Тёмная сторона

POV Уэнсдей Лариса Уимс появилась в нашей комнате без стука. Призраки, в отличие от живых, не утруждали себя условностями приличия. Или приватности... — И вот вы опять ходите кругами, — сухо констатировала она, скрестив руки на груди. Полупрозрачная, но по‑прежнему в идеальной блузке и юбке-карандаш. Даже смерть не избавила её от дресс‑кода. Я остановилась посреди комнаты, замечая, что действительно уже в третий раз обошла стол по периметру, как акула, вынужденная всё время плыть, чтобы не утонуть. — Я тренируюсь, — ответила я, хмурясь. — Вдруг однажды мне придётся обгрызть кого‑то по кругу. Уимс закатила глаза. Но даже это у неё получилось величественно. — Уэнсдей, — голос у неё стал мягче, но от этого не менее раздражающим, — ты сердишься не на него. — Прекрасно, — отозвалась я. — Теперь вы будете рассказывать мне, на кого именно я обязана злиться? Список можно сразу в алфавитном порядке. Она подошла ближе. Холод от её присутствия пробрал до костей, хотя, по иронии, костей у неё уже не было. — Это уже даже не злость, — сказала она тихо. — Это страх. Я хмыкнула. Звук получился коротким и неприятным, как щелчок капкана. — Я не боюсь Тайлера. Ни в человеческом виде, ни в виде его… более хищной ипостаси. — Ты боишься не его, — не отступала она. — Ты боишься, что он снова сделает тебе больно. Что снова предаст. Поэтому тебе проще держаться за гнев. Это надёжнее. — Как зонтик в солнечный день, — парировала я, хотя в груди что‑то неприятно кольнуло. — Бесполезен, но создаёт ложное ощущение готовности. — Ты отталкиваешь Тайлера не потому, что он монстр, — продолжила Уимс, словно не слыша меня. — Тебе наоборот это нравится. Просто ты позволила себе привязаться… и обожглась, но ты всё равно… Фраза повисла в воздухе, как приговор. — Хватит, — оборвала я. — Я не нуждаюсь в сеансе посмертной психотерапии. Если вы закончили разбирать мою душевную грязь, мне нужно в клуб жужжащих. У меня свидание с пчёлами. В отличие от людей, они жалят честно и без предисловий. — Беги, — вздохнула она. — От пчёл, от него, от себя. Только помни: страх не исчезнет, если просто делать вид, что его нет. А способности не вернутся, не разберись ты в себе. — Спасибо за банальность, — ответила я, хватая пальто. — Я вышью её на подушке из вороньих перьев.

