Тёмная сторона

POV Тайлера Она сидела на моей куртке, как на чужом трофее, спиной ко мне, будто так было безопаснее — для неё или для меня, я не знал. Вся моя вселенная заканчивалась там, где заканчивались её косы и начинались мои руки, сомкнутые у неё на талии. Несколько минут назад её спина была прижата к шершавому стволу дерева, мои руки были по обе стороны от неё, а мир сузился до вкуса её губ и звука нашего общего сбившегося дыхания. Сейчас всё было тише. Спокойнее. Но не холоднее. Я чувствовал её вес, её дыхание, как ритмично поднималась и опускалась моя грудь у неё за спиной. Это заземляло. Заставляло не проваливаться в те картинки, которые она только что попросила меня вытащить. — Расскажи мне, — сказала она. Голос был чуть хриплым, но ровным. — С самого начала. С неё. С Лорел. Я какое‑то время просто дышал ей в плечо, собираясь с мыслями. Возвращаться туда после того, как только что целовал Уэнсдей так, как никогда никого не целовал, казалось особенно мерзким. Но если я хотел честности, то половинчатых версий быть не могло. Я вдохнул глубже. — Лорел вошла во «Флюгер» как будто всегда там была. Я тогда протирал стойку, делал вид, что не замечаю, как на меня смотрят местные — «сын шерифа», «трудный», «тот, у кого мать…». В общем, всё то, что они никогда не говорили вслух, но думали достаточно громко, чтобы я это чувствовал. Дверь звякнула, и я машинально посмотрел. Женщина. Обычная. Волосы, пальто, шарф — всё какое‑то… не провинциальное. Она осмотрелась, задержала взгляд на мне — и улыбнулась. Не как бариста. Как человеку. Она сделала заказ и села за самый дальний столик. За тот, откуда удобно наблюдать за всеми. Тогда я не обратил на это внимания. Дурак. — Она часто туда заходила? — спросила теперь Уэнсдей. Голос у неё был ровный, но я знал: она уже что‑то складывала в единую картину в своей голове. — Сначала — нет, — ответил я. — Первые пару раз выглядела как случайный клиент. Кофе, книга, пару вопросов о городе. Типа: «Что здесь делают подростки, чтобы не сойти с ума?», — я усмехнулся. — Я тогда ещё не знал, что правильный ответ — «становятся орудием местной фанатички» — Прекрасный карьерный путь, — сухо заметила Аддамс. Я чуть крепче обнял её. — Потом она начала заходить чаще, — продолжил я. — Запоминала мои смены. Садилась так, чтобы я её видел. Спрашивала, как дела. Не как все, кто спрашивал это на автомате, а так, будто ей реально интересно, — я помолчал. — Я был идиотом. Мне казалось, что… ну, кто‑то наконец заметил, что я есть. Не как «сын шерифа» или «тот странный парень», а как человек. Уэнсдей чуть сдвинулась, устраиваясь удобнее, но не вырываясь. Я почувствовал, как её лопатки скользнули по моей груди. — И когда она рассказала тебе правду? — спросила девушка. Я выдохнул. — Примерно через месяц, — сказал я. — Кафе уже почти закрывалось. Я выносил мусор, и она вдруг появилась за углом. Без кофе. Без улыбки. Сказала, что знает, кто я, — продолжил я. — Я подумал, что она про отца. А она… — я сглотнул, — она сказала, что кое-что знает про мою мать. Уэнсдей чуть напряглась. Я почувствовал, как её пальцы, лежащие поверх моих на талии, едва заметно сжались. — Лорел рассказала, что моя мать была изгоем и училась в Неверморе, — я усмехнулся коротко, безрадостно. — Я тогда рассмеялся ей в лицо, — признался я. — Сказал, что она сумасшедшая. Что, если бы это было правдой, отец бы мне рассказал. — Он бы не рассказал, — тихо сказала Уэнсдей. — Он не умел говорить о том, чего боялся. — Знаю, — кивнул я. — Теперь знаю, — я снова помолчал. — Лорел не обиделась, когда я ей не поверил, — продолжил я. — Она просто… посмотрела на меня так, как никто не смотрел. Не как на трудного. Не как на жалкого. А как на кого‑то важного. И сказала, что, когда я буду готов услышать правду, она будет рядом. Что она может помочь мне с тем, чего я боюсь. С «даром», который я, скорее всего, унаследовал, — слово «дар» до сих пор немного резало слух. — Мы продолжили общаться, — сказал я. — Она