Тёмная сторона

POV Тайлер Декабрь пришел в Невермор как‑то слишком резко. Ещё вчера было просто серо и сыро, сегодня — уже официально «празднично», если верить мишуре на перилах и ёлке, которую кто‑то зачем‑то водрузил в холле. Я до сих пор не понимал, кто в здравом уме ставит символ «семейного уюта» в школе, где половина студентов с семьями даже не разговаривает. Утром нас согнали в актовый зал. Я сел ближе к середине, справа от меня плюхнулась Энид, вся в своих свитерах и радужной энергии, будто кто‑то перепутал её с новогодней гирляндой и включил на максимум. Директор Картер вышел на сцену и начал речь. Про дисциплину, про безопасность. Стандартный набор. Я слушал вполуха, пока не прозвучало: — …а также сообщаю, что рождественский бал состоится двадцать второго декабря… Энид рядом со мной облегчённо выдохнула. Да так громко, что несколько человек обернулись. — Слава всем лунным фазам, — прошептала она. — Я как раз к этому времени вернусь из лагеря. Но платье все равно надо купить заранее. Вдруг не останется моего размера… Дальше она что‑то восторженно тараторила про фасоны, цвета, какие‑то «силуэты русалки», но я уже не слушал. Бал. Я бы очень хотел прийти туда с Уэнсдей. Нормально. Официально. Потанцевать с ней под что‑то, что другим казалось бы «романтичным», а ей — «тошнотворным». Только это было невозможно. Мы сами выбрали секретность. Точнее, она её выбрала, а я поддержал. Я повернул голову вправо, чтобы посмотреть на неё. Уэнсдей сидела на два ряда впереди, ближе всего к выходу. Конечно. Идеальное место, чтобы сбежать при первой же возможности. Чёрные косы лежали на спине ровными линиями, сама спина прямая, как если бы у неё вместо позвоночника — стальной прут. Она даже не притворялась, что слушает. Просто сидела и смотрела на сцену так, будто мысленно выстраивала там шеренгу для расстрела. Я задержал на ней взгляд чуть дольше, чем стоило. Она не обернулась. И всё равно я был уверен: она почувствовала, что я на неё смотрю. Я снова перевёл взгляд на директора. Тот уже перешёл к каникулам и датам начала нового семестра. Слова про «зимний перерыв» зацепили за другую мысль. Я вспомнил недавний разговор с Чарльзом. Эти каникулы мы проведём вместе. В сочельник — община, ужин, люди, которых мы называли семьёй. А на следующий день — его квартира в Бостоне. Новый город, новые улицы, новая жизнь, в которой я не был «тем самым парнем из Джерико», а просто… Тайлером. Интересно, а как в Рождество вписывалась Уэнсдей? Я поймал себя на мысли, что особо не думаю о том, как сам проведу Рождество, а о том, как это делает её семья. Аддамсы. Они вообще признавали существование Рождества? Или игнорировали его, как слишком жизнерадостный и безвкусный праздник? Мог ли я представить Мортишу, развешивающую гирлянды? Вряд ли. Гомеса, поющего колядки? Скорее он бы устроил дуэль с Санта Клаусом на шпагах. Но их версия «семейного ужина» наверняка включала бы как минимум один настоящий кинжал и торт в форме могилы. Я пообещал себе потом спросить об этом Уэнсдей. Если она, конечно, не сочтёт сам вопрос идиотским. Отогнав все эти мысли, я попытался снова слушать директора, но слова проходили мимо. Где‑то на краю сознания всё равно крутилась картинка: гирлянды, музыка, Уэнсдей в чёрном платье. И я рядом с ней.

