Тёмная сторона

POV Уэнсдей В субботу Невермор был почти вымершим, как приличное кладбище после полуночи. Энид ушла куда‑то с Агнес, Вещь сбежал по своим делам, и в комнате наконец наступила та редкая тишина, которую я ценила превыше большинства людей. Я сидела за столом, делая вид, что систематизирую заметки по делу Берлингтона. На деле я в очередной раз перечитывала одну и ту же строчку про Райана Мура и возвращалась мыслями к ножу в своей руке — не моей, но слишком реальной. Воздух в комнате вдруг изменился так, как меняли его только два типа существ: некротические сущности и Энид, когда включала свой плейлист. Музыки не было. Значит — первое. Я подняла взгляд. У окна стояла Лариса Уимс. Призрак выглядел достойно: осанка, взгляд, безупречное платье — всё это по‑прежнему наводило порядок в помещении одним фактом присутствия. — Мисс Аддамс, — произнесла она, словно только что зашла проверить, не развожу ли я очередной культ в общежитии. — Директор Уимс — ответила я. — Вы пришли просто поболтать или по делу? Она остановилась напротив стола, чуть поодаль, как будто всё ещё соблюдала дистанцию директора и ученицы. Даже мёртвая, она не позволяла себе фамильярности. — Я наблюдала за вами, Уэнсдей, — продолжила Уимс. — В последнее время — особенно внимательно. — Призраки и подглядывание, — отметила я. — Как трогательно, что даже после смерти вы не оставили контроль. — Кто‑то должен следить за тем, чтобы Невермор окончательно не превратился в цирк, — сухо заметила она. — И, как ни странно, вы — один из ключевых факторов этого хрупкого баланса. Я чуть приподняла бровь. — Я думала, по вашей версии, я — один из ключевых факторов хаоса, — напомнила я. — Эти вещи не исключают друг друга, — парировала она. — Но я здесь не для того, чтобы читать вам нотации. Я здесь из‑за ваших видений. Слова скользнули по комнате, как холодный туман. Я почувствовала, как внутри что‑то сжалось. Не от страха. От неприятного предчувствия. — Вы знаете про Берлингтон, — констатировала я. — Я знаю, что несколько дней назад у вас было видение, — уточнила она. — И что оно было не таким как раньше. Я оценивающе посмотрела на неё. — Вы наблюдаете даже за тем, что происходит у меня в голове? — спросила я. — Впечатляет. Хоть это и немного навязчиво. — Ваши способности изменились, — продолжила она. — Но, к счастью, не в худшую сторону. — Как сказать, — я откинулась на спинку стула. — Раньше я была режиссёром. Теперь меня вышвырнули на сцену и сунули в руки нож. Прогресс. Её губы дрогнули. — Это редкая форма проявления, — пояснила Лариса. — Но не беспрецедентная. Иногда, когда экстрасенс проходит через сильные эмоциональные потрясения, его связь с потоком времени усиливается. Он может не только видеть, но и переживать. Не только прошлое, но и саму позицию участников. — Вы хотите сказать, что это нормальный побочный эффект? — я скрестила руки на груди. — Прекрасно. Как сыпь после прививки. — Я хочу сказать, что это — признак того, что ваш дар не ослаб после перерыва, а, напротив, стал глубже, — поправила она. — И причина этого — не только в вас. Я почувствовала, как внутри что‑то неприятно дёрнулось. — Неужели вы сейчас скажете, что всё это — из‑за Тайлера? — спросила я. — Если да, я буду вынуждена пересмотреть своё отношение к потустороннему миру. Уголки её губ дрогнули. — Вы по‑прежнему не терпите, когда кто‑то вмешивается в ваши выводы, — отметила она. — Но да. В определённой степени — из‑за него. Я молчала, ожидая объяснений. — Ваш дар всегда был тесно связан с вашими эмоциональными связями, — продолжила Уимс. — Сначала — с семьёй. Потом — с теми немногими, кого вы подпускали ближе, — она на секунду задержала на мне взгляд. — Полтора года назад вы пережили предательство от человека, к которому, скажем так, испытывали определенные эмоции. Я вспомнила, как стояла над Тайлером, прикованным цепями к стулу. Как видела его позже в лесу. Как он смотрел на меня — глазами зверя и человека одновременно. — После этого вы закрылись, — сказала