, её способность причинять боль так точно и безжалостно, я всё же… люблю её. Эта любовь сидит где-то глубоко, переплетаясь с виной и сожалением, и не даёт мне просто взять и уйти. Не даёт мне отпустить её, как бы сильно она ни пыталась меня оттолкнуть. Она мое проклятие, мой ад на Земле. Но я никогда не откажусь от неё.

***

Следующие несколько дней прошли ровно. С Уэнсдей мы не разговаривали. Что, безусловно, ее полностью устраивало. Да и меня тоже. Лучше холодное молчание, чем новые прожигающие насквозь слова. И мысли о ней — хоть и острые, как заноза — отодвинулись на второй план. Они уступили место другой обязанности, той, что больше не терпит отлагательств. Я понимал это с пронзительной ясностью, как ощущение боли: мне нужно было навестить одного человека. В пятницу после занятий я пешком направился в Джерико. Добравшись до города, я первым делом зашел в цветочный магазин, где купил два букета лилий: розовый и белый. Я где-то читал, что лилии ассоциируются с душевным покоем и обновлением. А также их дарят в знак примирения. Это отлично подходило для сегодняшнего дня. Подходя ближе к нужному месту, я все больше волновался по какой-то причине. Но шаг не замедлял. Я давно думал о предстоящем разговоре и не собирался более откладывать его. Это лишь продолжало бы меня тяготить и дальше. Подойдя к двум надгробиям, я сначала положил букет розовых лилий матери: — Привет, мам. Это тебе. Я, правда, не знаю, какие цветы ты любишь, но… думаю, они тебе понравятся. Я постоял несколько секунд напротив маминого надгробия, а затем сделал пару шагов вправо и опустил на землю уже белые лилии: — Ну, здравствуй, отец. Долго я собирался к тебе, дольше, чем следовало бы. Но слишком много в моей жизни произошло за последний год. И вот сегодня, в годовщину твоей смерти, я все-таки пришел, — я тяжело вздохнул, готовясь сказать все, что хотел. — Знаешь, раньше я думал, что когда ты уйдешь, мне станет легче. Думал, груз спадет. Я даже… ничего не почувствовал, когда мне сообщили о твоей смерти. Пустота. Но вот я стою здесь, перед этим куском камня, и ничего не изменилось. Только стало хуже. Потому что теперь даже злиться не на кого. Только на себя. За все, что я натворил. Я снова ненадолго замолчал, закрыв глаза. В голове стали проноситься наши ссоры с отцом. Как он отмахивался от меня, не замечал в упор. Злость снова вернулась ко мне, и слова полились сами собой: — Ты хоть представляешь? Хоть раз задумывался? Что значит для мальчишки расти, когда его собственный отец смотрит сквозь него? Я был тенью. Обоями на стене. Твои дела, твои заботы, твоя… твоя чертова работа всегда были важнее. Важнее меня. Моих оценок, моих успехов, моих слез, когда в младшей школе меня обижали. Тебе некогда было. Всегда. Я пробовал. Честно, я пробовал привлечь твое внимание. Хорошие оценки? «Нормально». Достижения в спорте? «Неплохо, но есть и получше». А когда я падал, когда мне нужна была рука, плечо… тебя никогда не было. Ты был занят. Или просто не видел. И знаешь, что я тогда сделал? Я начал ломать. Ломать правила. Ломать ожидания. Ломать себя. Потому что хоть так ты обращал на меня внимание. Хоть так твои глаза, холодные и отстраненные, задерживались на мне дольше, чем на секунду. Драки, проблемы в школе, да та же фреска Ксавье — каждое мое действие было криком «Посмотри на меня! Я здесь! Я существую!» Но ты только отмахивался. Или наказывал. Без объяснений, без понимания. Просто «Надо быть мужчиной». Каким мужчиной, отец? Таким, как ты? Холодным, отстраненным? Спасибо, нет. Я замолчал, переводя дух. Иначе еще немного, и я сорвусь на крик. Сделав пару вздохов, я снова продолжил: — Иногда я думал, что ты просто не хотел, чтобы я родился. Но теперь, когда это всё прошло, и я могу смотреть правде в глаза, мне кажется, я понимаю хоть что-то: может быть, ты просто не знал, что делать. Ты был убит горем от потери жены. Остался один на один с сыном, который с большой вероятностью мог унаследовать непростые способности. Ты был так растерян и напуган, что единственное, что смог — это отстраниться. Может, твоя беспомощность принимала форму холодности. Это, конечно, не оправдание, но объяснение. Я снова замолчал. Злость потихоньку уступала накатившей тоске. — Я испортил столько всего. Свою жизнь. Жизни тех, кто пытался быть рядом. Потому что