***

Позже, уже после обеда, я сидел у себя в комнате, просматривая расписание на ноутбуке, когда внизу в замочной скважине провернулся ключ. Дальше послышались шаги по лестнице и, наконец, дверь открылась. Я поднял голову. Уэнсдей вошла так, будто это была её комната. Впрочем, учитывая, что ключ у неё тоже теперь был, это было недалеко от правды. Она сняла пальто, повесила на крючок на двери и подошла ближе, как всегда без лишних движений, без суеты. Просто заполняя собой пространство. — Энид решила, что конец света наступит сегодня, — сухо сообщила она. — Она, Бьянка, Агнес и Дивина отправляются за платьями на бал, — сказала Уэнсдей так, будто зачитывала приговор. — И, по её словам, я «абсолютно обязана» поехать с ними, — девушка с отвращением скривила губы. — Она использовала именно это выражение. Обязана. Я представил эту компанию, таскающую Уэнсдей по магазинам, и чуть не рассмеялся. — Ну, здесь тебя точно не будут искать, — сказал я. — Можешь объявить мою комнату убежищем от шоппинга. Девушка ничего не ответила, а лишь подошла к столу и начала осматривать его. — Ты слышала про бал? — спросил я, хотя ответ был очевиден. Она закатила глаза. — Сложно не услышать, когда тебя насильно загоняют в зал и полчаса рассказывают о том, как все обязаны радоваться, — сказала она. Я усмехнулся. — Знаешь, если бы не эта наша… секретность, — я немного замялся, но решил всё‑таки сказать, — я бы пригласил тебя. На бал. Аддамс закатила глаза так выразительно, что это могло быть отдельным языком. — Школьные танцы — худшее изобретение человечества после рождественских фильмов, — отрезала она. — Толпа, отвратительная музыка, попытки выглядеть счастливыми. Это карнавал лицемерия. — То есть это «нет»? — уточнил я. — Это «если ты когда‑нибудь пригласишь меня на школьный бал всерьёз, я подумаю, не отравить ли тебе пунш», — ответила она. — Но учитывая, что мы всё ещё скрываемся, вопрос не актуален. Её слова задели меня чуть сильнее, чем я ожидал. Я сам только что сказал про секретность, но в глубине души всё равно хотелось нормальности. Хоть немного. Я решил сменить тему. — Кстати, — сказал я. — Как твоя семья относится к празднованию Рождества? Она на секунду задумалась, будто решала, стоит ли делиться. — Мама всегда говорила, что Рождество — это прекрасный повод лишний раз вспомнить о тех, кто уже в земле, — начала она. — Поэтому вместо того, чтобы наряжать ёлку, мы с Пагсли однажды нарядили семейный склеп. Я невольно усмехнулся. — А в остальном… мы наряжаем дом, дарим подарки. Семейный ужин тоже обязателен, — Уэнсдей на несколько секунд замолчала, а потом сказала. — Однажды, когда мы были совсем маленькими, наш сосед, мистер Томпсон, решил, что его миссия — просветить нас с Пагсли, — она произнесла это с такой ненавистью, будто говорила о серийном убийце. — Он сообщил нам, что Санта Клауса не существует. Пагсли был готов разорвать его на части. Я тоже. Но родители решили, что это прекрасная возможность. — Возможность? — переспросил я. — Доказать обратное, — мрачно улыбнулась она. — Они попросили дядю Фестера нарядиться в Санту и прийти на праздник через камин, — она на секунду замолчала. — Фестер застрял в дымоходе. Я представил это — и чуть не расхохотался вслух. — И что было дальше? — спросил я, сдерживая улыбку. — Папа, Ларч и кузен Итт, который тогда гостил у нас, — продолжала она, — не сговариваясь, тоже переоделись в Санту. В итоге в гостиной оказалось три Санта Клауса, один из которых постоянно спотыкался о собственные волосы, а четвёртый застрял в трубе, — она холодно усмехнулась. — Так что это лишь подтвердило, что мистер Томпсон был прав. — И тебя это не расстроило? — осторожно спросил я. — В тот год я получила куклу Марии Антуанетты с отстёгивающейся головой, — спокойно ответила она. — А Пагсли — лук и стрелы. Это было лучше любого Санты. Я покачал головой. — А любимая рождественская песня у тебя, дай угадаю, какая‑нибудь