Тёмная сторона

POV Уэнсдей Я думала о кровати Тайлера чаще, чем считала допустимым для человека с моим уровнем самоуважения. Не о простынях, не о подушках и даже не о том, как нелепо смотрелся его плед, на котором были какие‑то абсурдно нормальные узоры. Я думала о том, каково было лежать там под весом его тела. Как его рука скользила по моей коже не торопясь, осторожно. Как его дыхание обжигало шею. Как мои собственные пальцы вцеплялись в его плечи, хотя я могла в любой момент оттолкнуть его. Но я не оттолкнула. Меня особенно преследовал момент, когда моя блузка оказалась где‑то в стороне, а я — голой по пояс под его взглядом. Это было… неправильно. Я не привыкла быть уязвимой в буквальном смысле. Быть объектом наблюдения — да. Но не вот так. Не когда почти каждый сантиметр моей кожи был открыт, а расстояние между нами измерялось не шагами, а ударами сердца. Тайлер смотрел не так, как смотрят на добычу. Не так, как смотрят на что‑то красивое и далёкое. В его взгляде было слишком много уважения, жадности, страха и какого‑то странного, почти благоговейного трепета. Будто я была не человеком, а древним артефактом, который хочется тронуть, но страшно повредить. Когда он наклонился ниже, его губы скользнули по моей коже, будто проверяя, не исчезну ли я, если он зайдёт дальше, я чувствовала, как каждый его выдох оставляет на мне горячие следы, как мышцы под кожей сводит от напряжения, как внутри что‑то натягивается как струна. Это было слишком много и слишком мало одновременно. Я не знала, как правильно на это реагировать. Мой мозг пытался анализировать частоту его дыхания, силу его рук, угол наклона его головы. Моё тело в этот момент предательски перестало слушаться логики и действовало по собственным, мне неведомым законам. Мне было… хорошо. Неприлично, неправильно, необъяснимо хорошо. Так хорошо, что это почти пугало. Я привыкла получать удовольствие от крови, страха, тишины после крика. Здесь не было ничего из этого. Только его руки и его губы. И всё равно — или именно поэтому — мне казалось, что я стою на краю чего‑то опасного. Я остановила его не потому, что он делал что‑то не так. Как раз наоборот. Он делал всё слишком правильно. Слишком бережно. Слишком для меня. Когда его пальцы потянулись к поясу моей юбки, я остановила его. Потому что не собиралась позволять кому‑то добираться до тех частей моей жизни и моего тела, которые я ещё даже сама не до конца приняла. Я ещё не разобралась, каково это — просто лежать рядом с ним вот так, вплотную. Перспектива оказаться полностью обнажённой, лишённой последней защиты, казалась не возбуждающей, а излишней. Бросаться в омут с головой — не мой стиль. Особенно если на дне могут оказаться не только камни, но и собственные слабости. Тайлер все понял без слов. Он принял мои границы так легко, что мне самой стало не по себе. Словно я ждала борьбы, а получила уважение. Зато потом я позволила себе то, чего давно хотела, но до этого момента не решалась: изучить его тело. Его торс был тёплым, плотным, живым. Не идеальным, как на отретушированных картинках, а настоящим — с линиями мышц, со шрамами от встречи с оборотнем, с биением сердца где‑то под моей ладонью. Я изучала его так, как изучала бы новое оружие. Кончиками пальцев касалась ключицы, изгиба рёбер, напряжённых мышц живота. А потом и губами по тому же маршруту. Тайлер вздрагивал от каждого моего прикосновения, но не отстранялся. Только сильнее сжимал простыню, будто это помогало ему держать себя в руках. Я видела, как у него дернулась челюсть, как он сжал губы, чтобы не издать лишнего звука. Это было завораживающе. Смотреть, как человек, в чьих жилах живёт монстр, борется не с ним, а с собой. То, что произошло, не было катастрофой. И не было тем, чего от меня всегда ждали: «первой большой ошибкой», «необдуманным порывом» или «моментом слабости». Я никогда не делала ничего необдуманно. Даже если это касалось чьих‑то губ, прижатых к моим, и чьих‑то рук, скользящих по моим рёбрам, моему горлу, моей спине. Это утолило мой голод. Немного. Как глоток воды в пустыне. Он не спасает от жажды, но делает её терпимой. И одновременно разжигает её ещё сильнее, потому что теперь ты знаешь вкус. Я всё ещё не была готова бросаться в омут с головой. Я не умела этого. Я умела заходить в воду по щиколотку, оценивать глубину, температуру, наличие хищников и только потом решать, стоит ли вообще в неё заходить. С Тайлером я уже стояла по колено. И вода была тёплой. Обволакивающей. Опасной именно тем, что в ней хотелось остаться. А больше всего раздражало не то, что мне было хорошо, когда его руки были на мне. А то, что мне было не менее хорошо после. Когда мы оделись, притворились цивилизованными существами и включили тот чертов «ужастик». Фильм был омерзителен. Сюжет — предсказуем, героиня — чрезмерно розовая, юмор — на уровне Энид. Но я сидела, прислонившись к плечу Тайлера, ощущая его тепло через ткань, и ловила себя на мысли, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу вставать, не хочу возвращаться в свою комнату, не хочу снова оставаться наедине с моими собственными мыслями. Меня пугало даже не то, как много я ему позволила, а то, как много я хотела позволить ещё. Пугало то, что я уже доверяла ему достаточно, чтобы лечь рядом, закрыть глаза и не ждать удара.