внутри была такая дыра, которую ничто не могло заполнить. И вот ты умер. И я думал, что наконец-то обрету покой. Но нет. Эта злость, эта обида… она стала моей. Она жила во мне, гнила и травила меня изнутри, даже когда тебя не стало. Хуже любого рака. Но, как и любой человек, страдающий от тяжелой болезни, я устал. Устал постоянно испытывать эту злобу и обиду. Поэтому я прощаю тебя, отец. За все эти годы. За отсутствие. За холод. За то, что я рос без тебя, хотя ты был рядом. За то, что так и не смог быть мне отцом. За то, что, пытаясь защитить меня от меня же самого, ты выбрал наихудший из способов. Ты совершил ошибку. Но в конце концов, ты был лишь человеком… Я замолчал. Слезы подступили к глазам, а в горле образовался ком. Я не стал бороться с собой и, опустив голову и закрыв глаза ладонью, просто заплакал. Так я простоял несколько минут, освобождаясь от своей обиды к отцу. Когда слезы прекратились, я наконец почувствовал облегчение. На душе стало намного легче, будто огромный камень, сдавливающий грудную клетку, наконец исчез. Больше я не сказал ни слова. Вместе с облегчением пришла и усталость. Я подошел вплотную к двум надгробиям и поочередно коснулся каждого из них, прощаясь с двумя самыми близкими и одновременно самыми далекими мне людьми. Прошептав «пока», я развернулся, чтобы направиться к выходу с кладбища, но заметил неподалеку шерифа Сантьяго. Видимо, она уже давно там стояла и ждала, когда я закончу общаться с родителями, чтобы самой подойти к могилам. Поняв, что я уже ухожу, женщина направилась в мою сторону. — Здравствуй, Тайлер, — произнесла Бернис. — Честно говоря, не ожидала тебя здесь увидеть сегодня. — Здравствуйте. А я вот решил наконец закрыть гештальт. Шериф кивнула и положила несколько гвоздик на могилу моего отца. — Признаться честно, я сама не думала, что приеду. Я и на похороны идти не хотела. Но почему-то с самого утра сюда тянет… — она ненадолго замолчала, смотря на надгробие. — Мы с твоим отцом сильно поругались после твоего ареста. Я обвинила его в том, что с тобой случилось. Будь он хоть каплю внимательнее к тебе, возможно, всего этого и не произошло бы. А потом начались разбирательства, его уволили, и мы так и не наладили общение. Хотя до этого дружили много лет. Снова наступила тишина. Мы молча стояли у могил, каждый думая о своем. Через какое-то время шериф повернулась ко мне и сказала: — Ты не очень торопишься? Не хочешь заехать ко мне? Мне нужно тебе кое-что отдать. Заинтригованный, я просто кивнул. Бернис пару раз похлопала по надгробному камню отца и кивнула в сторону выхода. Я последовал за ней. Дом Сантьяго находился не так далеко от центра города. Уже через десять минут мы выходили из машины, припаркованной у небольшого одноэтажного дома. Когда мы подошли к двери и хозяйка зазвенела ключами, из дома послышался собачий лай. Я нахмурился: — Насколько я помню, вы были кошатницей. Шериф лишь улыбнулась и открыла дверь. У входа нас встретила до боли знакомая морда красного кунхаунда: — Элвис! — воскликнул я и широко улыбнулся. Пес тут же подошел ко мне. Я сел на корточки и почесал старого друга за длинными ушами. В ответ он попытался облизать мне лицо. — Я забрала его себе после смерти твоего отца, — объясняла Бернис. — Решила, что пусть лучше он будет с кем-то знакомым, чем в приюте. С Шустриком они на удивление сразу подружились, — женщина кивнула на толстого кота, лежавшего на комоде. — Давай, проходи. Я поставлю чайник. Я последовал за хозяйкой на кухню и уселся за стол. Элвис сел рядом со мной, положив голову мне на колени. Через несколько минут передо мной стояли чашка с ароматным чаем и миска с шоколадным печеньем. Сантьяго же удалилась в гостиную. Когда она снова появилась в дверях кухни, в руках у нее была стопка с альбомами и пару дисков. — Перед смертью твой отец внезапно приехал ко мне и отдал все это. Видимо, подозревал, что его могут убить, и не хотел, чтобы «самое ценное», как он сам сказал, попало к посторонним. Я открыл один из альбомов. На первом же фото был изображен я на руках матери и счастливый отец рядом. Я сглотнул. Сейчас почти невозможно поверить, что когда-то у нас была счастливая семья. Хоть и недолго. Решив, что просмотрю все это, когда буду один в своей комнате, я захлопнул альбом. Бернис с пониманием посмотрела на меня и перевела