Тёмная сторона

POV Уэнсдей Я запретила себе думать о Тайлере. Это решение было простым, логичным и, как все подобные решения, заведомо невыполнимым. Каждый раз, когда я пыталась сосредоточиться на чём‑то другом, его образ всплывал перед глазами — не тот, что был в башне, а тот, что я видела в видении: напряженное лицо, пустые глаза, лопата в руках и два тела в яме. Я почти физически оттолкнула эту картинку прочь. Если мозг настаивал на навязчивых образах, я могла дать ему более конструктивную пищу. Расследование. Раз с Тайлером я в тот городок уже не поеду, мне нужно было придумать, как попасть туда самой. Колчестер не значился в официальных маршрутах академии, а телефона, чтобы вызвать такси, у меня не было. Впрочем, меня это останавливало не больше, чем дождь — палача. Я прошлась по комнате, сдержанно, но быстро, мысленно перебирая варианты. Один. Второй. Третий. Все они требовали либо машины, либо водителя, либо крайне неприятного диалога с директором. Ни один из этих пунктов меня не устраивал. Я на секунду остановилась посреди этого хаоса. Комната выглядела так, словно по ней прошёлся локальный апокалипсис. Осколки стекла поблёскивали на полу, как лёд. Ножка стула одиноко лежала недалеко от стены, книги валялись там, где им точно не полагалось быть — на полу в углу, будто я пыталась закидать ими собственные мысли. Всё это было слишком прямым отражением того, что происходило внутри. И именно поэтому — невыносимо. Руки сами потянулись к ближайшей книге, чтобы поднять её, вернуть на место, восстановить привычный порядок. Я наклонилась, взяла том за корешок… и замерла. Если я сейчас всё уберу, это будет выглядеть так, будто ничего не было. Будто я не сорвалась. Будто не позволила себе ни секунды слабости. А я пообещала больше не врать самой себе. Я поставила книгу обратно на пол, туда же, где она и лежала. Нет. Пока так. Пока это останется здесь как улика. Как напоминание. Как вещественное доказательство того, что даже лёд трескается, если в него достаточно долго стучать. Убирать всё до блеска означало бы признать, что я стыжусь этого. Но я не стыдилась. Меня раздражал сам факт потери контроля — да. Но стыда не было. Скорее, профессиональный интерес: насколько далеко можно зайти, прежде чем остановишься. Я ограничусь необходимым. Не потому, что мне жалко мебель. Потому что у меня есть дела важнее, чем замести следы собственного срыва. Я отвернулась от разгрома, точно от тела, уже осмотренного на месте преступления, и вернулась к главному вопросу: как добраться до Колтрейна. И тут я вспомнила об Агнес. Мы уже работали вместе и, к моему удивлению, достаточно эффективно. Она не задавала лишних вопросов, умела слушать и, что особенно ценно, не падала в обморок при виде крови. Таких людей в «Неверморе» было обидно мало. Решение сложилось само собой, и я отправилась к ДеМилль. До комнаты Агнес я дошла быстро. Коридоры были уже наполнены привычным утренним гулом, но я двигалась сквозь эту суету, как скальпель сквозь кожу — не задерживаясь, не отвлекаясь. Я постучала один раз и, не дожидаясь приглашения, открыла дверь. Агнес сидела за столом, склонившись над тетрадью. Она подняла голову, увидела меня и удивлённо приподняла брови. — О, привет, — сказала она, быстро закрывая тетрадь. — У меня для тебя предложение, — с ходу начала я. В её глазах мелькнул интерес. Хороший знак. Любопытство — полезный инструмент, если им правильно пользоваться. — Я слушаю, — сказала она, разворачиваясь ко мне всем корпусом. Я кратко, без лишних деталей, описала ей своё новое расследование: очередное убийство, Колчестер, дом жертвы, необходимость осмотра на месте. Я не стала упоминать Тайлера, его участие в первоначальном плане и тем более — его ложь. Это было лишним. Личные ошибки не должны вмешиваться в рабочие процессы. — Мне нужна напарница, — закончила я. — В прошлый раз ты показала