***

Вечером следующей пятницы Энид металась по нашей комнате, засовывая в сумку вещи, которые, на мой взгляд, не понадобились бы ей даже при ядерной войне. — Думаешь, мне брать третий свитер или хватит двух? — она подбросила в руках ярко‑жёлтый комок шерсти. — Хотя, если там будут вечеринки у костра, лучше взять тот, что с блёстками… — Если там будут вечеринки у костра, — перебила я, — ты в любом случае вернёшься пахнущей дымом и чужими феромонами. Свитер не спасёт. — Это значит «бери блестящий», — решила она и швырнула свитер в чемодан. Потом повернулась ко мне, прикусив губу. — Знаешь, я всё ещё не верю, что реально еду. В лагерь. Для оборотней. Добровольно, — она на секунду замолчала, и в её голосе прозвучало что‑то непривычно серьёзное. — Если бы не Тайлер, я бы, наверное, в последний момент слилась. У него какая-то непреодолимая сила убеждения. «Это точно», — подумала я, но вслух ничего не сказала. — Надеюсь, там будет классно. Какие-нибудь волчьи игры, посиделки, обнимашки… и мисс Капри обещала, что это не будет «лагерь перевоспитания». Больше как терапия с элементами обучения. «Узкопрофильная программа» только для оборотней, — пауза. — А если бы тебе можно было, ты бы поехала со мной? Она посмотрела на меня с той самой наивной надеждой, от которой хотелось выдать ей справку о невменяемости. — У меня нет времени на все это. Зато есть расследование, — напомнила я. — И Вещь. И… — я запнулась на долю секунды, — другие дела. Энид прищурилась. Слишком внимательно. — «Другие дела», значит, — протянула она. — Случайно не те, что связаны с конкретным хайдом? Я проигнорировала эту реплику. В конце концов, соседка была права. — А вообще, я рада за тебя. И за него тоже. Особенно за него. Он хотя бы теперь официально перестал быть просто «подозреваемым номер один». Я снова промолчала. Я все еще была немного удивлена, что Энид не пыталась устраивать салют из блёсток и розовых сердечек, после того, как я «вскрыла карты». Её радость была сдержанной. По её меркам. Что делало её почти выносимой. — Ладно, — вздохнула оборотень. — Просто обещай, что за время моего отсутствия ты: а) не устроишь кровавое побоище; б) не полезешь одна на убийцу; в) хотя бы раз в день будешь думать обо мне. — Пункт «а» и «б» противоречат моей природе, — ответила я. — Пункт «в» не требует усилий. Ты присутствуешь в моей жизни с навязчивостью рекламных баннеров. Она засияла так, будто я процитировала ей сонет. — Я буду скучать, — сказала она. — Сильно. И да, я знаю, что ты это ненавидишь, но всё равно: береги себя. И Галпина тоже. — Я не собираюсь никого беречь, — отрезала я. — Я собираюсь использовать вас обоих по назначению. — Это твоя версия «я тоже буду скучать», — довольно заключила Синклер и попыталась меня обнять. Я лишь отстранилась. В дверь постучали. Даже не постучали — скорее, вежливо царапнули. — Войдите, — сказала я. Дверь открылась, и в комнату заглянул Тайлер. — Энид, ты готова? — спросил он. — Капри уже ждёт у машины, — он перевёл взгляд на багаж и усмехнулся. — Ты что, решила переехать в лагерь навсегда? — У