тему: — Ну, как тебе учеба в Неверморе? Я хмыкнул: — По сути, та же школа, только со сверхъестественным уклоном. — Как ученики тебя приняли? — Сложно, — произнес я, задумавшись. — Поначалу все в основном шарахались, но потом более-менее успокоились. Я… нашел общий язык с Энид, недавно попросил прощения у Юджина… так что все не так уж плохо. — А Уэнсдей? Вы общаетесь? — внезапно спросила шериф. Я уставился на чай в моей кружке. Наш последний разговор с Уэнсдей снова прозвучал в голове, больно уколов тысячью иголок в груди. Рассказывать об этом я, естественно, не собирался, поэтому, сделав равнодушный вид, ответил: — Не особо. Но это и понятно, после всего, что было. Кстати, это ведь она мне сообщила о смерти папы. Пришла в Уиллоу Хилл на следующее же утро. Ради своего нового расследования оперативно сработала, — я отхлебнул чай, стараясь не смотреть на Бернис. — Хм, — протянула женщина. — В чем дело? — нахмурился я. Шериф вздохнула и начала объяснять: — Тайлер, ты был самым охраняемым заключенным в Уиллоу Хилл. Даже твой отец ждал две недели, чтобы получить разрешение навестить тебя. А Уэнсдей наверняка пришлось обивать пороги нескольких инстанций, а потом и ждать несколько недель, чтобы получить нужные документы для посещения. Я ошеломленно взглянул на женщину, которая в данный момент ухмылялась, попивая свой чай. Она не стала продолжать свою мысль, но суть я уловил: Уэнсдей собиралась прийти ко мне еще до кончины моего отца. Вот только почему не пришла? В то время как в голове крутились вопросы, в душе стала зарождаться надежда, от которой я старался отмахнуться как только мог. Возможно, я не настолько безразличен Уэнсдей Аддамс? Встряхнув головой, я ответил: — Уверен, она просто хотела собрать больше информации для своей книги. Но времени не нашлось, — я снова постарался сделать равнодушный вид, продолжая подносить чашку к губам. Бернис не стала со мной спорить. POV Уэнсдей Ночь снова растворилась в бесформенном мареве комнаты, где каждый шорох казался упреком, а тишина давила невыносимой тяжестью. Подушка, холодная и скомканная, не приносила утешения. Я металась в постели, пытаясь найти удобное положение, но мое тело отказывалось подчиняться, так же как и мой разум отказывался забыть. В темноте фраза, произнесенная мною, вновь и вновь проносилась в голове. Жестоко, да. Должно быть, это было ужасно. Я вспоминала лицо Тайлера в тот момент — шок, боль, а затем опустошение. И каждый раз, когда я это представляла, меня охватывала волна тошноты, а сердце начинало отбивать бешеный ритм. Прошло уже несколько дней, но легче не становилось. Мне стоило бы попросить прощения. Я это знала. В глубине души, под толстым слоем льда, которым я себя окружала, я чувствовала эту потребность. Желание облегчить его боль, а заодно и свою собственную. Но каждый раз, когда Тайлер оказывался рядом со мной, гордость обжигала меня изнутри, не позволяя сделать этот последний, решающий шаг. Что я скажу? «Прости, я была неправа»? Нет. Мои губы отказывались произносить эти слова, особенно врагу. Плюс это звучало бы фальшиво даже для меня самой. Ведь я всегда была такой: холодной, отстраненной, не позволяющей эмоциям взять верх. Признать свою ошибку означало бы разрушить тщательно выстроенную стену, за которой я пряталась всю жизнь. Так я и лежала, глядя в потолок, где призраки сказанных мною слов танцевали в лунном свете. Усталость наваливалась, но сон был лишь миражом. Помимо всего прочего в голове стоял образ полуобнаженного парня, стоящего со своей командой. «Говорящие мертвецы». Я хмыкнула. Очень иронично. А идея наверняка братца. Хотя для Тайлера больше бы подошло «Человек, в котором не осталось ни одного живого места». Находясь рядом с ним, я отчетливо видела многочисленные шрамы разной формы и размера на его крепком торсе. От этого вида в моей темной душе появлялось совершенно незнакомое чувство, которое посещало меня лишь однажды — когда я приходила увидеть его в Уиллоу Хилл. Я не могла точно сказать, что это. Также как не могла понять, нравится оно мне или нет. Оно просто было. А еще было абсолютно иррациональное желание коснуться каждого из шрамов. Я потерла лицо, отгоняя все эти странные мысли. Сложив руки на груди, я сделала пару глубоких вздохов и снова попыталась заснуть. К счастью, на этот раз у меня получилось.

