Тёмная сторона

POV Тайлера Оркестровый класс в Неверморе пах древесиной, канифолью и чем-то старым, как библиотека, в которой кто-то прятал секреты в нотных тетрадях. Я сидел за роялем, пальцы лежали на клавишах, пока я наблюдал, как Уэнсдей устраивается со своей виолончелью. Она делала это так, будто готовилась ко вскрытию: точно, без лишних движений, без сантиментов к инструменту, который, по идее, должен быть «продолжением души». Капри подняла руки, и репетиция началась. Я играл внимательно. Не потому что боялся ошибиться, а потому что музыка была единственным местом, где мне не хотелось быть кем-то другим. Здесь не было прошлого года. Не было клеток, цепей, чужих приказов. Были только ноты — честные, как математика. Уэнсдей играла так, будто спорила с каждой фразой, но все равно соглашалась с ней в конце. Ее смычок резал пространство, как лезвие. После репетиции все начали расходиться. Смеялись, обсуждали, кто снова взял неправильную ноту, кто опоздал на вступление. Я собирал ноты медленно. Не торопился. Это стало нашим негласным ритуалом. — Ты опять остаешься? — спросил кто-то, кажется, Тревор, проходя мимо. — Хочу еще порепетировать, — ответил я. — Псих, — весело бросил он и убежал. Когда дверь за последним закрылась, тишина в классе стала другой — не учебной, а интимной. Я слышал, как тикают часы на стене, и как где-то вдалеке хлопнула дверь. Я уже потянулся к клавишам, когда услышал шаги. — Что будешь играть? — спросила Уэнсдей. Я на секунду замялся, пальцы сами пробежались по клавишам, извлекая мягкий аккорд. — Эм, пока ничего… — ответил я, бросив короткий взгляд на девушку. — Почему? — её взгляд сузился. — Ты стесняешься? Боитесь, мистер Галпин, что я разорву ваше исполнение в клочья? — Я уже пару месяцев пишу одну композицию, — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Свою. Она остановилась, словно кто‑то нажал на паузу. — Собственную? — уточнила девушка. — Как трогательно. Ты решил пополнить коллекцию музыкальных преступлений? — Спасибо за веру, — фыркнул я. Аддамс подошла к роялю, остановилась рядом. — Сыграй, — сказала она. — То, что уже есть. Я покачал головой. — Нет. Пока нет. — Почему? — голос стал холоднее. — Твоё самолюбие не выдержит критики? — Я хочу закончить её полностью, — объяснил я. — А потом… потом покажу. Тебе первой. Обещаю. Уэнсдей несколько секунд молча смотрела на меня, будто решала, стоит ли давить дальше. Потом чуть приподняла подбородок. — Ты не любишь незавершённые вещи, — констатировала она. — Понимаю. Это как оставить труп на середине вскрытия. Непрофессионально. — Пример очень в твоём стиле, — я усмехнулся. — Но да. Что‑то вроде этого. Она обошла рояль и села на край табурета рядом. Не вплотную, между нами оставалось несколько сантиметров. Но я чувствовал её тепло, как слабое пламя. — Ладно, — сказала девушка. — Я подожду. Но если твоя композиция окажется жалкой, я скажу тебе об этом первой. Без фильтров. — В этом я даже не сомневаюсь, — ответил я. Я провёл пальцами по клавишам, извлекая несколько аккордов. Но не из той самой композиции, а просто чтобы занять руки. Девушка смотрела на мои пальцы, потом перевела взгляд на лицо. — Зачем ты вообще её пишешь? — вдруг спросила Уэнсдей. Я замер на секунду. — Не знаю, — честно сказал я. — Наверное, чтобы собрать в кучу всё, что у меня в голове. Всё, что я не могу объяснить словами. Злость. Страх. То, что произошло за последние полтора года. То, чего я боюсь в себе. И… — я запнулся, — то, что связано с тобой. Она чуть приподняла бровь. — Ты пишешь саундтрек к нашей потенциальной трагедии? — Скорее, к тому, что я чувствую, когда ты рядом, — выдохнул я. Слова повисли в воздухе, тяжелее аккордов. Аддамс не отвела взгляд. Не усмехнулась. Просто смотрела. Наступила оглушающая тишина. Я вдруг осознал, насколько близко она сидит. Насколько тихо она дышит. Насколько сильно я хочу… — Уэнсдей, — выдохнул