заходила в кафе, иногда мы гуляли после смены. Разговаривали о городе, об отце, об учебе, — я чуть крепче прижал Уэнсдей. — Я был рад, — признался я. — Рад, что появился человек, который вроде бы меня понимает. Поэтому вскоре я согласился на разговор о маме. Я горько усмехнулся, в очередной раз подумав о том, что было бы, если бы я так и не решился на тот разговор. Хотя Гейтс в любом случае добилась бы своего. — После смены я сел к Лорел в машину. Она сразу же протянула мне какую-то папку. Когда я открыл ее, первым, что бросилось в глаза, была фотография мамы. И ярко-красная надпись «Хайд» чуть ниже. Я не понимал, что я держу в руках. Лорел же смотрела на меня с сочувствием, — я ненадолго замолчал, вспоминая тот разговор. — А потом стала рассказывать, что мою мать изгнали из академии из-за сложного дара. Не захотели ей помочь, а просто избавились, как от ненужной вещи. Что через несколько лет после моего рождения она попала в Уиллоу Хилл, где врачи делали вид, что лечат, а на самом деле просто ломали. Ее погубили… — я тяжело вздохнул. — Все это меня потрясло. Лорел же сидела и пыталась меня подбодрить. И когда первый шок прошел, она сказала, что то, что внутри меня, всё равно проснётся. И если мы не сделаем это контролируемо, оно вырвется само. И я закончу как мать. Я почувствовал, как внутри поднимается знакомая тяжесть. — Она говорила, что я не чудовище, — продолжил я. — Что во мне есть сила. Что я не ошибка природы, а хайд — это орудие. И что, если я научусь им пользоваться, никто больше не сможет меня сломать. Я помнил её взгляд: мягкий, внимательный, тёплый, как у человека, который держит на руках щенка. Щенка, которого собираются вырастить в боевую собаку. — Поводок появился не сразу, — сказал я. — Сначала были разговоры. Истории про других хайдов. Про то, как их запирали, как они теряли контроль, как страдали. Она говорила, что знает, как сделать так, чтобы со мной этого не случилось. — И ты поверил, — констатировала Уэнсдей. Не вопрос — диагноз. — Хотел поверить, — поправил я. — Это немного разные вещи. А потом она отвезла меня в пещеру, — тихо сказал я. Камень был мокрый и холодный. Металл наручников ещё холоднее. — Я думал, это просто ещё один разговор, — продолжил я. — Лорел сказала, что есть место, где я смогу «увидеть себя настоящего». Что, если я хочу перестать бояться, нужно перестать прятаться. Я пошёл за ней сам. Добровольно. Это до сих пор самое мерзкое воспоминание — не цепи, не удары, а то, как я сам дошёл до этого входа. — Внутри было сыро и темно, — сказал я. — Она зажгла фонарь, поставила его так, чтобы я видел только часть стены. Сказала: «Доверься мне», — я снова усмехнулся. — И я доверился. Позволил ей защёлкнуть наручники на моих руках. Сначала думал, что это какая-то страховка. Чтобы я не навредил сам себе. Я помолчал, чувствуя, как в груди поднимается знакомая тошнота. Уэнсдей тоже чуть напряглась, но не стала перебивать. — А потом она ударила меня. Один раз. Второй. Сначала по лицу. Потом подняла с земли какую-то палку и начала уже ею бить по телу, — я зажмурился, стараясь взять себя в руки. — Я кричал, — признался я. — Даже не от боли, а от ужаса. От того, что человек, которому я доверился, вдруг превратился в кого‑то другого. Но избиения оказалось мало, — медленно произнес я. — Лорел вытащила шприц. Сказала, что «нужен толчок». Что во мне уже есть всё, что нужно, осталось лишь сделать последний шаг. Я поморщился, будто снова почувствовал укол. — Не знаю, что она мне ввела, — сказал я. — До сих пор не знаю. Но в какой‑то момент в голове что‑то… щёлкнуло. Слова давались тяжело, но я не останавливался. Я сжал пальцы на талии Уэнсдей, стараясь не причинить ей боль. — После первого пробуждения я не помнил, что сделал, — сказал я. — Очнулся голый — в той же пещере. В крови. Не своей. Лорел улыбалась. Гладила меня по волосам, как… как мать. Говорила, что я «справился». Что я «наконец‑то стал собой». Я замолчал, чувствуя, как горло перехватывает. — Тогда мне