***

Когда на следующее утро я в очередной раз проснулась без сил, то поняла, что так больше продолжаться не может. Нужно было избавиться от давившего на меня груза. День тянулся вязко, как мед, а каждая минута давила на виски, заставляя снова и снова прокручивать в голове одно и то же: я должна извиниться. Не потому что так правильно, не потому что Энид об этом твердила, а потому что больше не могу носить это в себе. Сегодня у нас с Тайлером совпал только один урок. Но я все равно не собиралась извиняться при свидетелях. Отложила все до конца учебного дня. Но после занятий Галпин исчез. Он появился только вечером, когда коридоры академии начали пустеть, а звуки разговоров стянулись в дальние углы, как тени. Как только Вещь сообщил, что Хайд вернулся в Невермор, я сразу направилась к его башне, не давая себе возможности передумать. Но никто мне не открыл дверь, а света в окне не было. Тайлер снова куда-то пропал. Все это безумно раздражало. Какого черта я еще должна бегать за ним? Решив все же вернуться перед самым отбоем, я направилась в музыкальный класс, чтобы пообщаться со своей старой подругой — виолончелью. Дойдя до нужной двери, я взялась за холодную ручку — и застыла. За дверью звучал рояль. Не концертный, не нарядный — настоящий, живой рояль, с несовершенной механикой, с едва слышным скрипом педали, с дыханием дерева. Он играл будто полушепотом. Сначала тихо, осторожно, словно проверяя, выдержу ли я это, потом увереннее, плотнее, глубже. Я прижалась плечом к косяку и закрыла глаза. Почему-то я была абсолютно уверена, кто сидит за инструментом. Каждый звук цеплялся за нервы, и мне вдруг показалось, что я слышу в этой музыке то, чего никогда раньше не слышала: его. То, что Тайлер не говорил мне. То, что я не позволяла себе услышать. Я стояла так, наверное, целую вечность. Сердце стучало в ритм басам, и, как назло, ладони стали влажными. Я ощущала собственную трусость почти физически, как если бы она была тяжелой накидкой на плечах. И все же я нажала на ручку. Дверь подалась с мягким щелчком. Галпин играл, не поднимая головы. Лампа над нотной стойкой создавала теплый круг света, в котором его волосы казались темнее, а пальцы — светлее. Я шагнула внутрь и закрыла за собой дверь. Доска пола тихо хрустнула. Парень остановился. Ноты зависли в воздухе и рассыпались, как тонкий иней. — Ты давно здесь? — спросил он, не оборачиваясь. — Достаточно, — ответила я и удивилась, как спокойно это прозвучало. Внутри все было неспокойно. Он повернул голову, потом корпус, сел боком на табурете и посмотрел на меня. Его взгляд был не холодным и не злым, просто внимательным — и от этого стало только хуже. Я подошла ближе, но не слишком. Мне хотелось видеть его лицо, каждый оттенок выражения, слышать, как он дышит между словами. — Я пришла… — начала я, сцепив пальцы. — Потому что должна кое-что сказать тебе. Он кивнул, будто приглашая продолжить. За окном кто-то поздний прошел по гравию, звук прошелся по стеклу дрожью. — Я прошу прощения за то, что сказала о твоей матери, — произнесла я наконец. Слова, которых я боялась, не срезали мне язык, как я ожидала. Они оказались теплее и честнее, чем я думала. — Это было низко… и жестоко. И я… на самом деле так не думаю. Тайлер опустил взгляд на клавиши, провел по ним мизинцем, будто проверяя, не пыльно ли. Потом тихо сказал: — Ты умеешь просить прощения? Я даже усмехнулась. В этом были и обида, и