Лариса. — Не только от него. От всех. Даже от себя. И ваш дар отреагировал. Но он не исчез, а просто спрятался. Я сжала пальцы сильнее. Признать это было неприятно, но в её словах была логика. Я действительно тогда пообещала себе, что больше не подпущу никого близко. — И что изменилось сейчас? — спросила я. — Вы пришли к пониманию, — ответила она. — Не только с мистером Галпином. С собой, — женщина сделала шаг ближе, и её силуэт стал чуть чётче. — Вы позволили себе признать, что он — не только ваш бывший враг. Не только вечный подозреваемый. Но и человек, к которому вас тянет. Я резко отвернулась к окну, чтобы не встречаться с её взглядом. Перед глазами всплыл диван. Его руки. Мои. Шея. Поцелуи. То чувство, внизу живота, которому я отказывалась давать истинное название. — Ваш дар отреагировал, — продолжила Уимс. — Он всегда был связан не только с болью, но и с привязанностью. Когда вы отрезали себя от неё, он ослаб. Когда вы снова позволили себе связь, он вернулся. И, как это часто бывает, сделал это слишком резко. Я сжала челюсть. — Мне не нравится быть главной героиней в собственных видениях, — медленно произнесла я. — Раньше я была за кадром. Я наблюдала. Анализировала. Видела лицо убийцы, в конце концов. Теперь меня втягивает внутрь. В чужие руки. В чужие решения. В чужую кровь. — Это пугает вас? — спокойно спросила директриса. Я ненавидела этот вопрос. В нём всегда скрывалась ловушка. Скажешь «да» — признаешь слабость. Скажешь «нет» — соврёшь. А я не любила лгать, когда это не было необходимо. — Это нервирует, — ответила я. — Я не люблю, когда меня ставят в центр чужой сцены без моего разрешения. — Такое случается, — кивнула Уимс. — Иногда экстрасенс оказывается не только наблюдателем, но и участником. Но это не значит, что теперь каждое ваше видение будет таким. Ваш прежний формат никуда не делся. Вы просто получили ещё один. Более интенсивный. Слово «интенсивный» звучало слишком мягко для того, чтобы описать ощущение ножа в руке и тёплой крови на коже. Но я не стала спорить. — И ради этого вы пришли? — уточнила я. — Сообщить, что я стала VIP‑подписчиком на канал чужих убийств? — Ради этого — и не только, — ответила она. — Я пришла предупредить вас о другом, — ее взгляд стал жёстче. — Не закрывайтесь. Я фыркнула. — Звучит как плохой совет из дешёвого мотивационного плаката, — заметила я. — «Откройтесь миру, и мир откроется вам». А потом вы умрёте. — Вы и так умрёте, — спокойно напомнила она. — Вопрос только — насколько полезным будет путь до этого момента, — она чуть наклонила голову. — Ваши силы — не только про кровь и трупы. Они про связь. Чем больше вы отталкиваете от себя людей, которые имеют значение, тем слабее становитесь. Не только как экстрасенс. Как инструмент. — Я не инструмент, — отрезала я. — Вы — оружие, — поправила она. — И очень эффективное. Но даже оружие нуждается в том, кто его держит. Поэтому не закрывайтесь эмоционально от близких. Не отталкивайте всех из страха, что они станут вашей слабостью. Иногда именно они — источник вашей силы. Я почувствовала, как внутри поднимается раздражение — привычная защитная реакция. — Вы хотите, чтобы я… стала эмоциональной? — в моём голосе прозвучало искреннее возмущение. — Начала обниматься, плакать и делиться чувствами в кругу поддержки? — Боже упаси, — впервые за всё время в её глазах мелькнуло почти живое веселье. — Я не настолько жестока. И, к счастью, знаю вас достаточно хорошо, чтобы не ожидать от вас подобных проявлений, — она чуть смягчила тон. — Я прошу только одного: не отталкивайте тех, кто уже рядом. Не из страха. Не из принципа. Не из упрямства. Я выдержала её взгляд. — Я не даю обещаний, — ответила я. — Особенно в том, в чём не уверена. Эмоции — не моя сфера. Уимс посмотрела в сторону двери, словно видела сквозь неё. — Есть немногие люди, рядом с которыми вы становитесь опаснее. В хорошем смысле. И, кстати, мистер Галпин — один из них. — Зачем все эти советы? Зачем вам мои обещания? — резко спросила я. Она посмотрела на