себя достаточно компетентной, чтобы я была готова повторить этот опыт. Агнес моргнула, потом на её лице появилась осторожная, но искренняя улыбка. — Ты сейчас… хвалишь меня? — уточнила она. — Не обольщайся, — отрезала я. — Это констатация факта, а не эмоциональная оценка. — Всё равно приятно, — пробормотала она, но уголки её губ не опустились. — Что нужно делать? — Сегодня ночью мы едем в Колчестер, — сказала я. — Обыскивать дом убитого. Официальная версия полиции меня не устраивает. Мне нужны собственные выводы. — Ночью? — переспросила она, но не с возмущением, а с интересом. — Директор не будет в курсе, — спокойно ответила я. — У нас есть деньги на такси и достаточно мозгов, чтобы не попасться. Этого хватит. Агнес кивнула. В её взгляде появилось то, что я ценила — решимость без истерики. — Хорошо. Я с тобой, — сказала она. — Скажешь, когда выходить? — В одиннадцать. Возьми что‑нибудь тёмное, удобное и не жалей, если придётся испачкать, — посоветовала я. — И фонарик. — Поняла, — кивнула она. Я кивнула в ответ и вышла. Когда я вернулась в свою комнату, меня встретил странный, почти трогательный пейзаж. Вещь стоял посреди пола, окружённый осколками стекла и щепками дерева. Одним пальцем он подталкивал крошечные кусочки в аккуратную кучку. Выглядело это так, будто отрубленная кисть решила подработать горничной. Я остановилась у порога, наблюдая за ним несколько секунд. Утренний гнев уже не кипел. Он застыл внутри тонким слоем льда. На этом фоне старательность Вещи выглядела неправильно. Я медленно подошла ближе. Он заметил меня не сразу. Закончив сгребать очередную порцию осколков, Вещь повернулся и только тогда замер. Его пальцы нервно дёрнулись, словно он пытался решить, помахать ли мне или спрятаться в сундук. — Перестань, — сказала я тихо. — Ты порежешься. Я присела на корточки рядом, глядя на разнесённый в хаосе остаток комнаты. Следы моего утреннего срыва всё ещё были слишком очевидны. Аддамсы гордятся своей выдержкой, но иногда, видимо, даже у нас трескается лёд. — Я была неправа, — произнесла я, не отводя взгляда от пола. Слова давались тяжело, как если бы каждый слог приходилось вырезать из себя ножом. — Утром. С тобой. Вещь осторожно коснулся моих пальцев. Короткое, прощающее движение. Он сложил пальцы в знакомый жест: — Что случилось? Я медленно выпрямилась, отошла к столу, взяла веник, вернулась и начала подметать осколки в кучу. — Я не хочу об этом говорить, — сказала я. — Пока. Он постоял, потом снова зашевелил пальцами, на этот раз медленнее, мягче: — Если захочешь — можешь рассказать. О чём угодно. Я вздохнула. Не раздражённо — скорее, устало. — Я знаю, — кивнула я. — И, возможно, когда‑нибудь я воспользуюсь твоим сервисом. Но не сегодня, — я замолчала на секунду, потом добавила. — И я обещаю, что подобное больше не повторится. Вещь театрально прижал «ладонь» к тому месту, где у людей располагается сердце. Жест был нарочито драматичным, но в нём было больше тепла, чем в большинстве человеческих признаний. Я позволила себе короткое, почти незаметное смягчение в голосе: — К тому же, у нас нет времени на пустые разговоры. Сегодня ночью у нас работа. Мы едем в дом убитого в Колчестере. Вы с Агнес проникнете в морг и скопируете файлы по трупу. Меня интересуют все детали, которые полиция предпочла бы не афишировать. Пальцы Вещи оживлённо забегали — Наконец‑то что‑то интересное, — и он показал большой палец. — Прекрасно, — сказала я и осмотрела комнату. — А до вечера у нас есть время привести это жилище в приличный вид. Мы убирали вместе. Я подметала, он ловко собирал осколки в совок, вытаскивал из‑под шкафа застрявшие кусочки дерева. Внешне — рутинная работа. Внутри — непрекращающийся шум. Как бы я ни отвлекалась на стекло, пыль и порядок, мысли всё равно возвращались к нему. К лопате. К яме. К его молчанию. К тому, что он посмотрел мне в глаза и солгал.