траурная маршевая? — Vic Mizzy — One Little, Two Little, Three Little Tombstones, — без тени иронии произнесла она. — Настоящая рождественская классика. Там хотя бы честно поётся о том, чем всё заканчивается. — Конечно, — вздохнул я. — Как я мог сомневаться. Я взял девушку за руку и осторожно потянул её к себе. Она не сопротивлялась, только чуть приподняла бровь. — Что ты делаешь? — спросила она. — Хочу тоже провести эксперимент, — ответил я и аккуратно усадил её к себе на колени. Она устроилась так, будто это было для неё уже привычно. Лицо — близко, слишком близко, чтобы можно было думать ясно. — И в чём его суть? — сухо спросила она. — Выяснить, что тебе подарить на Рождество, — сказал я, глядя ей в глаза. — Имея доступ к объекту исследования. Она чуть скривила губы. — Я не нуждаюсь в подарках, — отозвалась она. — Я предпочитаю брать то, что мне нужно, сама. — Всё равно хочу, — упрямо сказал я. — Так что? Есть список желаний? Кроме массовых казней и яда? — Подарить мне можно только одно, — задумчиво сказала она. — Мир, свободный от школьных танцулек и разноцветного декора. — Это выше моих полномочий, — признался я. — Тогда импровизируй, — отмахнулась она. — У тебя неплохо получается. Я усмехнулся и, не выдержав, наклонился к ней ближе. Поцелуй начался осторожно, как всегда, когда между нами стояла невидимая грань, которую каждый раз приходилось пересекать заново. Но стоило мне прижать её к себе чуть крепче, как осторожность исчезла. Она ответила так, будто всё утро только этого и ждала. Пальцы вцепились мне в шею, её губы стали требовательнее. Я чувствовал её запах — привычный, уже почти домашний, — и думал о том, что если бы не все наши секреты и прошлое, всё это было бы… просто. Я углубил поцелуй, прижал её ближе. Она чуть всхлипнула от неожиданности — не от боли, от чувствительности, — и в этот момент в кармане у меня завибрировал телефон. Я выругался про себя и оторвался от неё, всё ещё держась достаточно близко, чтобы чувствовать её дыхание. — Не бери, — холодно сказала она. — Это может быть что‑то важное, — попытался я. — Если это не сама смерть звонит, значит, неважно, — отрезала она. Я всё равно вытащил телефон. На экране мигало имя: «Энид». — Да? — Тайлер! — Энид задыхалась, как будто бежала. — Скажи, пожалуйста, у тебя случайно нет под рукой одной конкретной мрачной готической личности? Я посмотрел прямо в глаза этой самой личности, сидящей у меня на коленях. — А почему она вообще должна быть со мной? — невинно поинтересовался я в трубку. Глаза Уэнсдей сузились. — Ну… мало ли! Я просто подумала… в общем, неважно! Короче, если ты её увидишь, скажи, что мы ждём её через полчаса у ворот, — она сделала паузу и добавила с мрачной решимостью. — И если она не придёт, я буду каждую ночь в течение недели включать «Jingle Bells» в исполнении детского хора. На повторе. До рассвета. Я поморщился. — Жестоко, — сказал я. — Я серьёзно, — мрачно заявила Энид. — Передай ей… если увидишь. И повесила трубку. Я опустил телефон и посмотрел на Уэнсдей. Она выглядела… великолепно. Чёрные глаза чуть потемнели, губы припухли от поцелуев, на лице знакомое недовольство, как вишенка на торте. — Детский хор, — сухо прокомментировал я. — Она настроена решительно. Аддамс вздохнула и нехотя соскользнула с моих колен. — Тогда я лучше пойду, — сказала она. — Иначе Энид действительно устроит акустическую атаку. — Приходи вечером, — предложил я. — После похода по магазинам, — я кивнул на ноутбук. — Я подготовлю ещё один «ужастик». Например, вторую часть «Блондинки в законе». Она посмотрела на меня так, будто я только что предложил ей принять участие в групповом обнимании. — Если это твоя идея пытки, — сказала она, надевая пальто, — то ты становишься всё более изобретательным. — Значит, увидимся, — усмехнулся я. Она задержалась у двери на секунду, бросила на меня быстрый взгляд — тот самый, который говорил больше, чем любые слова, — и вышла.