я. — Что? — её голос был ровным, но чуть тише обычного. — Иди сюда, — прошептал я, сам не веря, что говорю это вслух. Девушка не улыбнулась, не изменилась в лице. Просто придвинулась. Буквально на пару сантиметров. Но этого оказалось достаточно. Я наклонился и коснулся её губ. Ее поцелуи не были мягкими, как в дешевых романах. Они были точными. Решительными. Как будто она ставила подпись под чем-то опасным. Рука Уэнсдей легла мне на плечо — не отталкивая, а просто фиксируя. Как будто она решала, стоит ли позволить этому продолжаться. И решила. Мир сузился до этого прикосновения. До её дыхания, до тихого скрипа табурета под нами, до далёкого тиканья старых часов на стене. Я осторожно коснулся её щеки, линии челюсти. Она не отстранилась. Только чуть глубже вдохнула. Когда мы оторвались друг от друга, я чувствовал, как сердце колотится где‑то в горле. Я, наверное, выглядел идиотом — растрёпанным, взволнованным. Она же выглядела почти так же, как всегда. Почти. Только её глаза были темнее. — Это… — начал я, но слова застряли. — Эксперимент, — спокойно закончила она. — Успешный. Повторяемый. Я не удержался и рассмеялся. — Ты умеешь убить романтику, — сказал я. — Романтика — это опухоль, — ответила она. — Её нужно держать под контролем. Но… — она на секунду задержала взгляд на моих губах, — некоторые её проявления терпимы. От этих слов у меня перехватило дыхание сильнее, чем от самого поцелуя. — Ну тогда… — я наклонился снова, и на этот раз она не стала ждать приглашения. Мы целовались ещё в пустом музыкальном классе, вдали от посторонних глаз. За стенами Невермора кто‑то сплетничал, кто‑то строил планы, кто‑то, возможно, совершал преступление. Но здесь мир сжался до нас двоих. Когда она отстранилась, ее лицо осталось таким же спокойным, но в глазах было что-то живое. — Мы слишком долго здесь, — сказала Аддамс. — Еще минуту, — попросил я. Уэнсдей посмотрела на часы. — Тридцать секунд, — вынесла вердикт. Я кивнул. Мы просто сидели рядом. Тридцать секунд тишины, в которых не было ни моего прошлого, ни чужих ожиданий. Только она и я. И рояль, который молчал, потому что я пока не был готов сыграть то, что прятал в нотах.

***

На следующий день меня неожиданно выдернули из рутины. На физкультуре мы делали какие-то упражнения, которые выглядели как наказание за грехи в прошлой жизни. Я не жаловался, ведь тело нуждалось в чем-то простом, где результат измерялся не моралью, а выносливостью. Когда дело дошло до бросков в кольцо, я поймал мяч почти автоматически. Руки сами сделали то, что помнили еще со школы в Джерико: шаг, прыжок, бросок. Мяч вошел чисто. — Эй, — раздался голос слева. Кент. Рядом с ним Аякс. Оба выглядели так, будто обсуждают что-то важное, хотя, скорее всего, решали, что съесть после урока. — Ты умеешь, — сказал Кент, кивая на кольцо. — Немного, — ответил я осторожно. Аякс прищурился. — «Немного» — это когда мяч летит куда угодно, кроме кольца, — заметил он. — А это было нормально. — Спасибо, — выдавил я. Я все еще не привык к тому, что мне говорят что-то нейтральное без подтекста. Кент перебросил мяч из руки в руку. — Слушай, у нас тут… команда, — начал он, будто слово давалось ему с трудом. — Типа, мы собираемся иногда. Просто играть. Без фанатизма. Аякс кивнул. — Вы серьезно? — спросил я. Кент пожал плечами, как будто приглашать бывшего монстра в команду было самым обычным делом. — Ты теперь в Неверморе. Значит, ты один из нас. Вроде как. Слова звучали грубо, но в них было то, чего мне не хватало: попытка. Я кивнул. — Ладно. Я приду. Мы играли после занятий. Сначала было неловко — я ожидал издевок, что кто-то нарочно толкнет меня сильнее, чем нужно. Но ничего такого не случилось. Кент играл жестко, но по правилам. А вот Аякс странно, с неожиданными финтами и смехом, который появлялся в самый неподходящий момент. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что просто играю. Не думаю, как это выглядит. Не пытаюсь доказать, что достоин воздуха. Ребята даже начали подсказывать мне, где лучше встать, кому отдать пас. — Нормально двигаешься, — бросил Кент, когда мы сделали перерыв. — Ты тоже, — ответил я. — Он флиртует, — вставил Аякс. — Заткнись, — одновременно сказали мы с Кентом, и Аякс заржал. Я вдруг понял, что смеюсь вместе с ними. Баскетбол стал для меня способом вернуть тело себе. В прошлой жизни оно было инструментом: либо для маски, либо для того, что происходило, когда я переставал быть собой. Здесь, на площадке, все было честно: скорость, усталость, бросок, промах, злость, смех. Мы тренировались по вечерам, когда воздух становился резким. Иногда вокруг собирались другие. Кто-то кричал, кто-то спорил о правилах, кто-то делал ставки на то, кто упадет первым. Я ловил себя на том, что мне не хочется исчезать. После одной игры Кент хлопнул меня по плечу. — Нормально ты влился, — сказал он, будто делал одолжение. — Это ты сейчас похвалил меня? — спросил я. — Не привыкай, — буркнул он, но уголок рта дернулся. Аякс подмигнул. — Добро пожаловать в стаю, Галпин. Когда мы закончили, я вышел из спортзала и увидел Уэнсдей в коридоре. Она стояла у окна, как статуя, изучая какую-то книгу. С виду — равнодушие. Но я знал, что она ждала именно этого момента: когда никто не смотрит, когда можно обменяться взглядом, который значил больше, чем любые слова. Я прошел мимо, не останавливаясь. Так было безопаснее. Но когда я поравнялся, она тихо сказала, не поднимая головы: — Ты улыбаешься. Я сделал вид, что не понял, о чем она, но уголок губ все равно дернулся. — Это плохо? — так же тихо спросил я. — Это подозрительно, — ответила Уэнсдей. — Продолжай. Я хочу понять природу явления. Я лишь усмехнулся и пошел дальше.

***

Лес за Невермором по вечерам становился другим — не страшным, не тем, в котором я раньше охотился и прятался от самого себя, а тихим, почти нейтральным. Как будто деревья тоже решили: хватит. Как будто они знали, что теперь я прихожу сюда не за очередной жертвой, а за шансом. Уэнсдей всегда появлялась беззвучно. Я так и не привык к этому: к тому, что она могла оказаться рядом, не сломав ни одной ветки. В тот вечер я услышал только едва уловимое шуршание ее пальто. — Ты опоздал на семь минут, — сказала она вместо приветствия. — Я пытался поставить рекорд, — ответил я. — Не получилось. Она чуть приподняла бровь. Для Уэнсдей это было почти улыбкой. — Как прошел день? — спросил я. Вопрос был банальным, но мне хотелось именно банальности. — Я вынесла два приговора и пережила один акт социальной агрессии в столовой, — ответила Уэнсдей. — Обычный. — Социальной агрессии? — Энид пыталась заставить меня попробовать ее любимое печенье, — сказала она с таким видом, словно речь шла о пытке. Я рассмеялся. Уэнсдей смотрела на меня долго, будто действительно анализировала, как именно у меня получается смеяться. Мы шли вдоль линии деревьев, туда, где трава становилась мягче и где не было видно окон академии. Я держал руки по швам, как будто так было проще не выдать себя. Хотя кого я обманывал? Я выдавал себя одним фактом, что вообще здесь находился. Ждал. И чувствовал, как грудь сдавливало привычное, почти болезненное ожидание: она может передумать. Она могла простить и все равно исчезнуть. Уэнсдей умела обрывать связи одним движением, как нитку. Но она шла рядом. И этого было достаточно, чтобы воздух в легких становился чуть легче. Ночной Невермор был другим. Чёрные силуэты башен, редкие огни в окнах, тишина, перебиваемая только шорохами. Лес за стенами академии встречал нас влажным воздухом и запахом сырости. Мы остановились на небольшой поляне. Луна висела низко, цепляясь за ветки. Аддамс стояла напротив меня, руки в карманах пальто, голова чуть наклонена набок. — Сегодня ты говорил, что расскажешь про… — начала Уэнсдей и не договорила. — Про маму, да, — продолжил я. — Просто дай мне