***

Сарай клуба жужжащих пах мёдом, дымом и чем‑то липким, сладким и почти успокаивающим. Почти. Юджин хлопотал у улья, в своём нелепом защитном костюме, который делал его похожим на помесь космонавта и маринованного огурца. Хоть он и заметно подрос, всё ещё был слишком добрым для этого мира. — О, Уэнсдей, — он обернулся, приподнимая сетку. — Ты рано. Я думал, ты придёшь после ужина. Или вообще не придёшь. Ты же обычно появляешься, только когда что‑то взрывается или горит. — Сегодня горят только мои нервные окончания, — сухо пояснила я, натягивая перчатки. — Мне нужно срочно дать кому‑то по жалу. — Пчёлы не для того, чтобы их злить, — обиженно сказал он. — Они чувствуют настроение. — Прекрасно, — ответила я. — Пусть почувствуют моё. Мы молча работали минут двадцать. Жужжание, ровное, гипнотическое, слегка притупляло мысли. Пчёлы ползали по рамкам, как живое ожерелье из золота. Я наблюдала, как одна из них цеплялась лапками за край, срывалась и снова взлетала. Упрямая маленькая тварь. — Знаешь, — начал Юджин, нарушая тишину, — ты стала чаще приходить. Это… круто. — Не приписывай себе заслуг, — парировала я. — Это просто единственное место, где никто не обсуждает, какой Тайлер молодец. Юджин неловко поёрзал: — Ребята просто… рады, что он помог Энид. Да и она с ним очень сдружилась. Я почувствовала, как что‑то неприятно дёрнулось внутри, как струна. — Я в курсе, — отрезала я. — Видела, как они любезничают. И как вы все смотрите на него, словно он святой покровитель оборотней и очкастых пчеловодов. — Я… — он запнулся. — Я тоже сначала… ну… боялся. Я поставила рамку на место и закрыла улей. Слишком резко. Пчёлы недовольно загудели. — Юджин, — сказала я, — почему ты его простил? Он молчал несколько секунд, глядя куда‑то в сторону, в пустоту между двумя ульями. — Знаешь, — наконец произнёс он, — когда он… когда всё это случилось в лесу, я думал, что больше никогда не смогу нормально дышать. Не только потому, что лёгкие были… ну… почти снаружи, — он криво усмехнулся. — Я боялся его до дрожи. Даже когда он просто проходил мимо в коридоре. Я смотрела на него. На шрамы, чуть выглядывающие из‑под воротника. На руки, немного дрожащие, когда он поправлял рамку. — Но когда Тайлер решил поговорить со мной… — продолжил он. — Я просто понял, что если буду дальше бояться, то он так и останется… этим монстром в моей голове. Всегда за спиной. Всегда в тени. А я устал ждать, когда он снова появится. Я хотел сам на него посмотреть. В упор. — И что ты увидел? — спросила я слишком резко. — Парня, который доверился не тому человеку и наворотил много дел. Но теперь хочет начать с чистого листа. И… я не знал, заслуживает он прощения или нет. Но я понял, что, если не попробую хотя бы… посмотреть своему страху в глаза, он никогда не отступит. А я не хочу, чтобы он управлял моей жизнью. В сарае снова стало тихо. Только жужжание и редкое потрескивание дерева. — Все должны иметь мужество посмотреть в глаза своим страхам, — добавил он уже почти шёпотом. — Тогда они… ну… иногда… отступают. И между прочим, после нашего разговора с Тайлером мне перестали сниться кошмары. Я сняла перчатки, аккуратно сложила их на стол. — Мужество переоценено, — произнесла я. — Страх, в отличие от людей, надёжен. От него хотя бы знаешь, чего ожидать. А кошмары я люблю. Он посмотрел на меня, будто хотел что‑то сказать, но я уже развернулась и пошла к выходу. — Уэнсдей, — окликнул он. — Ты ведь не… ты не обязана его прощать. Я на секунду замерла. — Знаю, — ответила я, не оборачиваясь. — В этом и проблема.