меня долго, так, как смотрела, когда впервые увидела меня в Неверморе: оценивающе, с надеждой и раздражением одновременно. — Затем, чтобы знать, что вы справитесь, — сказала она. — Без меня, — Лариса чуть выпрямилась ещё больше, что казалось невозможным. — Вы вернули свои способности. И вам моя помощь больше не нужна. — Вы уверены? — уточнила я. — Обычно старшее поколение любит думать, что без них все немедленно погибнут. — Я была рядом достаточно долго, чтобы знать: вы скорее убьёте всех вокруг, чем позволите кому‑то вести вас за руку, — сухо ответила она. — В этом есть своя утешительная стабильность. Я почти позволила себе легкую улыбку. — Так что, мисс Аддамс, — продолжила она, — не бойтесь того, что чувствуете. Используйте это. И не забывайте, что ваш дар — это неотъемлемая часть вас самой, — она вздохнула. — А теперь мне действительно пора. — В ад? — уточнила я. — На заслуженный покой, — поправила она. Лариса развернулась к окну. Её силуэт начал растворяться — медленно, как дым. Я поймала себя на том, что не могу отпустить ее вот так. — Директор Уимс, — позвала я. Она обернулась: — Да, Уэнсдей? — Спасибо… — произнесла я, глядя ей в глаза. Женщина улыбнулась и кивнула, после чего исчезла. Комната снова стала обычной. Стол. Кровать. Шкаф. Окно. И я — с чужими словами в голове и собственными мыслями, от которых не было призрачного спасения.

***

Некоторое время я просто сидела, не двигаясь. Слова Уимс крутились в голове, как назойливые мухи. «Связи». «Эмоции». «Не закрываться». Всё то, что я привыкла считать слабостью, она выдавала за источник силы. Часть меня хотела отмахнуться. Списать всё на призрачную сентиментальность. Смерть, возможно, делает людей мягче. Или глупее. Другая часть — та, что привыкла прислушиваться к фактам, — не позволяла. Факт первый: мой дар действительно вернулся именно после того, как я перестала делать вид, что Тайлер для меня — просто объект для наблюдений. Факт второй: видение в Берлингтоне было сильнее, чем любые предыдущие. Глубже. Жестче. Реальнее. Факт третий: чем больше я пыталась убедить себя, что мне не нужны чужие прикосновения, тем отчётливее тело напоминало об обратном. Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Факт четвертый: меня тянуло к Тайлеру с непреодолимой силой. И сила эта только нарастала. Это было как гравитация: невидимая, но неоспоримая. Я могла сопротивляться. Могла игнорировать. Но не могла отрицать. Я ненавидела зависимость. От чего угодно. От кого угодно. Но сейчас я была вынуждена признать, что становлюсь зависимой. От его присутствия. От его взгляда. От его рук. Его прикосновений становилось мало. Смешно, учитывая, как долго я вообще не терпела чужих рук на себе. Я ловила себя на том, что отслеживаю расстояние между нами до сантиметра. Что считаю, сколько времени прошло с последнего поцелуя. Что помню, как именно его губы исследовали мою шею в доме в Берлингтоне. Я привыкла, что дело — на первом месте. Расследование — всегда приоритет. Всё остальное — побочные эффекты, которые можно отодвинуть, если они мешают. Сейчас это не работало. Сколько бы я ни говорила себе, что убийство в Берлингтоне важнее, тело продолжало спорить. Я ещё не была готова зайти дальше. Не потому, что не хотела. Как раз наоборот — потому, что слишком ясно представляла, что будет дальше, и знала: это уже не получится спрятать за рациональными объяснениями. Тело хотело продолжения. Разум — расследования. Я привыкла, что разум побеждает. Но сейчас он явно начал сдавать позиции. И всё это отвлекало. Я и так не могла «работать ногами» — не было постоянного доступа к полицейским отчётам, к свидетелям, к месту преступления. Но мозговой штурм никто не отменял. Я могла часами перебирать в голове детали видения: фразу «Ты? Как ты попал в дом?», траекторию удара, уверенность убийцы. Но каждый раз, когда я пыталась сосредоточиться, в голову влезало что‑то постороннее. Не нож. Не кровь. Его рот у меня на шее. Его вес. Его дыхание. Это было невыносимо отвлекающим.