меня много важных вещей, — фыркнула она. — И вообще, это твоя вина. Ты настоял, чтобы я поехала. Он вошёл внутрь, легко подхватил её самый тяжёлый чемодан, будто тот был набит не свитерами, а воздухом. Мы спустились вниз втроём. На улице нас уже ждала машина Капри. Она стояла, облокотившись о капот, поглядывая на наручные часы. — Ну наконец-то! — сказала она. — Мы уже должны ехать. Нужно успеть до того, как все дороги заметет снегом. — Извините, — сказала Энид. — Я вечно долго собираюсь. Синклер повернулась к нам с Тайлером. — Ладно, — сказала она. — Ведите себя хорошо и не вляпайтесь в очередную историю. — Не обещаю — сказала я. — Не волнуйся, — тут же ответил Тайлер. — Все будет хорошо. Удачи в лагере. Между ними проскочило что‑то, что я не могла не заметить: выстраданное лето, разговоры, попытки не потерять себя, когда твоя собственная природа тебя же пугает. Они были друзьями — странная, но логичная комбинация: хайд, который однажды загубил кучу людей, и девочка, которая сражалась с ним. Тайлер подошёл к водительской двери, о чём‑то тихо перекинулся с Айседорой, явно в последний раз уточняя детали, как будто мог контролировать всё, даже то, что будет происходить с Энид в лесу, за сотни километров отсюда. Потом отступил. Машина тронулась и через несколько секунд скрылась за поворотом. Я смотрела ей вслед, пока красные огни не исчезли. Рядом стоял Тайлер. Тихий, тёплый, слишком близкий. Запах кофе и чего‑то ещё знакомого, от чего у меня на мгновение всплыли в памяти его шрамы и собственные руки на его коже. — Мне нужно тебе кое-что показать, — вдруг произнес Галпин. — Это касается расследования. Но для этого нужен мой ноутбук. Так что давай поднимемся ко мне.

***

Его башня встретила нас привычным полумраком. Тайлер сразу подошёл к столу. Пока система загружалась, я стояла, прислонившись к стене, и наблюдала за ним. Он был напряжён. Плечи — жёсткие, челюсть — сжатая. Это был не тот Тайлер, который смеялся, когда я угрожала убить его за случайно оброненное слово «милая». И не тот, который целовал меня, прижимая к матрасу. Это был тот, кто что‑то знает. — Садись, — сказал он, когда открыл браузер. Я подошла ближе и села на стул перед экраном. Он остался стоять позади, опершись руками о стол по обе стороны от меня. Его тепло исходило откуда‑то сзади, как от печки, у которой ты сидишь спиной. Уютно. И опасно. На экране была открыта вкладка с новостным сайтом. Заголовок кричал крупным шрифтом:

«Убийство в Колчестере: местный житель забит до смерти».

Я наклонилась ближе. Тайлер тоже склонился, его дыхание коснулось моего виска. Я проигнорировала это раздражающе приятное ощущение и начала читать. Статья была написана тем тоном, который журналисты используют, когда хотят быть одновременно шокированными и объективными. Мужчина, лет сорока, найден мёртвым в своём доме. Тело — в гостиной. Причина смерти — черепно‑мозговая травма в результате избиения. Я прокрутила дальше:

«У жертвы не обнаружено повреждений костяшек пальцев, что говорит о том, что он не успел нанести нападавшему ни одного удара».