***

Мы с Тайлером снова сидели вместе, только теперь на биологии. Я до сих пор не была уверена, было ли это садизмом со стороны учителя или попыткой «социализации». Люди почему‑то считали, что если посадить двух проблемных учеников рядом, они либо подружатся, либо взорвут школу. Лично я была бы не против второго варианта. — Аддамс, Галпин, — произнёс мистер Джеферсон, щёлкая маркером. — Вы вдвоём. У вас самые сильные оценки. Составите идеальную команду. Идеальную команду. Когда‑то я тоже так считала. Только тогда речь шла не о школьном проекте, а о поимке монстра. Результат был… запоминающимся. Тайлер молча опустился на стул рядом. Я чувствовала его присутствие кожей, как сквозняк. Он не смотрел на меня. Я — на него. Мне было достаточно бокового зрения, чтобы замечать каждый его вдох. У меня не было привычки нервничать. Нервничать — значит терять контроль. Но в последнее время я всё чаще ловила себя на том, что пальцы сами собой сжимали ручку чуть сильнее, чем нужно, когда он двигался. Или что сердце делало странный лишний удар, когда его рука случайно касалась стола слишком близко к моей. Отвратительно. — Итак, — голос учителя тонул где‑то на заднем плане. — Сегодня мы… Я делала вид, что внимательно записываю. На самом деле уже десять минут подряд писала одно и то же слово в уголке тетради: «предательство». Почерк становился всё более резким. Иногда мне казалось, что, если бы я действительно боялась Тайлера, мне было бы проще. Страх — понятная эмоция. Его можно превратить в стратегию, в план, в действие. Страх можно использовать. А вот то, что я чувствовала, когда он садился рядом, — нельзя. Он взял общую тетрадь, наклонился, чтобы что‑то записать, и я почувствовала запах его шампуня. Лес. Дым. Что‑то тёплое, слишком живое. Меня от этого передёрнуло. — Тебе удобно сидеть у окна? — тихо спросил он, не поднимая глаз. — Мне удобно сидеть там, где я сижу, — отрезала я. — Если тебя это не устраивает, можешь сесть на пол. Он слабо усмехнулся. — Я просто… — он пожал плечами. — Свет бьёт тебе в глаза. Я думал… — Не думай, — перебила я. — Это никогда не было твоей сильной стороной. Он замолчал. Я краем глаза видела, как он сжимал ручку. Суставы побелели. Внутри что‑то неприятно дёрнулось. Я сделала вид, что не заметила. Когда‑то я знала каждое движение его лица. Сейчас ненавидела это знание. Оно никуда не делось, как шрам, который не видно под одеждой, но который всё равно чешется при перемене погоды. Все говорили: он изменился, он помог Энид. Это должно было бы заставить меня уважать его. Или хотя бы снизить градус ненависти. Но вместо этого я только запуталась ещё больше. Потому что, если монстр был способен на такое, что тогда делать с моей чёрно‑белой картиной мира? Я ловила себя на том, что сравниваю: того Тайлера, который стоял надо мной в лесу с глазами, полными звериной ярости, и этого, который сейчас аккуратно пододвигал мне общую тетрадь, чтобы я могла дописать формулу. Эти двое не сходились. Как два несовместимых кусочка пазла, которые кто‑то силой пытался вдавить друг в друга. Скрипели, но не становились целым. — Ты опять рисуешь черепа в поле для ответов, — тихо сказал он. Я опустила взгляд. Действительно. Я даже не заметила, как вместо схемы строения клетки вывела аккуратный череп с розой в зубах. — Это улучшенная версия, — спокойно ответила я. — Клетки — скучны. Он чуть усмехнулся. — Черепа тоже когда‑то были клетками, — заметил он. — Просто… другого типа. Я ненавидела, что эта фраза мне нравилась. Всё было бы проще, если бы он оставался однозначным злодеем. Тогда я могла бы смотреть на него, как на очередного монстра в моей коллекции. Изучать, классифицировать, при необходимости уничтожить. Но он… не вписывался. И, что ещё хуже, я тоже. Потому что в глубине души я соглашалась с Уимс: дело было не только в обиде. Не только в том, что он обманул меня, использовал, предал. Не только в том, что из‑за него пролилась кровь. Дело было в том, что когда‑то он был первым, кому я позволила подойти так близко. Слишком близко. И сейчас, сидя с ним за одной партой, чувствуя каждый его вдох, я понимала: я боюсь не того, что он снова меня предаст. Я боюсь того, что снова захочу ему верить. Этого мне никто не говорил. Ни Энид, ни Юджин, ни Бьянка, ни даже призрак Уимс. Они все говорили: «отпусти обиду». Как будто это мешок, который можно просто бросить на обочину. Но обида была только верхним слоем. Под ней скрывалось что‑то гораздо более вязкое и опасное. Как болото под тонким льдом. И я старалась не смотреть в эту глубину. Я слишком хорошо знала, что бывало, когда долго смотришь в бездну.

***

Странное поведение Тайлера в субботу я заметила случайно. Или мне нравилось думать, что случайно. Он стоял у края леса, разговаривая по телефону. Жестикулировал, как будто собеседник его не слышал. Лицо было напряжённым. Челюсть сжата. Я видела, как под кожей ходили мышцы. Как будто он сдерживал крик. Или зверя. Я уже шла дальше, когда что‑то внутри меня дёрнуло, как невидимая нить. Старая привычка, которая когда‑то спасала мне жизнь. И ломала её. Я свернула в сторону, растворяясь в тени деревьев. Наблюдать всегда было проще, чем участвовать. — …я сказал, у меня есть то, что ты давно хотел, — его голос стал чётче, когда я подкралась ближе. — Да, я уверен. Это может всё изменить. Я замерла за толстым стволом, прислоняясь к коре. Шершавость приятно царапала спину. — Нет, не здесь, — продолжил он. — Слишком много глаз. Я оставлю это в одной из пещер в лесу. В той, которая недалеко от старого пирса. Завтра, в час ночи. Заберёшь, и мы квиты. Квиты. Слово звенело в голове, как выстрел. Он замолчал, слушая ответ. Пальцы сжимали телефон так, словно он мог его задушить. — Нет, — наконец бросил он. — Она не узнает. Он отключил звонок и долго стоял неподвижно, уставившись куда‑то в темноту деревьев. Потом развернулся и ушёл в сторону общежитий. Я осталась в тени. Ещё совсем недавно я бы уже составила план: выследить, поймать, допросить. Доказать, что была права насчёт него с самого начала. Что монстр не меняется, он просто научился носить лучшую маску. Но сейчас я поймала себя на мысли, которая раздражала сильнее всего: я не хотела быть права. Мне не нужно было новое «я же говорила». У меня уже был целый музей из этих фраз. Но если бы я не пошла, то кто бы пошёл? Кто проверил бы, что он задумал? Кто убедился бы, что он не снова… Я зажмурилась. Веки скрипнули, как дверца старого шкафа. Страх. Слово Уимс вернулось, как привидение. Я поморщилась. Призраки, похоже, были заразны. — Прекрасно, — прошептала я лесу. — Значит, сегодня ночью у меня свидание. С пещерой. И, возможно, с очередным разочарованием. Деревья не возражали.