***

В следующие несколько дней я заметила, что Тайлер изменился. Не резко. Не демонстративно. Но достаточно, чтобы я ощутила это кожей. Он всё так же приходил в библиотеку, садился напротив, делал вид, что читает. Всё так же спрашивал о деле, предлагал варианты, спорил с моими выводами. Всё так же провожал меня до двери комнаты, если мы допоздна гуляли в лесу. Но между нами появилась пустота. Он стал осторожным. Слишком осторожным. Раньше его рука могла случайно коснуться моей, когда мы шли по коридору. Теперь между нами всегда оставалось полшага. Раньше он мог положить ладонь мне на спину, когда мы поднимались по лестнице. Теперь он держал руки в карманах. Раньше он, смеясь, мог наклониться ближе, чем требовала ситуация. Теперь он словно вымерял расстояние линейкой. Будто боялся лишний раз прикоснуться. Даже когда мы оставались наедине, он держался так, будто между нами стояла стеклянная стена. Видел. Слышал. Не трогал. Целовал он меня тоже реже. И иначе. Если раньше в его поцелуях было что‑то от отчаянного «пока можно, я буду брать всё», то теперь — только осторожность. Бережность, доходящая до абсурда. Будто я была сделана из тонкого стекла, которое могло треснуть от слишком резкого движения. Поначалу меня это устраивало. Меньше прикосновений — меньше отвлекающих факторов. Больше пространства для мыслей. Больше возможностей сосредоточиться на деле, а не на том, как его плечо чувствуется под пальцами. Но очень скоро я начала ловить себя на том, что жду тех самых случайных прикосновений, которых он теперь избегал. Плечо к плечу в узком проходе. Тёплые пальцы, случайно накрывшие мои, когда он передаёт мне книгу. Его ладонь на моей талии, когда мы остаемся одни после репетиции и просто разговариваем. Ничего этого больше не было. Вместо этого было подчёркнутое уважение к дистанции. Он разговаривал со мной, словно мы были на официальной встрече. Словно любое лишнее движение могло нарушить хрупкий мир, который мы с таким трудом построили. Меня это сначала раздражало. Потом — злило. Наконец — стало почти невыносимым. Я ненавидела, когда у меня отнимали то, к чему я уже успела привыкнуть. Особенно — если это делали добровольно, без предупреждения, по собственной инициативе. В какой‑то момент я поняла, что думаю не о том, кто убил Райана Мура, а о том, почему Тайлер больше не прикасается ко мне, даже когда никто не смотрит. Это стало последней каплей.