было страшно, — продолжил я. — Я не знал, что произошло. Не понимал, что я убил. Я пытался задавать вопросы, а она… она просто говорила, что это «во имя справедливости». А потом, через какое‑то время, я распробовал вкус крови. Не сразу. Постепенно. Хайд рвался наружу, и каждый раз, когда я возвращался, где‑то глубоко внутри оставалось облегчение. Сказать это вслух было мерзко. Но я должен был. — Мне казалось, что это приносит мне удовольствие, — признался я. — Что, когда я хайд, всё просто. Нет сомнений, нет боли, нет вины. Есть цель. И голос, который говорит, что я — правильный инструмент. Уэнсдей молчала. Я чувствовал только, как она дышала — чуть чаще, чем прежде. — Я сначала не знал, что ты — ключ к её плану, — сказал я после паузы. — Когда ты появилась в кафе, я думал, что ты просто странная девочка из Невермора, — я усмехнулся. — Я тогда просто увидел тебя. Не как цель. Не как фрика. А как… тебя. Уэнсдей чуть повела плечом, будто ей было некомфортно от того, что разговор повернул в её сторону. Но не отстранилась. — Потом Лорел сказала, кто ты, — продолжил я. — Сказала, что ты — угроза. Что ты можешь всё разрушить. И что мне нужно сблизиться с тобой, — я скривился. — Тогда началась игра, — признался я. — Я стал играть с тобой. Подстраиваться. Быть тем, кем ты, как мне казалось, хотела меня видеть. Я даже стал давать тебе подсказки, как тогда, в доме собраний, когда я показал тебе, что хайд — это человек. Это тоже было частью плана. Лорел хотела, чтобы ты шла по следу, но в нужном ей направлении, — я выдохнул. — Но потом всё стало сложнее… Потому что ты стала мне нравиться. Фраза прозвучала слишком мягко для того, что я чувствовал, но на другие слова я не решился. — Я не мог рассказать тебе правду, — продолжил я. — Не только потому, что Лорел бы меня, возможно, убила. А потому, что я сам уже не понимал, где правда. Где я, а где то, что она из меня сделала, — я чуть крепче прижал девушку к себе. — Поэтому я просто наслаждался. Нашими разговорами. Твоими выходками. Твоим стремлением докопаться до правды. Каждым разом, когда ты выбирала прийти ко мне, а не к кому‑то ещё. Я покачал головой. — Я знал, что это не продлится долго, — добавил я. — И всё равно цеплялся за каждый день. А потом ты всё узнала… Старые кадры сами стали всплывать из памяти. Перед глазами встал пустой зал кафе. — Когда ты меня вдруг поцеловала, — я на секунду зажмурился, вспоминая. — В тот момент у меня в голове просто всё выключилось, — признался я. — Ни Лорел, ни планов, ни того, что я должен делать. Только ты. Твоя едва заметная улыбка. Твое лицо в моих руках, — горло сжало. — Я почувствовал себя… — я запнулся, подбирая слово, — как будто мне впервые разрешили быть просто человеком. Не сыном шерифа. Не хайдом. Не оружием. Просто парнем, которому нравится девушка, и эта девушка почему‑то сейчас целует его посреди дурацкого кафе. Я криво улыбнулся. — Я даже почти поверил, — сказал я тихо, — что всё может быть по‑настоящему. Что, может, если ты выбираешь меня вот так, сама, без расчёта, у меня ещё есть шанс вырваться из всего этого дерьма. Пальцы сами сжались на её талии. — А потом ты отпрянула, — продолжил я. — Как будто тебя ударило током. Я увидел твои глаза — и понял, что что‑то сломалось. Не во мне. В тебе. Воздух словно стал гуще. — Когда ты убежала, — сказал я, — это было… даже не как пощёчина. Хуже. Как будто кто‑то взял и вырвал из меня тот кусок, который ещё верил, что я могу быть другим. Я чуть качнул головой. — Я стоял посреди кафе, еще ощущая твой вкус на губах, — продолжил я, — и чувствовал, как всё, что только что казалось настоящим, рассыпается. И всё равно, даже тогда, — признался я, — часть меня была благодарна. За эти несколько секунд. За то, что перед тем, как всё рухнуло, у меня был момент, когда ты была со мной не как детектив-любитель, не как охотница, а просто как… ты. Ну а потом… Я закрыл глаза, вспоминая тот чертов сарай и себя, прикованного к стулу. — Когда ты стала бить меня