***

Вечером мы все встретились у ворот. Агнес пришла вовремя, в тёмной куртке и чёрных джинсах. На ногах — зимние ботинки, на шее — вязаный серый шарф. Волосы она убрала в хвост, на плечо повесила небольшой рюкзак. Практично. Вещь устроился у меня в кармане. Снаружи это выглядело так, будто я просто засунула туда руку. Пока мы ждали такси, я изложила подробный план действий: — Значит так. Сначала мы высаживаем вас с Вещью в двух кварталах от морга. Вы идёте туда пешком. Он — в подвал, к телу. Ты — в архив или кабинет судмедэксперта. Твоя задача — найти и отксерокопировать всё, что касается последнего убийства. Агнес кивнула: — А ты? — Я поеду дальше, к этому адресу, — я достала из кармана сложенный пополам листок и вложила ей в ладонь. — Буду осматривать дом. Ровно через час после того, как вы доберётесь до морга — не раньше и не позже, — ты вызываешь такси на этот адрес. Скажешь водителю, что сначала забираете меня, потом — вас двоих у морга. Если я не выйду к машине в течение десяти минут после того, как она подъедет к дому — уезжаете без меня и звоните в полицию. — Звучит… ободряюще, — сухо заметила она. — Это называется «план эвакуации», — уточнила я. — Он нужен, когда вероятность осложнений выше нуля. — Поняла, — серьёзно сказала она. — Так и сделаю. Такси подъехало через пару минут. Водитель бросил на нас беглый взгляд, задержался на моём лицe на долю секунды дольше, чем следовало, но ничего не сказал. Деньги его интересовали больше, чем странные пассажиры. Мы сели: я у окна, Агнес рядом, Вещь затаился в тени. Дорога до Колчестера занимала около часа. За окном тянулись тёмные поля, припорошенные снегом, редкие огни, чёрные силуэты деревьев. Снег бился в стекло мягко, но настойчиво. В салоне было тепло, тихо, даже радио не играло. И это было проблемой. Тишина оставляла слишком много пространства для мыслей о конкретном человеке. Логика сейчас снова была безупречна: Галпин солгал, он убил, он закопал тела. Факты. Но где‑то глубже шевелилось другое: навязчивая, раздражающая мысль, что, возможно, я что-то упускаю. Но я тут же обругала себя за подобную слабость. Но одно отрицать было бесполезно: я всё ещё хотела, чтобы он нашёл себе хоть какое‑то оправдание. Настолько жалкое, чтобы я могла его разорвать в клочья и больше никогда не возвращаться к этому. Когда машина остановилась на нашей первой точке, я повернулась к Агнес: — Ты все поняла? Девушка уверенно кивнула. Вещь высунулся из моего кармана, огляделся, потом ловко спрыгнул на сиденье, а оттуда на землю. Агнес выбралась следом и захлопнула за собой дверцу. Такси снова тронулось. — Ещё минут пять, — сказал таксист, взглянув в зеркало. — Меня устраивает, — ответила я. Декабрьский Колчестер был тихим, почти вымершим. В окнах домов тускло горел жёлтый свет, снег налипал на ветки, редкие прохожие спешили домой, поджимая плечи, как будто боялись, что ночь их заметит. Дом жертвы я нашла без труда. Обычный, ничем не примечательный дом среднего класса: невысокий забор, узкая дорожка к крыльцу, по краям — чахлые кусты, на которых снег лежал неровными комками. Ставни были закрыты, на крыльце не было следов — свежий снег зализал всё, что здесь происходило днём. Сейчас дом был тёмным и пустым, как выброшенная раковина. Я расплатилась, дождалась, пока машина уедет, и подошла к двери. Замок был стандартный, без изысков. — Детский сад, — сказала я самой себе. Несколько секунд — и я была внутри. В доме пахло холодом и застоявшимся чистящим средством. В глаза сразу бросилось недавнее присутствие полиции: на полу в прихожей ещё виднелись еле заметные следы от их ботинок, а на одном из косяков — крошечный