***

Лес в час ночи напоминал операционную для богов: тихо, холодно и слишком чисто, будто мир затаил дыхание перед вскрытием собственной души. Я двигалась почти бесшумно. Тень среди теней. Луна вырезала из веток острые силуэты, как лезвия скальпелей. Пещера, о которой говорил Тайлер, была одной из старых, заброшенных. Я находила её раньше, во время своих прогулок в поисках трупов и вдохновения. Внутри было прохладно и пахло сыростью, камнем и чем‑то ещё металлическим. Я осматривала каждый угол при помощи фонарика. Коробку я заметила в дальнем левом углу. Чёрная. Длинная. Аккуратно поставленная на камень, словно экспонат в музее. Слишком чистая для этого места. Я подошла ближе, прислушиваясь. Тишина. Только капли воды, падающие с потолка. Мой собственный пульс, стучащий в ушах. Коробка не была заперта. Это настораживало больше, чем любой замок. Я открыла её. Внутри оказался футляр. Такой же чёрный, матовый, как ночь снаружи. Пальцы сами нашли застёжку. Щелчок прозвучал громко, почти неприлично. Когда крышка откинулась, я на секунду забыла как дышать. Кинжал. Тонкий, вытянутый, несправедливо красивый. Лезвие вытекало из рукояти ровной чёрной тенью, будто его выковали не из материала, а из ночи, спрессованной до твёрдости. Ни изгибов, ни украшений — только прямой, упрямый полёт к острию, где сходились все возможные решения, от которых не бывает возврата. Рукоять казалась короткой, почти скромной, но именно она держала в себе характер оружия. Чёрный, как обугленное дерево, обсидиан поглощал свет, и на этом мрачном фоне особенно ярко вспыхивали золотые детали. Жёлтый фианит. У основания, точно печать древнего рода, сиял крошечный знак — солнце ли, корона, вспышка огня — не разобрать, но в нём чувствовалось нечто властное, не терпящее возражений. Чуть выше, распластав крылья, застыл орёл. Золото его перьев ловило каждый луч, превращая птицу во вспышку, застывшую на взмахе. Он не взлетал и не падал. Он охранял. Казалось, стоило обхватить рукоять пальцами, и холодное вулканическое стекло под ладонью отозвалось бы эхом далёких клятв, войн и побед, о которых давно забыли люди, но помнило оружие. — Кинжал милосердия, — прошептала я, не в силах отвести взгляд. Я читала о нём. Орудие, созданное не для пыток, а для освобождения. Быстрая, чистая смерть, когда всё остальное — только мучение. Милосердие, обёрнутое в чёрный камень. Кинжал лежал в футляре, как спящий зверь. Ждал прикосновения. Я уже тянулась к нему, но что‑то в углу коробки привлекло внимание. Маленький белый прямоугольник. Записка. Я взяла её двумя пальцами, словно это могла быть ловушка. В каком‑то смысле так и было. На бумаге аккуратным почерком было выведено:

«Never happy birthday, Wednesday».