Моё внимание зацепилось за эту деталь. — Он даже не сопротивлялся, — тихо сказала я. — Или не успел. — Читай дальше, — попросил Тайлер. Я продолжила:

«По предварительным оценкам, убийца — физически крепкий мужчина. Полиция рассматривает версию бытового конфликта, однако личности возможных подозреваемых пока не установлены».

Фотографии дома были стандартными: жёлтая лента, патрульные машины, любопытные соседи. На одной из них — окно гостиной, за которым что‑то тёмное, размытое. Я наклонилась ещё ближе, всматриваясь. — Итак, — сказал Тайлер, чуть приглушённым голосом. — Что думаешь? Я откинулась на спинку стула, чувствуя его присутствие у себя за спиной ещё сильнее. — Отсутствие сопротивления, — сказала я. — И… чистота. Ни следов борьбы, ни отпечатков, ни орудий. Будто убийца контролировал себя достаточно, чтобы не оставить ничего лишнего. Даже в приступе ярости. Я почувствовала, как он медленно выдохнул у меня над ухом. — Думаешь, это он? — спросил он. — Тот же, что убил Мура? Я задумалась. Внутри меня привычно заработала машина анализа: сопоставляла, отсекала, выстраивала. — Я думаю, — ответила я, — что это может быть он. Но не обязательно, — я повернула голову чуть в сторону, не до конца, но достаточно, чтобы краем глаза увидеть его профиль. — Убийцы тоже эволюционируют. Меняют тактику. Учатся. Особенно если знают, что за ними наблюдают. — То есть… — он сжал пальцы на столе, — нам нужно проверить. — Нам всегда нужно проверять, — кивнула я. — Тем более что это всего в часе езды от Джерико. Я снова посмотрела на экран. — Дом жертвы, судя по фото, всё ещё опечатан. Полиция, скорее всего, уже собрала всё, что смогла. Но они — не я. Он тихо усмехнулся. — Я так и думал, что ты это скажешь. — Давай съездим туда завтра, — предложила я. — Вместе. Осмотрим место преступления, как в прошлый раз. Только еще Вещь возьмем с собой. Там, куда нас не пустят, его могут и не заметить. Морг, например. Или кабинет патологоанатома, — я провела пальцем по столу, словно рисуя невидимую линию. — Он сможет достать образцы, отчёты или хотя бы фотографии тела. Посмотрим, с чем имеем дело. — Рациональное предложение, — признал Галпин. После этого Тайлер открыл еще несколько вкладок на ноутбуке. На этот раз с местными форумами. Мы медленно пролистывали сообщения жителей. Но большинство из них были откровенным бредом. Тайлер стоял позади, одной рукой опираясь о спинку стула, другой водя по тачпаду. Его присутствие было почти незаметным. Только тёплое дыхание иногда касалось моих волос. Мы молчали дольше обычного. Он остановился на одном посте, и его рука замерла. Я почувствовала, как пальцы, лежавшие на спинке стула, медленно, почти случайно, соскользнули и легли мне на плечо. Тепло проникло сквозь ткань кофты, но я не шелохнулась. Прошло несколько секунд. Может, минута. Тайлер снова начал водить пальцем правой руки по тачпаду, но движение было медленнее. Большой палец левой руки начал едва заметно поглаживать край моего плеча крошечными кругами, почти неосознанно. И тогда я почувствовала это снова — знакомый, глубокий голод, который просыпался где-то внизу живота и медленно растекался по венам, заставляя кожу гореть. Он шевельнулся тихо, но уверенно, как тень, которую я давно знала по имени. Я вдохнула чуть глубже и сама медленно встала со стула. Тайлер замер, его рука всё ещё висела в воздухе там, где только что было моё плечо. Я повернулась к нему лицом, шагнула ближе и посмотрела прямо в глаза. — Перестань меня дразнить, — сказала я тихо, но в голосе было больше приказа, чем просьбы. — А у меня это получается? — спросил Галпин с наглой ухмылкой. — Даже не представляешь, как, — серьезно ответила я. Его зрачки расширились, и в глазах вспыхнуло что-то дикое, почти звериное. Он издал низкий, протяжный выдох, словно последние нити контроля рвались одна за другой. И в следующую секунду его ладони легли мне на талию — крепко, собственнически, притягивая так, что между нами не осталось ни миллиметра. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его сама — жадно, глубоко, сразу отдавая всё, что копилось внутри. Его губы ответили с той же яростью, руки скользнули вверх по спине, под рубашку, касаясь голой кожи, и я почувствовала, как он дрожит от того же голода. Тайлер быстро избавил меня от рубашки. Моя кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха комнаты, но его губы не давали думать об этом, спускаясь к шее, ключицам. Я запрокинула голову, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу. Галпин подхватил меня на руки, и через мгновение я уже лежала на смятых простынях, а он нависал сверху, опираясь на локти. Его взгляд скользнул по мне, и в нём было что-то хищное, но нежное одновременно. Я потянулась к его рубашке, расстёгивая пуговицы одну за другой, пока не добралась до кожи. На этот раз я не остановила его, когда его пальцы добрались до молнии моей юбки. Я лишь приподняла бёдра, помогая ему стянуть её вниз вместе с колготками. Пальцы Тайлера скользнули по внутренней стороне бедра медленно и методично, как будто он изучал карту территории, которую уже считал своей. Я не дрожала от слабости. Дрожь была реакцией тела, предательством плоти, которую я обычно держала в узде. Когда его пальцы коснулись края кружева и проникли под него, я выдохнула — коротко, но контролируемо. Тайлер начинал с лёгких, почти невесомых касаний, потом переходил к круговым движениям — медленным, безжалостно точным. Я вцепилась в его плечи. Не из нежности, а чтобы удержать равновесие в этом внезапно накренившемся мире. Ногти оставляли следы — я почувствовала, как кожа поддалась. Но Тайлер не пожаловался. Он нашёл ритм — глубокий, неизбежный, словно это было заранее предписано. Удовольствие накатывало волнами неумолимо, как прилив, который не спрашивает разрешения. Мир сузился до его пальцев, до жара его тела, до моего пульса, который бил в висках, как метроном. Я стиснула зубы, пытаясь удержать контроль, не дать этим волнам прорвать дамбу. Мои стоны оставались внутри — глухие, едва слышные, как далёкий гром. Тайлер почувствовал это. Конечно, почувствовал. Его губы приблизились к моему уху, дыхание обожгло кожу. — Уэнсдей, здесь только мы, — шептал он, целуя меня в губы, в шею, в то место под ухом, от которого бежали мурашки. — Отпусти себя… Ты же знаешь, я поймаю. Это была не просьба. Это было разрешение и вызов одновременно. Я посмотрела на него — глаза в глаза, на миг потеряв маску. И сдалась. Не от слабости. Просто решила, что контроль действительно можно отпустить, если есть кому его подхватить. Волны удовольствия накатывали одна за другой, пока я не потеряла счёт времени. Губы Тайлера заглушали мои стоны. Когда пик накрыл меня, я прижалась к нему всем телом, дрожа и задыхаясь. Он обнял меня, целуя висок, волосы, и я лежала, позволяя реальности медленно возвращаться. Тишина звучала громче, чем любые слова. Я лежала, уткнувшись лбом в его плечо, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание. Тайлер не шевелился, будто боялся разрушить хрупкое равновесие, установившееся между нами. В комнате по‑прежнему тускло светился ноутбук, забытый и ненужный, но теперь его холодный экран казался чем‑то из другой жизни. — Уэнсдей… — негромко произнёс он, — Останься сегодня со мной, — пауза. — Если хочешь. Я оценила формулировку. Никакого давления. Возможность отступить. Всегда ценила корректно оставленные пути к бегству. — Хорошо, — ответила я после короткого раздумья. Тайлер слегка сжал мою талию — не торжествующе, просто подтверждая, что услышал. Мы встали с кровати уже спокойнее, без прежнего напряжения. Я позволила себе первой отправиться в душ. Редкий жест доверия. Тайлер выделил мне одну из своих футболок и чистое полотенце. Горячая вода смывала не только следы усталости, но и остатки внутреннего сопротивления. Уже стоя у зеркала и переплетая свои косы, я смотрела на своё отражение и с удивлением отмечала: страха не было. Ни отвращения. Ни желания немедленно всё контролировать и анализировать. Когда я вышла, Тайлер уже ждал у двери с полотенцем в руках, а затем исчез в ванной. Я осталась одна в комнате, чужой и одновременно странно уютной. Осмотрелась — старый шкаф, стеллаж с книгами, неубранная постель. Всё слишком… человеческое. Тайлер вернулся минут через пятнадцать, вытирая волосы полотенцем. На нем уже были пижамные штаны. Мы легли, выключив свет. Обычно перед сном я инстинктивно складывала руки на груди — привычка, доведённая до автоматизма. Контроль даже во сне. Но сейчас тело не подчинилось старому сценарию. Я повернулась на бок. Положила голову ему на плечо. Пауза — короткая, колеблющаяся. И всё же моя рука легла ему на живот — неуверенно, будто проверяя границу дозволенного. Тайлер замер на секунду, затем медленно выдохнул и осторожно накрыл мою ладонь своей. Никаких слов. Они были бы лишними. Я закрыла глаза. Мысли, обычно острые и беспокойные, на удивление быстро рассыпались. Лес, убийства, недосказанности, подозрения — всё отступило. Осталось только ровное биение сердца под моей ладонью и чувство странной, непривычной безопасности. Я уснула почти сразу.