***

Сидеть в Неверморе, когда остальные куда‑то выбирались, оказалось невыносимо. Поэтому через полчаса после ухода Уэнсдей я уже спускался к воротам. До Джерико добрался почти на автопилоте. Город выглядел так же, как всегда: чуть облезлые витрины, редкие прохожие, ранние рождественские украшения, которые казались здесь неуместными. Я заходил в маленькие магазинчики, рассматривал витрины, трогал вещи, которые не собирался покупать. Я не знал, что именно ищу. Просто надеялся, что «идеальный подарок для Уэнсдей» сам бросится мне в глаза. Что‑нибудь мрачное, странное и при этом личное. Час прошёл незаметно. Ничего идеального я не нашёл. Зато, обернувшись, увидел знакомую вывеску. «Флюгер». Я стоял напротив кафе, в котором когда‑то проводил почти каждый день. В котором улыбался клиентам, делал кофе, шутил с коллегами. А потом меня арестовали, и все это закончилось. Сейчас «Флюгер» выглядел почти так же. Только вокруг дверей добавили рождественский венок. Я глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть в холодную воду, и толкнул дверь. Колокольчик звякнул. Запах кофе ударил в нос, знакомый до боли. За стойкой я сразу увидел Карен, с которой мы раньше часто работали в одну смену. Она расставляла чистые чашки, но, подняв голову, застыла на секунду, а потом неуверенно махнула мне рукой и чуть улыбнулась. — Привет, — сказал я, подходя. — Тайлер, — она произнесла моё имя так, будто проверяла, не привиделось ли ей. — Привет, давно не виделись. Чего не заходишь? Я удивленно посмотрел на девушку. Карен только усмехнулась: — Я в курсе, что тебя оправдали. Шериф Сантьяго рассказала. — Да, — кивнул я. — Это довольно… длинная история. — У нас тут любят длинные истории, — заметила она. — Особенно те, которые заканчиваются тем, что кого‑то не посадили. Мы оба усмехнулись. — Как ты? — спросила она. — Сейчас. — Теперь — лучше, — ответил я честно. — Учусь в Неверморе. Её брови поползли вверх. — Серьёзно? — она чуть наклонилась вперёд. — И как оно? — Не так уж плохо, — сказал я. — Иногда — даже обычно. Я рассказал ей про Чарльза, про то, как он стал моим опекуном. Она слушала внимательно, не перебивая. — Я плакала по твоему отцу, — тихо сказала она, когда я замолчал. — Шериф Галпин… он… — она сглотнула и замолчала. Дело в том, что несколько лет назад, когда Карен было всего двенадцать, на нее напали на улице. К счастью, отец в этот момент проходил мимо и не дал случиться беде. — Да. Я помню ту историю. — Я до сих пор думаю, что если бы не он… Она не договорила. Мы немного помолчали, после чего я решил сменить тему: — Ну а ты как? Всё ещё с Дебби? Карен фыркнула. — Мы расстались сто лет назад, — сказала она. — Ещё до того, как она уехала в Нью‑Йорк. Она теперь учится на дизайнера чего‑то там. А я решила пока никуда не поступать, — она развела руками. — Работаю. Накоплю денег — посмотрю, чего хочу. — А вот я теперь точно знаю, чем хочу заниматься, — признался я. — И у меня есть цель. — Это слышно, — мягко сказала она и улыбнулась. И вдруг, почти неожиданно для меня, она протянула руку и крепко сжала мою. — Я правда надеюсь, что теперь у тебя всё будет хорошо, — сказала она, глядя мне в глаза. — Ты хороший парень. Несмотря ни на что. И отличный напарник, кстати. Эх, сколько запар мы с тобой отбили! Она всё ещё держала мою руку, когда посмотрела мне за спину — на дверь, которая снова звякнула. — Кстати, — сказала она, — ты всё ещё пьёшь двойной американо? Или Невермор развратил твой вкус до тыквенных латте? — Я по прежнему предпочитаю просто двойной американо, — усмехнулся я. — Тогда садись, — кивнула она. — Я принесу. Я развернулся к залу — и замер. За один из столиков как раз усаживались Энид, Бьянка, Дивина, Агнес… и Уэнсдей. У всех в руках были большие пакеты. Видимо, шопинг закончился успешно. По крайней мере для четверых из них. Энид заметила меня первой, замахала рукой так активно, что пакеты чуть не свалились. — Тайлер! — крикнула она через ползала. — Иди к нам! Я взял стул, подхватил его одной рукой и подошёл к их столику. Девушки расступились, давая мне место. — Как прошел шопинг? — спросил я, садясь. — Великолепно! — просияла Энид. — Я нашла идеальное платье. Бьянка и