шокером, — выдохнул я, — ты так напомнила мне Гейтс! Я будто снова оказался в той пещере, и меня снова пытают, чтобы вызволить хайда. Я помнил лицо Уэнсдей тогда — холодное, решительное. Помнил, как боль от разрядов смешивалась с тем, что она смотрела на меня уже не как на человека, а как на монстра, которого нужно сломать. — Ярость поднялась так быстро, она ослепила меня, а моя человеческая часть ушла куда‑то на задворки сознания. И мне просто захотелось сделать тебе очень больно. Я отчетливо помнил наш разговор в полицейском участке после того, как отец прервал «допрос» Уэнсдей. Помнил, как внутри всё кипело. Злоба, обида, этот липкий, мерзкий голос в голове: «Она тебя предала. Сдала. Приковала к стулу и била током. Она выбрала дело, а не тебя». — Я видел, как мои слова в участке ранили. Но не только тебя. Каждое слово, которое я выпускал наружу, возвращалось рикошетом и врезалось в грудь. Я смотрел на тебя и понимал: да, я хотел, чтобы тебе было больно. Хотел, чтобы ты почувствовала хоть часть того, что чувствовал я, когда ты включала шокер, когда смотрела на меня, как на уравнение, которое нужно решить. Но когда это случилось, когда я увидел, что попал в цель — оказалось, что терпеть это зрелище я не могу. И просто ушел. Но ярость вскоре снова взяла вверх. Я снова замолчал, давая Уэнсдей время все переварить. Девушка никак не стала это комментировать, поэтому я просто продолжил. — Ну а потом был арест и Уиллоу Хилл, где стало только хуже. Таблетки, цепи, электорошок и белые стены. Доктора не пытались понять, что со мной, а просто хотели меня выключить. Но они лишь подпитывали мою злобу, не давая человечности доминировать. Я замолчал. Внутри вдруг поднялась другая тень — не Лорел, не хайд, а то, что было после. Мать. Айзек. Всё то, о чём я пока не был готов говорить. И как будто почувствовав это, Уэнсдей вдруг сказала: — Мистер Роуди рассказывал мне про хайдов. Про ваши… особенности. Я вздрогнул. Имя ударило неожиданно мягко. — Я очень уважаю Чарльза. И бесконечно благодарен ему. Никто никогда так обо мне не заботился, — признался я. — Не как о пациенте. Не как об угрозе. Как обо мне. В голове тут же всплыла другая картинка — мамино лицо, её руки, обнимающие меня. Я снова резко оборвал мысль, будто обжёгшись. Не сейчас. — Потом как‑нибудь расскажу, — добавил я вполголоса — скорее себе, чем ей. — Про прошедший год. Я почувствовал, как девушка едва заметно кивнула. Она поняла, что я сознательно обошёл тему, и — на этот раз — решила не рвать рану дальше. Я вдохнул глубже. — Уэнсдей, — тихо сказал я. Она чуть наклонила голову, но не обернулась. — Я знаю, что сделал с твоим доверием, понимаю, что совершил ужасное, — сказал я. — Я не просто его подорвал. Я его уничтожил, — она не шевельнулась, но тишина стала плотнее. — Я лгал. Играл. Вёл тебя по чужому плану. Пользовался тем, что ты мне верила. Я сжал её аккуратнее, будто боялся, что она растворится. — Я не жду, что ты поверишь мне сразу, — сказал я. — Я не имею на это права. Но я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делаю сейчас, после того, как стал себе хозяином — это мой выбор, — произнёс я. — Не Лорел. Не кого бы то ни было. Мой. Я почувствовал, как внутри что‑то встаёт на место. — И я буду делать всё, что могу, чтобы вернуть твоё доверие. Всё. Даже если на это уйдёт целая жизнь. Слова прозвучали без пафоса. Просто как констатация. Повисла пауза. Я слышал только, как Уэнсдей дышит. — Амбициозно, — сказала она. — Но, учитывая твой предыдущий опыт использования жизни, это, возможно, лучший из доступных вариантов. Я усмехнулся. — Согласен, — ответил я. — Мои прошлые проекты были… неудачными. — Но обещания — дешёвая валюта — добавила девушка. — Я предпочитаю смотреть на действия. — И это правильно, — кивнул я. — Поэтому смотри. Сомневайся. Проверяй. Я не буду просить тебя закрывать на что-то глаза. Она чуть развернулась ко мне, настолько, что я смог увидеть её глаза. Тёмные, внимательные, без привычной ледяной стены. — И не смей, — отрезала она. Я улыбнулся, а затем медленно наклонился и осторожно коснулся её губ. Сейчас поцелуй был другим. Не таким отчаянным, как у дерева, когда мы оба, кажется, пытались заткнуть прошлое. Этот был мягче. Медленнее. Как продолжение разговора, только без слов. Она ответила не жадно, не с вызовом, а ровно настолько, чтобы я понял: она позволяет. Сама. Осознанно. Я одной рукой держал её за талию, а второй чуть прикасался к её пальцам. Мы оторвались лишь на секунду, чтобы вдохнуть воздуха, и снова потянулись друг к другу.