***

Утро в башне оказалось тише ночи. Я проснулась первой, когда за окном только начинало светлеть. Тайлер спал рядом, на спине, одна рука под головой, другая лежала на простыне там, где ещё недавно была я. Его лицо во сне казалось почти детским, без той постоянной напряжённой маски, которую он носил днём. Дыхание ровное, губы чуть приоткрыты. Я позволила себе смотреть на него несколько секунд — дольше, чем разум считал допустимым. Внутри что-то неприятно шевельнулось, как если бы я поймала себя на слабости. Я осторожно встала, стараясь не скрипнуть кроватью, натянула одежду и постаралась привести волосы в порядок. Движения были точными, тихими. Привычными. Я уже была у двери, рука легла на холодную ручку. Правильное решение — уйти сейчас. Чем раньше я вернусь в «Офелия-холл», тем меньше шансов, что кто-то заметит моё отсутствие. Меньше вопросов, меньше лишних слов. Логика кивала. Расчёт был безупречен. Но что-то заставило меня остановиться. Не инстинкт самосохранения. Не паранойя. Что-то иное — глупое, человеческое, от которого меня всю жизнь пытались оградить, а я — искоренить. Я выругалась про себя на всех известных мёртвых языках, развернулась и вернулась к кровати. Наклонилась. На секунду задержала взгляд на его лице — таком спокойном, как будто внутри него не жили монстры. И коснулась губами его губ — коротко, почти целомудренно. И мир снова взорвался. Видение накрыло резко, как удар током. Запах сырой земли ударил в нос первым. Лес. Сумерки. И Тайлер. Он в поту, рубашка прилипла к спине, в окровавленных руках лопата. У его ног — два мужских тела и рюкзаки. Туристы. Те самые, чьи улыбающиеся лица мы с Энид видели на доске объявлений в Уотертауне. Те самые, о которых нам с Фестером рассказывал Джексон. Их лица теперь были едва узнаваемы — растерзанные, окровавленные. Один мужчина был с разорванным горлом, другой — со вспоротым животом. Я перевела взгляд на Тайлера. Он копал. Быстро, методично, с той пугающей сосредоточенностью, с которой хирурги вскрывают грудную клетку. Каждый взмах лопаты был точен, выверен. Земля летела в сторону тяжёлыми, влажными комьями. Он озирался по сторонам — не как человек, а как зверь, который знает, что на него охотятся, и всё равно продолжает. В его движениях не было паники. Только усталость. Когда яма была достаточно глубокой, он свалил туда оба тела — без церемоний, как ненужный хлам. За ними полетели рюкзаки. Галпин засыпал яму, разровнял землю, аккуратно рассыпал сверху листья, будто накрывал покойников скатертью. Убрал следы. Стер существование двух людей за несколько минут. А потом просто стоял, опираясь на лопату, и смотрел в темноту. Его глаза были пустыми, как у человека, который слишком долго разговаривает только