Агнес тоже. Дивина вообще взяла два, — она заговорщически наклонилась ко мне. — А вот кое‑кто вёл себя, как будто мы её тащим на казнь. Я перевёл взгляд на Уэнсдей. Она молчала. Просто смотрела на меня. Но в её взгляде было что‑то жёсткое. И шоппинг явно был тут ни при чём. Но не успел я сказать и слова, как к нашему столику подошла Карен с подносом. — Двойной американо, как заказывал, — сказала она, ставя чашку передо мной. — Спасибо, — кивнул я. Мы перекинулись ещё парой фраз, парой улыбок. Я чувствовал на себе взгляд Уэнсдей, почти физически, как прожектор. Тем временем за нашим столиком поднялся гул: Энид рассказывала что‑то про блёстки, Дивина вместе с Агнес спорили с ней, Бьянка снисходительно улыбалась. И вдруг, посреди всей этой болтовни, раздался ровный, холодный голос. — Кстати. Я давно хотела вам сказать: мы с Тайлером встречаемся. Тишина опустилась на стол, как упавшая скатерть. Я уставился на неё. — Что? — вырвалось у меня. Карен, услышав это, только шире улыбнулась и, не вмешиваясь, ушла к соседнему столику. Следом очнулась Энид. — Это… неожиданно, — протянула она. — Сюрпризы — неотъемлемая часть жизни, — невозмутимо ответила Уэнсдей. — Неожиданно не то, что вы встречаетесь, — уточнила Энид. — Неожиданно, что ты рассказала об этом так… резко, — она обвела нас взглядом. — Вообще, то, что вы встречаетесь, уже вся академия давно знает. Бьянка с Дивиной только улыбнулись и синхронно кивнули. Мы с Уэнсдей уставились на них уже вдвоём. — Почему вы раньше этого не говорили? — спросил я. — Ждали, когда вы сами созреете, — тихо ответила Агнес. — Это называется уважение к личной жизни, — добавила Бьянка. — А я думала, вы просто придерживаетесь правила первого триместра, — сказала Энид. — Какого ещё правила? — недовольно спросила Уэнсдей. — Ну, — вмешалась Дивина, — есть такое поверье: первые два месяца — самые хрупкие. Поэтому новоиспечённая пара не афиширует отношения месяца три, чтобы не сглазить. Я почувствовал, как где‑то внутри меня одновременно растёт паника и… облегчение. Как будто мы всё это время играли в прятки, а остальные уже давно стояли над нами и считали до десяти. — И как вы узнали? — спросил я. — О, — оживилась Энид. — Легко. Во‑первых, ваши взгляды, — она ткнула пальцем в нас по очереди. — Вы смотрите друг на друга как… ну, как вы. Это сложно описать. Во‑вторых, твои внезапные отлучки, Уэнсдей. В‑третьих, вечный запах Тайлера на тебе. Я закашлялся. — Мой запах? — переспросил я. — Думаешь, только у хайдов отменный нюх? — фыркнула она. — Ты от неё почти не отмываешься, — Энид на секунду задумалась. — И, наконец, в‑четвёртых: ещё месяц назад Вещь спалил вас в лесу. Уэнсдей сначала молчала. Потом холодно сказала: — Я не смотрю на Тайлера. — Именно это вас и выдало, — вмешалась Бьянка. — То, как вы НЕ смотрите друг на друга. Я прикрыл глаза рукой и опустил голову, чтобы скрыть улыбку, которая сама лезла на лицо. Если бы кто‑то сказал мне год назад, что я буду сидеть во «Флюгере» с этими людьми и обсуждать «правило первого триместра», я бы решил, что это чей‑то очень странный сон. Девушки вскоре переключились обратно на обсуждение платьев. Уэнсдей всё ещё выглядела так, будто мир только что предал её. Я чувствовал на себе её взгляд и едва сдерживал смех.

***

Вечером Уэнсдей всё равно пришла ко мне в башню. Я уже подготовил фильм на ноутбуке, свет приглушил, устроился на кровати, когда снова услышал, как открывается дверь. — Привет. — Все всё знали и молчали, — мрачно сказала она, игнорируя моё приветствие. — Это заговор, — она прошлась по комнате туда‑сюда, как хищник в клетке. — Вещь — предатель, — добавила она. — Мне бы только добраться до этого обрубка. — Я, честно говоря, думал, что он уже висит где‑нибудь в кладовке, подвешенный за большой палец, — заметил я, садясь на край кровати. — Как назидательный экспонат. — Если бы я его уже поймала, он бы не просто висел, — мрачно ответила она, снимая пальто, — Я бы устроила ему показательный процесс. С приговором и пытками. Она была всё ещё в своей юбке и джемпере поверх блузки. Только волосы были чуть более растрёпаны, чем обычно. И раздражение вокруг неё почти ощущалось физически. — Значит, он