***

Позже мы продолжили разговор. Но уже о Неверморе: о том, как изменилась школа после всего. О её друзьях. О том, каково это — возвращаться туда, где ты однажды участвовал в кровавой бойне. — Когда ты в последний раз убивал? — вдруг спросила Уэнсдей. Вопрос прозвучал так буднично, как будто она спросила, когда я в последний раз был в городе. Я замер на долю секунды, но не отстранился. — Год назад, — ответил я. Я почувствовал, как внутри поднимается вязкая темнота, но не дал ей затянуть себя. — Я прятался в канализации, параллельно сходя с ума от галлюцинаций. Вдруг я услышал, как кто-то шел в мою сторону. Это был какой-то мужчина с винтовкой, — сказал я. — Я был не в себе. Совсем, — вспомнилась волна ярости, накрывшая меня после слов «отца». — Хайд был на переднем плане, я — где‑то далеко. Я резко выдохнул. — Я его убил, — произнёс я. — Быстро. Без размышлений. Она смотрела прямо, не моргая. — Ты помнишь его лицо? — спросила она. — Нет, — честно ответил я. Она кивнула — коротко, как будто отметила: «ответ принят». Мы ещё какое‑то время говорили — о мистере Роуди, о её книге, которую она сейчас писала, о проблемах с публикацией. Она задавала вопросы про общину хайдов: как там всё устроено, кто меня учил, что за методы. Я отвечал. Рассказывал про Мэгги, про ночные тренировки в лесу, про то, как нас учили использовать навыки хищника без трансформации в хайда. Уэнсдей комментировала. Иногда жёстко, иногда почти нейтрально. Могла сказать: «Это похоже на секту с терапевтическим уклоном» или «Методы сомнительные, но результат любопытен». Я ловил себя на том, что каждое её слово, даже самое колкое, звучало как интерес. А не как приговор. Я не отпускал её. Она не вырывалась. Иногда Уэнсдей чуть сдвигалась, чтобы устроиться удобнее. Один раз облокотилась затылком мне в ключицу. Её волосы щекотали кожу, и я думал, что могу сидеть так бесконечно. Пока в какой‑то момент не заметил, как она зевнула. Тихо. Почти незаметно. Но я почувствовал, как её тело стало тяжелее. Усталость в конце концов настигла ее. — Ты выжата, — сказал я. — Тебе надо поспать. — Я могу функционировать при минимальном количестве сна, — автоматически отозвалась она. — Это моё естественное состояние. — Может быть, — согласился я. — Но если ты уснёшь здесь, на моей куртке, Аддамс, я рискую умереть от счастья. Не уверен, что ты этого добиваешься прямо сегодня. Она тихо фыркнула. Но я почувствовал, как напряжение в её плечах чуть спало. — Я провожу тебя до общежития, — сказал я. — И не спорь. — Ты становишься наглым, — заметила она. — Это побочный эффект терапии? — Это побочный эффект того, что ты всё ещё сидишь у меня в руках и не режешь мне горло, — ответил я. — Я начинаю верить в чудеса. Она вздохнула — так, будто сдаётся, но только формально. — Ладно, — сказала она. — Проводишь. Но если кто‑то увидит, как я позволяю себя сопровождать, я буду отрицать всё. — Я скажу, что ты тащила меня за шкирку в очередную психушку, — хмыкнул я. — Баланс сил сохранится. Я аккуратно разжал руки, помог ей подняться. Она встала, чуть покачнулась — не от слабости, а потому что долго сидела в одной позе. Я поднял куртку, встряхнул от прилипших иголок и накинул ей на плечи. Она бросила на меня взгляд — оценивающий, но не отталкивающий. — Это не меняет того факта, что я всё ещё могу использовать эту куртку как орудие удушения, — предупредила девушка. — Я и не сомневаюсь, — ответил я. — Но пока пусть греет.