с собственными демонами. Ни удовлетворения. Ни ужаса. Только выжженная пустыня. И тут меня резко вырвало обратно в реальность. Башня вернулась, воздух вернулся, тяжесть собственного тела вернулась. Я пошатнулась, мир поплыл, но не упала только потому, что чьи-то руки уже держали меня. — Уэнсдей? — его голос звучал встревоженно. — Эй… ты в порядке? Я вырвалась. Резко. Почти грубо. Его пальцы соскользнули с моих рук, как с ножа. Я отступила на шаг, потом на второй, будто между нами вдруг пролегла невидимая, но ядовитая черта. Воздух между нами стал густым, как дым после пожара. Я молчала. Слишком долго, чтобы это можно было списать на головокружение. Тайлер сел на край кровати, глядя на меня снизу вверх. В его глазах читалось искреннее непонимание, и именно это бесило сильнее всего. Он действительно не понимал, что именно я увидела. Или делал вид, что не понимает — уже не имело значения. — Что случилось? — Ты мне снова солгал, — произнесла я наконец. Слова легли между нами, как приговор. Парень нахмурился. Медленно покачал головой. — О чём ты говоришь? Я сжала пальцы в кулак, чтобы голос не дрогнул. — Тогда в мой день рождения, после… всего, — я заставила себя посмотреть ему в глаза. — Я спросила тебя, когда ты убивал в последний раз. Он напрягся. Я это заметила. — И ты сказал, что год назад, — продолжила я. — Ты смотрел мне в лицо и сказал это. Молчание. — Но ты убивал и летом, — сказала я уже холодно. — Я только что это видела. Ты закапывал тела. Двух туристов. В лесу. Он встал, но не решился подойти. Будто ноги перестали его слушаться. Он поднялся на ноги, но остановился, не сделав ни шага ко мне. Будто пол между нами превратился в болото, готовое затянуть любого, кто рискнёт приблизиться. — Уэнсдей… — начал он, но слова застряли. И это было почти приятно — видеть, как у него, наконец, кончаются оправдания. Он снова открыл рот, но не нашёл, чем заполнить тишину. Наконец, просто опустил голову, его плечи поникли, как у человека, которому уже вынесли вердикт, но ещё не объявили дату казни. Молчание оказалось тяжелее любого признания. В нём было всё: вина, стыд, раскаяние или то, что он сам называл раскаянием. Он не отрицал. Не спорил. Не пытался вывернуться. Просто сидел, глядя в пол, как будто ждал приговора. Внутри меня что-то окончательно сломалось — тихо, без пафоса. Как лёд на озере, на котором слишком долго стояли двое. Трещина пошла из самой глубины, туда, куда я никого не пускала. — Больше не смей ко мне подходить, — сказала я. Голос не дрогнул. Я позаботилась об этом. Если уж что-то должно ломаться, то не моя интонация. Он дёрнулся, как от удара. Но я не дала себе времени смотреть, как именно. После этого я спешно развернулась и покинула его башню.