минуту, собраться с мыслями. Мы двинулись дальше, но медленнее. Мне было легче говорить, когда я не смотрел прямо на неё. — Отец сказал мне, что она умерла, когда я был ребёнком, — начал я. Голос звучал ровно, но внутри что‑то скреблось. — Я помню похороны. Помню, как он стоял у могилы и не плакал. Я тогда думал, что взрослые просто по‑другому переживают горе. Что они крепче, — я усмехнулся, но смех вышел пустым. — А потом он просто отдалился. Начал жить так, будто у него дома стоит мебель, а не сын. Я всё время пытался… — я замолчал, подбирая слова. — Пытался стать заметным. Делал всё, что мог. Хорошие оценки, идеальный послушный мальчик. Но его это не трогало. Как будто я был шумом на фоне. Ветки хрустели под ногами. Аддамс молчала, не перебивая. Это молчание не было равнодушным. Скорее внимательным, как будто она препарировала мои слова где‑то у себя в голове. — Со временем я стал забывать её, — продолжил я. — Лицо, голос. Остались только разрозненные картинки. Запах её духов. Как она смеялась, когда я проливал на себя сок. Как гладила меня по голове перед сном. И чем сильнее я пытался удержать эти воспоминания, тем быстрее они стирались. Это… было похоже на предательство. С моей стороны, — я сглотнул. В горле встал ком. — А потом она вернулась. Живая. Реальная. Но — я остановился и повернулся к Уэнсдей. — Это была не та мама, которую я помнил. Совсем. Лицо Уэнсдей оставалось непроницаемым, но глаза потемнели. — Вы общались? — спросила она. — Мы едва успели, — ответил я. — Мама рассказала про Стоунхерста, эксперименты, про то, что ее смерть инсценировали, а отцу наврали. Уэнсдей чуть сузила глаза, но промолчала. — Она приготовила мне завтрак, — сказал я тише. — Блинчики. Как в детстве. Я почти не помнил их вкус, но когда попробовал — что‑то щёлкнуло. На секунду мне показалось, что всё можно вернуть. Что мы сможем говорить. Нормально. Как мать и сын, — я замолчал, вспоминая то утро, тарелку на столе, её неуверенную улыбку. — Но потом появился её брат, — выдохнул я. — Айзек. С его появлением она полностью переключилась на него, — сказал я, ощущая тяжесть в груди. — Как будто я снова исчез. Как будто все эти годы, когда я её оплакивал, когда пытался заслужить внимание отца, ничего не значили. Она смотрела на него так, как никогда не смотрела на меня. Даже в тех отрывочных воспоминаниях, что у меня остались. Девушка молчала, но я видел, как в её глазах что‑то шевельнулось. Что-то похожее на понимание. — С ним она смеялась, — продолжил я. — Много говорила. Советовалась. Слушала, — я пожал плечами. — Со мной объясняла. Приказывала. Решала за меня. Я вдруг отчётливо вспомнил, как стоял в дверях кухни, а они вдвоём сидели за столом: мать и Айзек. Она — оживлённая, почти молодая. Он — уверенный, говорящий, как будто весь этот мир — его сцена. Я тогда стоял и чувствовал, как будто меня просто стёрли из кадра. — Я всё время чувствовал себя третьим лишним. Лишним сыном. Лишним Хайдом. Лишним человеком. — Но она все равно была нужна тебе, — тихо сказала Уэнсдей. Я посмотрел на неё. В её голосе не было сомнения. — Конечно, — выдохнул я. — Даже когда она вела себя… странно. Даже когда она не слушала меня. Даже когда… — я замолчал, потому что следующая часть всё ещё резала изнутри. — Когда она решила за меня, — сказал я наконец. — Решила отнять мои силы. Я вспомнил тот момент до мельчайших деталей: её взгляд, полный решимости, её улыбку, моё собственное тело, которое рвалось, сопротивлялось, металось. — Моё терпение тогда кончилось, — признался я. — Я не мог простить ей этого, — я горько усмехнулся. — И всё равно, когда она сорвалась с крыши, я потянулся за ней, но она просто… отпустила. Не только крышу. Меня. Уэнсдей молчала. Я чувствовал её взгляд на себе, как острый скальпель. — Знаешь, я ведь почти всю жизнь пытался сделать хоть что‑то, чтобы меня заметили. С отцом — вести себя идеально. Не лезть под руку. Работать