***

Мы пошли к Невермору. Лес постепенно сменился дорожкой, дорожка — знакомыми стенами. Я шёл рядом с ней, не касаясь, но чувствуя её присутствие как что‑то физическое. Как будто между нами всё ещё была натянута невидимая нить, даже без объятий. Когда мы дошли до Офелия Холл, она остановилась у двери и повернулась ко мне. Свет изнутри падал ей на лицо, делая его чуть мягче, чем обычно. — На сегодня достаточно откровений, — прошептала она, чтобы не разбудить Энид, спящую за дверью. — Но если продолжишь в том же духе, у меня закончится запас саркастических комментариев. — Это будет величайшая трагедия в истории человечества, — серьёзно ответил я. — Обещаю дозировать. — Не смей, — сказала она. — Иначе всё это не будет иметь смысла. Я кивнул. — Тогда продолжу, — сказал я. — Если ты позволишь. — Посмотрим, — ответила она. — Я оставляю за собой право передумать в любой момент. Я сделал шаг ближе. — Уэнсдей…— начал я, но она сама потянулась вперёд. На этот раз поцелуй был коротким, почти деловым. Как печать под договором, который мы оба ещё не читали до конца, но уже подписали. Когда мы отстранились, она посмотрела на меня чуть дольше, чем того требовала простая вежливость. — Ты становишься предсказуемым, Галпин, — сказала она. — Это пугает. — Я могу завтра снова стать непредсказуемым, — ответил я. — Но только в том, как буду пытаться заслужить твоё доверие, — я улыбнулся и сделал шаг назад. — Спокойной ночи, Уэнсдей. — Ночью редко бывает спокойно, — ответила девушка. — Но… — она чуть кивнула, — до завтра. Аддамс развернулась и исчезла в дверях своей комнаты. Я ещё какое‑то время стоял, глядя на закрытую дверь, потом развернулся и пошёл к своей башне.

***

Дорога обратно пролетела как во сне. Лестницы, коридоры, тени — всё было размытым фоном. В голове крутились только её слова, её взгляд, её вес у меня в руках. В своей комнате я даже не стал раздеваться до конца. Бросил куртку на стул, рухнул на кровать и уставился в потолок, закрыв глаза. За этот день я вытащил наружу больше, чем за все время терапии. Рассказал ей то, в чем сам себе боялся признаться. И она не ушла. Не сказала: «Ты тот же монстр». Не объявила охоту заново. Она просто осталась. Слушала. Сомневалась. Но осталась. Я знал, что один разговор ничего не меняет. Что доверие не вырастает за ночь, как сорняк. Но сейчас у меня была цель. Конкретная. Чёткая. С её именем. И я сделаю все, чтобы больше никогда не потерять Уэнсдей Аддамс. Я засыпал с мыслью, что если цена за это — вся моя жизнь, потраченная на то, чтобы каждый день доказывать ей, что я могу быть другим, то это честная цена. И в тот момент я чувствовал себя до безобразия счастливым. Настолько, что это почти пугало.