Я почувствовала, как уголки губ сами собой дёрнулись. Вспомнилась собственная фраза, сказанная будто в прошлой жизни парню-бариста: «День рождения — да. Счастливый — никогда». За всеми этими событиями и внутренними неразберихами я совершенно забыла, какой наступил день - день моего рождения. И Тайлер знал, что я приду. Знал, что подслушаю. Знал, что не смогу не проверить. Он снова играл. Раздражение вспыхнуло, как спичка. Тёплое, знакомое. Почти успокаивающее. Я взяла кинжал. Он был тяжёлым, но идеально лёг в руку. Холод от обсидиана пробрал до костей. — Очень остроумно, — сказала я пустой пещере. Я вышла наружу, сжимая рукоять так, что пальцы немели. Ночь встретила меня темнотой и шорохом листвы. Луна пряталась за облаком, как трусливый свидетель. — Кинжал милосердия, — услышала я позади знакомый голос. — Говорят, он не оставляет шрамов. И не даёт мучиться. Я обернулась. Тайлер стоял, прислонившись к дереву, руки в карманах. Тень от веток резала его лицо на светлые и тёмные полосы. Глаза блестели. Не по‑человечески. Но и не по‑звериному. Что‑то посередине. Что‑то своё. — Тебя никогда не учили, что подслушивать — плохо? — спросил он, чуть наклоняя голову. — Меня учили, что плохо — оставлять живыми тех, кто может тебя убить, — холодно ответила я. — Но я явно пропустила это мимо ушей. Он усмехнулся: — Ты пришла. — В его голосе не было удивления. Только тихое удовлетворение. — Я знал. — Самодовольство тебе не идет, — парировала я. — Как и таинственность. Ты отвратителен в обеих ипостасях. — Ты всё ещё злишься, — констатировал он. — Наблюдательность — твоё худшее качество, — отрезала я. — После привычки притворяться, что тебе не нравится быть чудовищем. Он оттолкнулся от дерева и сделал шаг ко мне. Я инстинктивно сжала кинжал сильнее. — Я не притворяюсь, — тихо сказал он. — Мне действительно не нравится. Но ещё меньше мне нравится то, как ты смотришь на меня, будто я уже приговорён. Без права на апелляцию. — Ты сам подписал себе этот приговор, — ответила я. — С когтями, кровью и ложью. Между нами было несколько шагов. И целая пропасть. — Они простили, — сказал он. — Юджин. Энид. Остальные. Даже Бьянка больше не смотрит на меня так, будто вот‑вот превратит в лягушку. — Они слабые, — бросила я. — Или слишком добрые. Хотя это одно и то же. — А ты? — он сделал ещё шаг. Теперь я снова почувствовала его запах — дым, лес, что‑то тёплое, почти домашнее. — Ты сильная? — Я — реалист, — ответила я. — Я помню, как ты улыбался мне, а потом… — я оборвала фразу. Он и так знал, как она заканчивалась. — Но несмотря ни на что, ты не боишься меня, — сказал он. Я фыркнула, качая головой: — У тебя было столько шансов, чтобы убить меня! Галпин смотрел прямо в глаза. В его взгляде не было ни тени отступления. — Так же, как и ты могла убить меня, — спокойно ответил он. — На кладбище. В башне. Каждый раз, когда ты смотрела на меня, как на врага. Но ты этого не сделала. — Ошибки случаются, — сказала я. — Я могу исправиться. Он подошёл вплотную. Я сделала небольшой шаг назад и упёрлась в дерево. Между нами остался только холодный воздух и горячее упрямство. Его рука потянулась к моей. Не к лицу, не к волосам — к руке с кинжалом. Пальцы обхватили мои, твёрдо, но не грубо. Он медленно поднял оружие к своему горлу. Лезвие коснулось его кожи. Тонкая белая линия, пока ещё без крови: — Тогда давай, — прошептал он. — Покончим со всем раз и навсегда. Ты хотела справедливости? Вот она. — Убить тебя? — сказала я. — Думаешь, всем, кому ты сделал больно, станет легче после твоей кончины? — Это не о боли, — ответил он. — Это о том, что если ты действительно считаешь, что я не заслуживаю ничего, кроме смерти, то сделай это сама. Не прячься за своими расследованиями и подозрениями. Я не могла пошевелиться. Кинжал холодил ладонь. Его кожа под лезвием была тёплой. Стоило мне чуть сильнее надавить — и… Внутри всё сжалось, как ловушка. Я ненавидела его за то, что он снова ставил меня перед выбором. Ненавидела себя за то, что не могла сделать шаг. Вперёд. Назад. Любой: — Знаешь, — он вдруг тихо рассмеялся. — Мне всегда нравилось, что ты меня не боишься. Ни тогда, ни сейчас. — Ты переоцениваешь свою значимость, — выдавила я. — Я просто не вижу смысла бояться того, что можно уничтожить. — Тогда уничтожь, — прошептал он, глядя в