в кафе. С матерью наоборот. Быть полезным Хайдом. Показать, что я тоже существую. Что я — не просто ошибка. — Ты всегда хотел угодить родителям, — тихо сказала она. — Обоим. Я кивнул. — Да, — выдохнул я. — Хотел. Как последний идиот. Я поднял взгляд на неё. — Смешно, да? Монстр, который просто хотел, чтобы его заметили родители. — Это не смешно, — ответила она спокойно. — Это банально. Она чуть прищурилась. — Банальнее только то, как они этим воспользовались. Я хмыкнул. — Ты говоришь так, будто сама не пыталась доказать что‑то своим родителям, — сказал я. Уэнсдей чуть дёрнула уголком губ. — Разница в том, что я выбрала для этого виолончель и расследования, а не массовые убийства, — заметила она. — Но суть похожа. Я кивнул. Её прямота иногда резала, но одновременно и облегчала. Она не пыталась завернуть мои раны в вату. Она просто смотрела на них, как на факт. — Мне всё время казалось, что, если я сделаю «правильно», — продолжил я, — они увидят. Оценят. Я криво усмехнулся. — С отцом это не сработало. С матерью тем более. — И ты всё ещё пытаешься это делать, — вдруг сказала она. Я моргнул. — Что? — не понял я. Она посмотрела прямо в глаза. — Угодить, — пояснила девушка. — Только теперь мне. Я открыл рот, чтобы возразить, и тут же закрыл. Потому что она была права. Каждый раз, когда я ловил себя на том, что думаю: «А понравится ли ей эта мелодия?», «А не слишком ли я слабый рядом с ней?», «А достаточно ли я исправился?» — я делал всё то же самое. Пытался заслужить. Доказать. — Если честно, я не знаю, как по‑другому, — признался я. — Всю жизнь я либо пытался быть тем, кем они хотели меня видеть, либо монстром, которым меня сделали. Всё остальное — непроверенная территория. Она какое‑то время молча смотрела на меня, потом чуть наклонила голову. — Ты можешь быть тем, кем хочешь сам, — сказала она. — Это не требует чьего‑то одобрения. Даже моего. Я хмыкнул: — Но твоё одобрение я всё равно буду ценить выше. — Не стоит, — отрезала Аддамс. — Моё одобрение нестабильно и зависит от того, насколько ты полезен в конкретный момент. И всё же, когда она это сказала, внутри что‑то потеплело. Мы постояли ещё немного в тишине. Лес жил своей жизнью, но здесь, на этой поляне, казалось, что время замедлилось. Я засунул руки в карманы. Пальцы сразу наткнулись на предмет, о котором я совсем забыл. Предмет, который я собирался отдать Уэнсдей, но почему-то не решался. Наконец, я вздохнул, вытащил из кармана небольшой металлический ключ и сжал его в ладони, прежде чем протянуть ей. — Это что? — спросила она, переведя взгляд на мою руку. — Запасной ключ от моей башни, — ответил я. — Если захочешь прийти. В любое время. Просто поговорить. Или… — я слабо усмехнулся, — пошпионить. Уэнсдей внимательно посмотрела на ключ, потом на меня. — Ты уверен? — спросила она. — Доверять мне свой личный доступ — не самая безопасная идея. Для тебя. — Я в курсе, — сказал я. — Но всё равно хочу. Ты можешь приходить, когда угодно. Без стука. Без предупреждения. Я не против. На секунду мне показалось, что в её глазах мелькнуло что‑то вроде удивления. Очень слабое, почти незаметное. Она протянула руку и взяла ключ. Её пальцы коснулись моих — короткое, сухое, холодное прикосновение. Она сжала металл в кулаке. — Хорошо, — произнесла она. — Я воспользуюсь этим. Не обещаю, что не оставлю у тебя пару жучков. — Я даже начну волноваться, если ты этого не сделаешь, — ответил я. В уголках её губ что‑то едва заметно дрогнуло. Мы продолжили гулять по лесу, как по чужой квартире, в которой давно знали все углы. Говорили о Неверморе. Иногда о Джерико. Иногда о книгах, которые она читала, и песнях, которые я играл. А когда ее пальцы вдруг нашли мою ладонь в темноте, я подумал, что, возможно, меня и правда можно принять. Не «исправить». Не «забыть». А принять — со шрамами, с музыкой, которую я еще не дописал, и с обещанием, которое я обязательно выполню.