прячется, — сказал я. — Мудрое решение для обрубка. Я смотрел, как она мерит шагами мою комнату, и чувствовал, как внутри одновременно и тепло, и смешно. — Может, просто отпустишь ситуацию? — предложил я. — Ну да, они знали. Но никто не лез, не обсуждал, не сплетничал. По сути, они сделали ровно то, чего ты хотела: оставили нас в покое. — Я не хотела, чтобы они знали, — отрезала она. — Это разные вещи. Отчасти я понимал её. Секретность для неё была не просто прихотью, а способом контроля. Если кто‑то что‑то знал без её ведома — это означало, что она что‑то упустила. А она ненавидела упускать. — Тогда объясни мне, — тихо сказал я, вставая, — зачем ты вообще им сказала? Уэнсдей остановилась и повернулась ко мне. Было видно, что она подбирает ответ у себя в голове. — Это было рациональное решение, — произнесла она после паузы. — Скрывать дальше не имело смысла. — Ага, — протянул я. — И ты решила сделать рациональное заявление. Посреди кафе. При полном составе девчачьей команды. И при посторонней Карен. Она напряглась совсем чуть‑чуть. Но я это заметил. Я мысленно вернулся во «Флюгер». Вспомнил, как Карен держала меня за руку, как мы перекидывались парой фраз, как она улыбалась. Вспомнил, как смотрела на наше общение Уэнсдей. Холодно. Сжато. С тем самым особенным прищуром, когда она ещё не решила, кого именно надо будет закопать, но уже выбирала место. И тут меня осенило. Я медленно моргнул. — Подожди, ты… — я подошел и встал перед ней, заставляя посмотреть на меня. — Ты сказала, что мы встречаемся, именно когда Карен стояла рядом. Она встретила мой взгляд. — И что? — спросила она. — Ты… приревновала? — наконец осмелился я. Девушка вскинула подбородок. — Не говори глупостей, — отрезала она. — Ревность — иррациональное и унизительное чувство. — То есть ты не ревновала? — уточнил я. — То есть я не собираюсь признавать, что меня хоть как‑то волнует, кто держит тебя за руку, — холодно сказала Уэнсдей. Этого было достаточно. Я усмехнулся. — Знаешь, — сказал я, — для человека, который не ревнует, ты очень вовремя решила заявить на меня права. — Я не заявляла на тебя права, — фыркнула она. — Я лишь обозначила фактическое положение дел. Чтобы у окружающих не возникало ложных иллюзий. — Особенно у Карен, — подсказал я. Уэнсдей прищурилась. — Если эта девушка решит, что может безнаказанно гладить твою руку в моём присутствии, — медленно произнесла она, — её иллюзии будут недолговечны. Я тихо рассмеялся. — То есть всё‑таки ревнуешь, — подвёл я итог. — Я всего лишь не люблю конкуренцию, — парировала она. — Особенно там, где её быть не должно. Уэнсдей ещё что‑то добавила про «территориальность» и «биологические инстинкты», но я уже не слушал. Потому что понял: дальше спорить бессмысленно. Я просто шагнул ближе и накрыл её губы поцелуем. Она попыталась что‑то договорить, но слова растворились между нашими ртами. Я почувствовал, как её пальцы вцепились мне в футболку, как привычное напряжение в плечах сменилось другим — более тягучим. Я целовал её чуть медленнее, чем обычно, давая ей возможность осознать, что именно я сейчас говорю не словами. Между поцелуями я отрывался ровно на секунду, чтобы прошептать. — Мне… кроме тебя… вообще никто не нужен. Её ресницы дрогнули. Я снова коснулся её губ. — Ни Карен… — поцелуй. — Которая вообще предпочитает девушек, — снова поцелуй, чуть глубже. — Ни кто‑либо ещё, — я провёл ладонью по её щеке, большим пальцем по линии скулы. — Поняла? Она не ответила. Но по тому, как она вдруг резко потянула меня ближе, как сама углубила поцелуй, как буквально впилась в меня, я понял, что услышала. Страсть накатила быстро, как всегда. Словно мы стояли на краю обрыва и уже сделали шаг вперёд, но падение почему‑то оказалось не страшным, а… правильным. Я попятился к кровати и сел. Уэнсдей оставалась стоять, продолжая терзать мои губы. Но через несколько мгновений она уже сама сместилась вперёд, почти без перерыва в поцелуе, и устроилась у меня на коленях лицом ко мне. Как будто ей надоело делать вид, что она не знает, где её место. Её юбка чуть задралась, но ей, похоже, было всё равно. Она прижималась ближе, сильнее, как будто пыталась стереть любую дистанцию между нами — физическую и ту, другую, которую так долго выстраивала. Вдруг Уэнсдей отстранилась, но только чтобы стянут с себя джемпер. — У тебя слишком жарко, — заявила она и вновь коснулась моих губ. Я обнял её за талию, прижал к себе, чувствуя каждый её вдох, каждый изгиб. Её волосы щекотали мне щёку, её губы были тёплыми и настойчивыми, её пальцы вцепились мне в волосы так, что было больно, но мне нравилось. Мои руки сами нашли путь к её талии, к линии позвоночника под тонкой тканью блузки. Я провёл ладонями вверх по её спине, чувствуя, как под пальцами дрожит каждая мышца. Она выгнулась чуть вперёд, ближе ко мне, и я прижал её к себе сильнее, чем собирался. Мир сузился до трёх вещей: её вес на мне, её рот, её запах. — Тайлер… — прошептала она у самых губ, когда я на секунду отстранился, чтобы вдохнуть. В этом шёпоте не было ни угрозы, ни сарказма. Только моё имя, сказанное так, как она обычно не позволяла себе. Я потянулся к подолу её чёрной рубашки и расстегнул одну пуговицу снизу. Затем вторую. Она не остановила. Когда все пуговицы были расстегнуты, ткань мягко соскользнула с её плеч и упала где‑то рядом. Я замер на долю секунды. Она сидела на мне, почти обнажённая сверху, в обычном чёрном лифчике. Бледная кожа, тонкая линия ключиц, резкий контраст с тёмной тканью. И взгляд — прямой, без вызова, но и без стыда. Скорее, с осторожным доверием. — Не смей пялиться, как идиот, — тихо сказала она, но уголок её губ дрогнул. — Сложно, — честно ответил я и потянулся к ней. Я провёл ладонью по её боку, медленно, давая ей время остановить меня, если захочет. Не остановила. Её дыхание стало чуть быстрее, когда мои пальцы скользнули выше, по мягким очертаниям, и я почувствовал, как она чуть подалась мне навстречу. Я наклонился и поцеловал её шею — туда, где несколько дней назад заметил у неё особенно чувствительное место. Она резко вдохнула, пальцы на моих плечах вцепились сильнее. Я задержался там, двигаясь медленно, от ключицы к основанию шеи, оставляя лёгкие, почти невесомые поцелуи, иногда чуть сильнее прикусывая кожу. Её спина выгнулась, грудь почти сама прижалась к моей ладони. Я осторожно сжал один из холмиков, наблюдая за её реакцией. Она не отстранилась. Наоборот: выдохнула мне в ухо так, что по спине пробежал ток. Я чувствовал, как у меня внутри что‑то срывается с цепи. Но вместе с этим — странно чётко работала голова: каждое её движение, каждый вдох, каждое микросжатие пальцев я считывал, как сигналы. «Можно». «Только не торопись». «Ещё». Она потянулась ко мне сама, поцеловала, на этот раз жёстче, требовательнее. Я ответил, позволив ей вести. Её язык скользнул по моим губам, и я откликнулся, уже не пытаясь держать темп под контролем. Где‑то между поцелуями она дёрнула меня за футболку. — Сними, — коротко бросила. Я послушался. Футболка улетела куда‑то на пол, и теперь между нами не было почти ничего, кроме жара кожи. Её ладони сразу легли мне на грудь, пальцы провели по ребрам, по шрамам, по знакомым и незнакомым линиям. Я с трудом удержался, чтобы не застонать громко. Я снова потянулся к её спине, к тонкой полоске ткани, которая казалась сейчас лишней. Она не возражала, когда я расстегнул застёжку ее лифчика. Но полностью снимать его не спешил, смакуя момент. Я прошелся короткими поцелуями от ее губ по скулам, шее, переключился на правое плечико. Первая бретелька поползла низ. Вторую же я рукой опустил сам, нежно проведя пальцами по всей руке девушки сверху вниз. Я специально двигался медленно, давая ей время привыкнуть к тому, что между нами уже почти нет преград. Она была невероятной. И не из‑за идеальности форм. Не в этом дело. А в том, как она, всегда собранная и жёсткая, сейчас позволяла себе быть живой, тёплой, дрожащей. Настоящей. От этого я издал тихий рык и быстро развернулся с Уэнсдей на руках, чтобы аккуратно уложить ее на кровать. И снова мои губы нашли ее. Но ненадолго. Я склонился ниже, к её ключицам, к груди, осторожно, как к чему‑то, что мне доверили и что нельзя сломать. Она вздрогнула, когда мои губы коснулись нежной кожи груди, когда пальцы чуть сильнее сжали мягкость. Когда же мои губы сомкнулись вокруг ее соска, Уэнсдей только прижала мою голову сильнее, шумно