упор. — Или перестань делать вид, что хочешь. Он чуть сильнее сжал мою руку, подталкивая лезвие к коже. Я чувствовала, как оно режет воздух. Ещё миллиметр — и… Я не двигалась. Он видел это. И усмехнулся, но в глазах не было ни капли злорадства. Только… облегчение? Безумец. — Однажды ты хотела подчинить меня, — продолжил он, голос стал ниже, более хриплым. — Стать моей хозяйкой, — хайд не сводил с меня взгляда. — Так и не поняв одну простую вещь, — он наклонился ближе. Его дыхание обожгло кожу. — Я уже давно весь твой, с потрохами. Слова провалились в меня, как кинжал в мягкую плоть. Без шансов вытащить без крови. Что‑то внутри сломалось. Или, возможно, наоборот, наконец, встало на место. Я уронила кинжал. Он упал в траву, издав глухой звук. Ему там было самое место. Пусть милосердие подождёт. Я схватила Тайлера за шею, притянула к себе и поцеловала. Поцелуй получился не красивым, не кинематографичным. Он был жадным, злым, отчаянным. В нём было столько накопленной злости, страха, тоски и ненависти, что любой священник умер бы на месте от одного вида. Галпин ответил так, словно ждал этого целую вечность. Его руки легли мне на талию, пальцы впились в ткань, будто он боялся, что я растворюсь. Я прижалась ближе, чувствуя, как мир сузился до двух точек: его губ и моих. Всё остальное — лес, ночь, мои принципы — отступило. Я ненавидела, насколько правильно это ощущалось. Я ненавидела, насколько мне этого не хватало. Его близости. Его голоса. Его губ, от которых мозг отключался, а сердце, к моему искреннему отвращению, начинало биться чаще. Мы целовались, пока у меня не начала кружиться голова. Не от романтики — от недостатка кислорода. Я попыталась потянуться ещё выше, но почувствовала, как мышцы шеи протестуют. Разница в росте всегда была раздражающим фактором. Сейчас — особенно. Он заметил это. Тайлер оторвался на секунду, тяжело дыша, и посмотрел на меня с той самой усмешкой, за которую его хотелось ударить и целовать одновременно. — Ты слишком маленькая, — хрипло сказал он. Я уже хотела огрызнуться, но не успела: он подхватил меня так легко, словно я не человек, а та самая чёрная коробка из пещеры. Мои ноги сами обвили его талию, руки зацепились за плечи. Спина ударилась о ствол дерева, но боль только отрезвила. Теперь моя голова была выше его. Символично. Он снова поцеловал меня. Глубоко. Жадно. Его руки держали меня крепко, как кандалы. Но по какой‑то странной причине мне не хотелось вырываться. Но я все равно резко прервала поцелуй, вцепившись пальцами в его волосы. Дёрнула сильно, почти больно. Он тихо зашипел, но не отстранился. — Слушай внимательно, — сказала я, глядя прямо в его глаза. Голос звучал ровно, но внутри всё пылало. — Ещё одна ложь. Хоть малейшая. Ещё один секрет, который ты спрячешь от меня, и ты перестанешь для меня существовать. Не в переносном смысле. Я сделаю так, что даже твои кости забудут, кому они принадлежат. Он смотрел на меня серьёзно. Без привычной иронии. — Договор, — тихо ответил он. — Я устал от лжи не меньше твоего. Я искала в его взгляде хоть тень фальши. Хоть малейший намёк на игру. На маску. На монстра, прячущегося под человеческой кожей. Но видела только усталость. Вину. И то самое — ненавистное, опасное — чувство, от которого меня всё это время спасал только гнев. Я ненавидела, что верила ему. Хоть чуть‑чуть. Я снова поцеловала его. На этот раз иначе. Поцелуй стал мягче. Медленнее. В нём всё ещё был огонь, но уже не пожарище, а тлеющий уголь в камине. Тепло, от которого не хотелось бежать. Его руки чуть ослабли, но не отпустили. Мои пальцы продолжали сжимать его волосы, но уже не как кнут, а как якорь. Где‑то в траве у наших ног лежал кинжал милосердия. Сегодня он не понадобился. Моё милосердие было странной, уродливой вещью. Оно не походило на то, о котором писали в книгах. Оно было злым, колючим, с клыками. Но, возможно, именно оно в тот момент держало нас обоих на поверхности. Страх никуда не делся. Он всё ещё сидел внутри, как тихий зверёк, готовый в любой момент вцепиться мне в горло изнутри. Но, глядя на него так близко, слыша его дыхание, чувствуя его руки, я вдруг поняла: если мне и суждено было когда‑нибудь посмотреть своему страху в глаза, то это будут глаза Тайлера. И, к моему искреннему ужасу, меня это больше не парализовало. Пока что.