***

В пятницу я даже не стала дожидаться вечера, чтобы спокойно поговорить с Тайлером в тишине его комнаты. На последнем уроке я больше смотрела на профиль Галпина, чем на доску. Он сидел спокойно и делал вид, что слушает учителя. Я делала вид, что пишу. Но в голове у меня было только одно: достаточно. Как только прозвенел звонок, я собрала вещи быстрее, чем Вещь таскал чужие кошельки, и вышла в коридор. Тайлер же в этот момент разговаривал с преподавателем у учительского стола. Поток учеников хлынул наружу, как кровь из вскрытой артерии. Я встала у стены и ждала. Тайлер появился через несколько минут. Рюкзак на плече, рука на лямке, взгляд — привычно настороженный. Увидев меня, он чуть замедлил шаг: — Уэнсдей… — начал он. Я схватила его за запястье и резко дёрнула в сторону ближайшего пустого класса. Дверь поддалась, и мы юркнули внутрь. — Нам нужно поговорить, — сказала я, не тратя времени. Парень едва заметно вздрогнул. В его глазах мелькнуло то самое — ожидание удара. Я знала этот взгляд слишком хорошо. — Сейчас? — осторожно уточнил он. — Да, — я прошла мимо него вглубь класса. — У меня есть вопросы. Столы стояли ровными рядами. Доска была чистой, а воздух — затхлым от мела и давно не мытых полов. Тайлер стоял посреди комнаты, стараясь даже не смотреть на меня. — Если про химию, — попытался он пошутить, — то вряд ли я… — Почему ты так со мной себя ведёшь? — спросила я. — Почему даже лишний раз не прикоснёшься? Галпин сжал пальцы на лямке рюкзака так, что костяшки побелели. — В смысле… — начал он. — Я не совсем понимаю, о чем ты. — Я не слепая и не дура, — напомнила я. — Раньше ты мог случайно дотронуться до меня десять раз за день. Сейчас — ни одного. Даже когда мы одни. Так в чем же дело? Тайлер вздохнул и подошел к ближайшей парте, сев на край. Сначала он ненадолго замолчал, будто ища смелости признаться в очередном преступлении, но в итоге решился. — Это из‑за… Берлингтона, — нехотя сказал он. — Из‑за того, что случилось в доме. Я молчала, вынуждая его продолжать. Он встретился со мной взглядом. — Я до сих пор не могу выбросить из головы картинку: ты падаешь на кухне, я ловлю, но даже не могу понять, дышишь ли ты, — он сжал пальцы. — А потом… потом мы были на диване. И если бы не полиция… — Тайлер запнулся, — я перегнул палку. — выдавил он. — Я… не должен был так. Не там. Не тогда. Не с тобой в таком состоянии. Я смотрела на него и чувствовала, как раздражение поднимается во мне, как ртуть в термометре. — Ты считаешь, что перегнул палку, — повторила я. — Потому что поцеловал меня. И уложил на диван. В доме, где кого‑то убили. — Да, — честно ответил он. — И потому что… я хотел большего. А ты только что пережила не самое приятное видение… — он кивнул куда‑то в сторону, где в его голове явно была та кухня. — Я не хочу быть тем, кто пользуется моментом. И я не хочу снова сделать тебе больно. Ни в каком смысле. — Прекрасно, — сказала я. — Ты не хочешь быть чудовищем. Похвально, — я сделала ещё шаг вперёд. Теперь между нами оставалось совсем небольшое расстояние. — Но в своих попытках не быть чудовищем ты сделал из меня фарфор. Он нахмурился. — Я просто… — начал он. — Нет, — перебила я. — Теперь слушай, — я подняла взгляд чуть выше, чтобы он не мог его отвести. — Я не из стекла. Я не сломаюсь от твоих рук. Я не распадусь от поцелуя. И уж точно не стану жертвой только потому, что ты чуть прижал меня собой к дивану. Он молчал, но дыхание у него стало чаще. — Если бы меня это не устраивало, то я дала бы об этом знать. Очень недвусмысленно, — я чуть наклонила голову. — Я не та, с кем можно «перегнуть палку», и она промолчит. Я — та, кто ломает палку об голову, если ей что‑то не нравится. Уголок его рта дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — И твои извинения меня только оскорбляют. Они делают из меня жертву. Создают иллюзию, что у меня не было выбора, — я прищурилась. — Но у меня всегда есть выбор, Тайлер. И если я что‑то делаю — значит, я этого хочу. Так что не перекладывай ответственность за свои желания на мою «хрупкость». Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом его плечи чуть опустились, как будто он наконец‑то перестал держать внутри воздух. — То есть, — медленно сказал он, аккуратно беря меня за руку и вставая с парты. — Если бы ты не хотела того, что было на диване, я бы сейчас ходил со сломанным носом? — Как минимум, — кивнула я. — И, возможно, с ещё парой повреждений. Уголок его рта дрогнул. На этот раз — по‑настоящему. — Ладно, — тихо сказал он. — Принято. Он потянул меня за руку, чтобы между нами не осталось ни сантиметра. Пальцы другой руки легли мне на щёку, большой палец скользнул по коже. Я не отстранилась. Тайлер наклонился и поцеловал меня. Не осторожно. Не извиняясь. Не так, будто проверял температуру воды перед тем, как войти. А так, будто наконец‑то снова позволил себе. Я ответила без паузы. Мозг, возможно, попытался что‑то возразить, но тело его проигнорировало. Мои пальцы сами нашли его шею, потом — волосы. Его ладони переместились мне на талию и притянули ближе, чем позволяли школьные правила и здравый смысл. Страсть вспыхнула быстро, как спичка. И, в отличие от Берлингтона, теперь её ничто не перебивало. Ни запах крови, ни тени полицейских мигалок. Только наш общий, резко участившийся пульс. Галпин повернул меня и прижал к краю стола. Его тело — тёплое, тяжёлое, слишком близко. Поцелуи стали глубже, резче. Я поймала себя на том, что мне мало. Всё ещё мало. Каждый новый миллиметр кожи, к которой он прикасался, только усиливал голод. Его пальцы скользнули по моей спине, чуть ниже, чем следовало бы. Я не остановила. Наоборот, потянула его ближе. Мир снова сузился до точки, где существовали только он, я и… желание. Но именно в тот момент, когда я почти позволила себе забыть, где мы, оторвался от моих губ. Не резко. Он просто замер, сделал несколько коротких вдохов и прижал лоб к моему. — Если мы не остановимся сейчас, — хрипло выдохнул он, — я забуду, что дверь не заперта. Я услышала, как бьётся его сердце. Моё — отвечало тем же темпом. В голове быстро всплыла картинка: кто‑нибудь из преподавателей открывает дверь и застаёт нас в таком виде. — Вероятность этого невелика, — автоматически произнесла я. — Коридор сейчас… — Это ты так думаешь, — перебил он, чуть усмехнувшись. — Но рядом с тобой вероятность странных совпадений всегда выше, — он отстранился ещё на пару сантиметров, хотя руки всё ещё держали меня. — А я не хочу, чтобы кто-то увидел нас так. Например, мистер Питтерсон. Мысленный образ пухлого историка с большими очками и моим ростом, роняющего журнал, был достаточно неприятен, чтобы я признала его правоту. — Справедливо, — сказала я. Голос у меня был чуть ниже обычного. Он медленно отпустил мою талию, словно проверял, устойчиво ли я стою. Я стояла. Внутри — не очень. — Значит, договор, — сказал он, пытаясь вернуть себе привычный тон. — Я перестаю вести себя так, будто ты можешь разбиться от прикосновения. Ты… Он запнулся. — Я даю тебе знать, если захочу сломать тебе нос, — подсказала я. Он улыбнулся — по‑настоящему, без тени вины. — По рукам, — кивнул он. Мы решили выйти по одному. Сначала он. Через пару минут — я. На случай, если кто‑то всё‑таки решил использовать этот класс по назначению. Он подошёл к двери, взялся за ручку, потом обернулся. — И, Уэнсдей, — сказал он, — спасибо. За то, что… сказала. Прямо. — Я всегда говорю прямо, — ответила я. — Это ты любишь ходить кругами. Он качнул головой, что‑то вроде «да, знаю», и вышел. Я осталась одна. Класс снова стал просто классом. Столы. Доска. Пыль. Только губы всё ещё помнили его вкус, а дыхание — его ритм. Я подошла к окну, приоткрыла его. В комнату ворвался холодный воздух, чуть отрезвляя. Где‑то на границе сознания всплыл голос Уимс: «Не отталкивайте тех, кто уже рядом». Я не обещала ей этого. Но факты были упрямы: только что я сама затащила Тайлера Галпина в класс, чтобы потребовать, чтобы он перестал держаться на расстоянии. Это было… не похоже на меня. И именно поэтому заслуживало внимания. Через пару минут я тоже вышла из кабинета. Коридор проглотил меня вместе с шумом, а где‑то на задворках сознания упрямо вертелась мысль: Лариса Уимс, к своему посмертному удовольствию, все же в чем-то была права.