вдохнув. В какой‑то момент моя рука сама собой скользнула ниже, по линии её живота, к пуговице юбки. Это было почти инстинктом — продолжением движения, жадностью, которая давно просилась наружу. И именно в этот момент девушка резко перехватила меня за запястье. Не больно. Крепко. Её пальцы обхватили мою руку, остановив движение. Я поднял взгляд. В её глазах не было страха. Не было отвращения. Только очень ясное, твёрдое «пока нет». Она ничего не сказала. И не нужно было. Я кивнул едва заметно и убрал руку, не пытаясь спорить или тянуть дальше. Просто вернулся выше, туда, где она уже позволила мне быть. К её груди, к её шее, к её губам. — Всё нормально, — тихо выдохнул я ей в ухо, позволяя ей это услышать и почувствовать. — Мы никуда не спешим. Она снова не ответила словами. Вместо этого сама потянулась ко мне, поцеловала так, будто благодарила — по‑своему, молча. Я сосредоточился на том, что уже было нам обоим комфортно. Мои пальцы снова нашли её грудь, мягко сжимая, исследуя, запоминая каждую её реакцию. Я чувствовал, как с каждым движением она всё меньше думает и всё больше просто чувствует. Время размазалось. Я не знал, сколько прошло времени в этом странном, хрупком балансе желания и осторожности. Я только понимал одно: сейчас достаточно. В какой‑то момент Уэнсдей отстранилась на вдох и, прищурившись, сказала: — Ложись. — В смысле? — не сразу понял я. — На спину, — уточнила. — Моя очередь. В её голосе мелькнул тот самый тон, которым она обычно отдаёт приказы. Но сейчас в нём было не только это. Я послушался. Перевернулся, улёгся на спину, чувствуя, как матрас чуть пружинит под нами. Она осталась сидеть верхом, но теперь уже смотрела на меня, как на новую загадку, которую решила разобрать по частям. Её руки легли мне на грудь. Пальцы провели по ключицам, по линии шеи, по шраму, который остался после той ночи, о которой я не любил вспоминать. Она задержалась на нём, будто читая историю под кожей. Уэнсдей посмотрела мне в глаза и сама поняла, откуда эта «метка». Ее взгляд задержала ещё на секунду, а потом она наклонилась. Я почувствовал её губы у основания шеи — там, где недавно сам оставлял поцелуи ей. Она явно решила вернуть мне услугу. Только её версия оказалась куда более методичной. Она двигалась медленно, почти лениво, словно изучая, где и как я отзываюсь. Поцелуи опускались ниже: от шеи к яремной впадине, к груди. Каждый новый сантиметр казался обнажённым сильнее предыдущего, хотя с меня уже давно была снята футболка. Когда она добралась до сосков и осторожно, почти экспериментально, прикусила один, я не сдержал глухой стон. Пальцы сами сжались в простыне. Она замерла на долю секунды, словно фиксируя результат опыта, а потом повторила уже увереннее. Второй сосок. Снова первый. Я чувствовал, как от каждого её движения по телу расходятся волны жара, как дыхание сбивается, как голова становится лёгкой. — Нечестно — выдохнул я, когда она чуть отстранилась, чтобы посмотреть на меня, явно довольная эффектом. Она приподняла бровь: — Ты о чем? — Ты… — я попытался подобрать слова, — ты будто всегда знаешь, что делаешь. У тебя всё под контролем. А я… — я усмехнулся. — Я превращаюсь в кашу после трёх твоих движений. Где справедливость? Она задумалась. Потом неожиданно серьёзно сказала: — Ошибаешься. — В чём? — удивился я. — В том, что думаешь, будто только ты теряешь контроль, — ответила она. — Просто я маскирую это намного лучше, чем ты. Я рассмеялся — коротко, хрипло, потому что смеяться в таком состоянии было трудно. Она наклонилась снова нежно поцеловала меня в губы. И я понял, что сейчас единственное, что мне действительно важно, — это не то, как далеко мы зайдём, а то, что мы вообще здесь. Вместе. Добровольно. Сознательно. Не монстр и его жертва. Не преступник и свидетель. Не Хайд-убийца и та, кто его остановила. Просто я и она. В моей комнате. В декабре. В каком‑то странном, хрупком, но настоящем настоящем. И я был готов ждать столько, сколько ей нужно, чтобы сделать следующий шаг. Или не делать его вовсе. Потому что уже то, что она позволяла себе быть сейчас такой — тёплой, живой, открытой — было для меня подарком, который никакое Рождество не переплюнет.