***

До общежития я добралась почти бегом, хотя каждый шаг отдавался в висках отголоском видения. Двери, лестницы, повороты — всё слилось в один длинный, узкий коридор, ведущий прочь от него обратно в клетку, которую я называла комнатой. Я вошла в свою комнату и закрыла дверь тихо, почти бережно. Хлопок показался бы мне сейчас дешевым жестом. Громкие звуки были бы слишком вульгарны, слишком человеческими для того, что творилось внутри. Я остановилась посреди комнаты, как нож, воткнутый в стол. Несколько секунд просто смотрела в одну точку на стене — туда, где тонкая трещина в штукатурке напоминала линию кардиограммы. Руки были сжаты в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя острые, болезненные следы. Физическая боль была терпимой, почти утешительной: она хотя бы была честной. В отличие от той, что сидела глубже, в месте, которое я годами цементировала сталью воли. Боль была не от убийств. Убийства я могла понять. Иногда даже уважать. Чужая смерть редко вызывала у меня внутренний дискомфорт. Но он солгал. Он солгал мне. Второй раз. Осознанно. Хладнокровно. А я поверила. Снова. Несмотря на все предупреждения собственной природы, несмотря на многолетний опыт, кричащий, что доверие — это форма самоубийства. Я позволила себе допустить мысль, что в этот раз правда будет полной. Что он не спрячет от меня свою тьму, а выложит её на стол, как скальпели перед операцией. Но он спрятал. Выбрал ложь. И это жгло сильнее любой раны — сам факт предательства того редкого доверия, которое я выдавала дозировано, как яд. Я не выдержала. Первым полетел стул. Я схватила его за спинку и швырнула в стену с такой точностью, которой позавидовал бы любой метатель ножей. Дерево треснуло с сухим, удовлетворённым хрустом, ножки отлетели в стороны, как сломанные кости после удачного падения с высоты. Следующей оказалась книга с полки. Тяжёлый том по истории средневековых пыток, подарок от Пагсли, который он вручил с гордой ухмылкой. Я метнула его в зеркало. Стекло вздрогнуло, покрываясь паутиной трещин, и отразило моё лицо — искажённое, но всё ещё собранное. Аддамсы не кричат. Мы разрушаем молча. Я подошла к столу и одним движением смахнула с него всё: ручки разлетелись, бумаги с заметками по делу смялись и упали, как бесполезные останки чужих тайн. Я схватила лампу и ударила ею о край кровати — стекло разлетелось осколками, лампочка лопнула с тихим, почти интимным хлопком. Руки дрожали от ярости, холодной и точной, как скальпель, которым вскрывают грудную клетку без наркоза. На шум из своего сундука выскочил Вещь — быстрый, взъерошенный, пальцы нервно шевелились в воздухе, пытаясь сложить вопрос. Он подбежал ко мне, коснулся лодыжки — осторожно, почти нежно, как будто боялся обжечься. Я посмотрела на него сверху вниз. Внутри что-то вспыхнуло новой, чистой волной гнева — не на него, на себя. На то, что он сейчас видел меня такой. — Убирайся вон, — прошипела я. Голос был низким, ровным, опасным, как шипение змеи перед укусом. — Не подходи. Не сейчас. Вещь замер. Пальцы дрогнули — он понял. Он всегда понимал быстрее других. Понял, что я на грани, что любые попытки утешения сейчас будут восприняты как личное оскорбление. Он медленно отступил назад, в сундук, словно в свою маленькую могилу, и крышка закрылась с тихим, покорным стуком. Я осталась одна. Опустилась на колени среди осколков и обломков — не потому, что силы покинули меня, а потому что хотела почувствовать, как стекло впивается в кожу сквозь ткань. Острые края царапали колени, ладони, но это было правильно. Мир внутри меня только что треснул — было логично, что мир снаружи отзовётся тем же. Я не плакала. Слёзы были бы слишком банальной, дешёвой разрядкой. Я просто сидела, сжимая кулаки, пока ногти снова не впились в кожу, позволяя ярости кристаллизоваться. Сгущаться. Остывать до состояния стали. До той холодной, острой решимости, которую я признаю единственным приемлемым оружием. Через какое-то время — минуту, десять, вечность — я медленно встала. Отряхнула руки от пыли и мелких осколков, как хирург, заканчивающий операцию. Окинула взглядом комнату. Хаос был почти совершенным — в своём разрушении было что-то симметричное, правильное. Но хаос можно убрать. Порядок всегда можно восстановить. А боль… Боль останется. На какое-то время. На дольше, чем хотелось бы, но на меньше, чем он того заслуживает. Но я справлюсь. Всегда справлялась.