странная нежность — и в вопросе, и в моей реакции на него. — Учу себя, — призналась я. — Со сбоями. Галпин снова посмотрел на меня. В его глазах было движение — как тень облака, когда солнце выходит из-за края. Не облегчение, нет. Скорее, согласие услышать меня до конца. — И решила потренироваться на мне? — спросил он. Я решилась подойти ближе. Струна внутри меня натянулась до предела, но не лопнула. Я оперлась ладонью о край рояля. Дерево было теплым, отполированным, как чье-то плечо. — Нет. Просто я поняла, что перегнула палку. Поэтому извинения были бы крайне уместны. Тайлер задумчиво кивнул. После этого я развернулась и направилась к двери. Желание играть на виолончели испарилось. — Уэнсдей, — окликнул меня Галпин. Я повернулась у самой двери. Тайлер встал и подошел ко мне. Мы стояли друг напротив друга в полумраке большой комнаты. Я ощутила запах его кожи — чистый, с ноткой древесных стружек и бумаги, как будто он долго перебирал ноты и черновики. Мое сердце разучилось держать ровный темп и то ускорялось, то пропускало удар: — Мне тоже не мешало бы извиниться, — сказал он. — Я осознаю, что мои слова ничего не изменят, но… прости меня. Я резко вздохнула. Можно было бы снова уйти в привычный сценарий — острить, язвить, вступать в дуэль словесных шпаг. Но сейчас всего этого совершенно не хотелось. — Мне действительно не нужны твои ответные извинения, — сказала я. — Сегодня я хотела только одного: чтобы ты услышал, что я действительно сожалею о сказанных словах. — Я услышал, — сказал он полушепотом. Этого оказалось достаточно, чтобы внутри у меня что-то обмякло. Я выдохнула, и воздух наконец легко наполнил грудь. Мы стояли слишком близко. Глаза сами собой обвели контур губ Тайлера. Я видела, как дрогнул уголок его рта, как дернулась мышца на щеке, как он едва заметно наклонился. Я же как завороженная тоже приблизила свою голову к его. Мы медленно потянулись друг к другу. Я уже чувствовала тепло его дыхания, оно касалось моей верхней губы, когда дверь внезапно со скрипом распахнулась, ударив меня по спине: — Ой, извините! — воскликнула Капри, как мне показалось, слишком громко. Ее взгляд метнулся от Галпина ко мне, потом обратно. — Я как раз ищу тебя, Тайлер. Хотела кое-что обсудить с тобой. — Да… конечно, — растерянно произнес парень. Я же, ничего не сказав, быстро вышла за дверь, направляясь в свою комнату. К счастью, Энид еще не вернулась от Йоко, и я могла спокойно подумать. Сидя за своим столом, я пыталась понять, что только что произошло. Несколько минут назад я стояла рядом с Тайлером так близко, что слышала собственное дыхание в такт его, и вдруг — почти автоматом — губы сами потянулись к его губам. Это ощущение, одновременно чужое и знакомое: будто тело вспоминает старую мелодию, хотя разум уже давно сменил её на другую. Я отталкиваю себя мыслью о предательстве, о том, как он нарушил все мои границы, но в голове снова возникает его лицо, и я путаюсь между отвращением и странной, почти притягательной мягкостью, которая там ещё осталась. Но почему тело так быстро предаёт память? Ведь если бы не Капри… Внезапно в моей голове что-то щелкнуло: Тайлер, Капри, их слежка за мной. Черт! Со всеми этими непонятными эмоциями я упустила главное. Если бы не путаница в голове, я могла бы подслушать их очередной разговор, который мог бы пролить свет на их план. Я ударила кулаком по столу, вымещая злость. Ну как можно быть такой дурой?!