след от липкой ленты, которой они когда‑то огораживали сцену преступления. Я закрыла за собой дверь и надела перчатки. Прихожая была узкой: вешалка с двумя куртками, аккуратно расставленная обувь — три пары, все мужские. В зеркале на стене отразилась я — чёрное на чёрном, как вырезанная из ночи тень. Я отодвинула зеркало: за ним — только голая стена. Никаких сейфов, тайников, даже криво вбитых гвоздей. Скучно. Я прошла в гостиную. Комната выглядела так, будто её готовили к показу агенту по недвижимости: диван, кресло, журнальный столик, телевизор на тумбе, на полке — несколько рамок с фотографиями. Всё на своих местах, ничего лишнего. Я подошла к фотографиям. На одной — мужчина лет сорока с лишним, в лыжной куртке, на фоне гор. На другой — он же, в компании женщины и подростка, все трое в нелепых рождественских свитерах с оленями. На третьей — тот же мужчина один, в офисе, с какой‑то грамотой в руках. Я взяла рамку, аккуратно вскрыла задник. Никаких вложенных записок, денег или флешек. Только тонкая бумажная подложка. Проверила остальные — результат тот же. Книжный шкаф у стены выглядел более перспективно. Я провела пальцами по корешкам: детективы, немного научпопа, пара классиков, несколько книг по саморазвитию с одинаково унылыми названиями. Я вытащила пару томов, проверила, не вырезали ли середину под тайник. Нет. Плотная, честная бумага. Я прошлась по комнате, проверяя всё, что могло хотя бы теоретически служить каким-нибудь тайником: подушки на диване, пространство под ним, заднюю стенку тумбы под телевизором. Ничего. Кухня встретила меня запахом старого жира и лимонного средства для мытья посуды. На столешнице — сушилка с тремя тарелками, две кружки, три вилки, нож. Всё вымыто и аккуратно расставлено. Слишком аккуратно. Я открыла верхние шкафчики: специи, крупы, банки, коробки. Всё подписано, всё по размерам. Я вынула пару коробок, проверила, не двойное ли дно. Обычный картон. На холодильнике не было никаких записок, магнитов с телефонами, списков дел. Даже календаря на дверце не было. Я осмотрела каждую комнату. Шкафы, ящики, полки. Я проверяла книги, картины, обратную сторону мебели, щели под плинтусами. Но дом был… пустым. Не физически, вещей было достаточно. Но в нём не было ни тайников, ни странных записок, ни следов борьбы, ни символов, ни чего‑то, что выбивалось бы из нормы. Всё слишком чисто. Слишком правильно. Как и в доме другого убитого. Я открыла заднюю дверь на кухне и вышла во двор. Снег здесь лежал нетронутым, только у самого порога виднелись старые, наполовину занесённые следы явно ещё со времён, когда здесь ходила полиция. Никаких новых отпечатков, никаких следов, ведущих к забору или от него. Я вдохнула глубже, давая себе несколько секунд, чтобы собрать мысли. Ночной воздух был холодным, плотным, декабрьским. Снег тихо падал, делая мир вокруг ещё более приглушённым. Я уже собиралась проверить время — сколько осталось до назначенного часа, когда должна подъехать машина, вызванная Агнес, — как почувствовала это: чужой взгляд. Не громкий, не навязчивый — выверенный. Кто‑то наблюдал. Не из окна, не из машины. Из‑за деревьев, на границе двора. Я остановилась. Я развернулась и пошла к деревьям. Шаг за шагом, не ускоряясь. Снег шуршал под ногами, ветви отбрасывали рваные тени на землю. Взгляд я держала прямо, но периферийное зрение работало на полную мощность. Он вышел из‑за ствола, когда расстояние между нами сократилось до пяти метров. Тайлер. Темная куртка, руки в карманах, лицо наполовину скрыто тенью. Но я бы узнала его силуэт даже в полной темноте. Тело помнит тех, кто к нему прикасался. Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга. Ночь между нами казалась гуще, чем вокруг. — Что ты здесь делаешь? — спросила я ровно. Он отвёл взгляд на секунду, потом снова посмотрел на меня. — Не хотел, чтобы ты была здесь одна, — ответил он. Голос был низким, с хрипотцой. — Это могло быть опасно. Я молчала. Смотрела на него, изучая каждую деталь: то, как он держит плечи, как сжимает челюсть, как прячет руки в карманах, будто боится, что они выдадут его сильнее, чем лицо. Я коротко хмыкнула. — Ты зря приехал, — ответила я. — Опасность здесь — последнее, что меня беспокоит. Я развернулась и сделала два шага в сторону дороги. Снег хрустнул под ботинками. На третьем шаге я остановилась. Что‑то внутри, то самое упрямое, что я обычно душила в зародыше, потянуло назад. Я медленно повернулась к нему снова. — Почему ты убил их? — спросила я. — Тех туристов. Тайлер чуть заметно дёрнулся, но промолчал. Я подошла ближе, медленно, как к раненому зверю, которого всё равно придётся добить. Теперь я видела его лицо лучше: напряжённые скулы, сжатые губы, тень под глазами. Взгляд мимо меня. — В прошлый раз, — произнесла я, — я даже не дала тебе объясниться. Увидела — и вынесла приговор. Быстро, без права апелляции. Так, как меня учили. Так, как я всегда делаю. Я на секунду замолчала, прислушиваясь к собственному голосу. Он звучал ровно, но внутри всё было далеко не так гладко. — Сейчас я не собираюсь повторять ту же ошибку, — продолжила я. — Не для тебя. Для себя. Я хочу услышать твою версию. Из твоих уст. Почему? Что произошло в том лесу? Он молчал. Я сделала ещё шаг. Расстояние между нами сократилось до пары вдохов. — Может, ты сорвался? — медленно произнесла я. — Потерял контроль? Или, может, они напали первыми? Туристы оказались не такими уж невинными, а ты… защищался. Перестарался. Случайно убил. Так было? Он всё так же молчал. Только челюсть напряглась сильнее. Взгляд скользнул в сторону, к сугробам, к деревьям, куда угодно, лишь бы не встречаться с моим. Внутри что‑то рвануло. Голос поднялся сам, без моего разрешения. — Отвечай! — крикнула я. Звук разорвал тишину, как выстрел. Эхо коротко отозвалось где‑то между ветвями. Он не дёрнулся. Не вздрогнул. Просто смотрел в пол, будто надеялся провалиться в темноту под ногами. Это молчание было хуже любой лжи. Ложь хотя бы предполагает попытку. Здесь не было даже её. Я усмехнулась. Коротко, безрадостно. — Забавно, — сказала я. — Тогда я поверила тебе, что ты уже не монстр, которым тебя сделала Лорел. Что ты изменился. Стал другим. Лучше. Не знаю, что из этого глупее — то, что ты это говорил, или то, что я это слушала. Я покачала головой. Больше себе, чем ему. — Я не понимаю, как позволила себе поверить, — добавила я тихо. Несколько секунд я просто стояла, дыша холодным воздухом, давая словам осесть. Потом вдохнула глубже и произнесла: — Я не расскажу властям. Не потому, что ты этого заслуживаешь. А потому, что у меня есть дела поважнее. Но с этого дня ты больше не посмеешь ко мне подойти. Или заговорить со мной. Для меня ты умер. Окончательно. Я развернулась, не дожидаясь ответа. Сделала шаг, второй. Снег хрустел под ногами, как тонкое стекло. — Уэнсдей, — окликнул Тайлер. Я остановилась. Повернулась обратно. Где‑то глубоко, в самом дальнем углу, что‑то дрогнуло. Абсурдная, но живая надежда: сейчас он скажет что‑то, что объяснит хотя бы часть этого. Не оправдает — объяснит. Он открыл рот. Губы шевельнулись, но звука не было. Он словно пытался вытащить слова из горла, но они застревали. Наконец, он выдохнул: — Спасибо, что… не расскажешь полиции. Это был последний гвоздь в крышку гроба. Всё, что могло бы быть сказано, рассыпалось в пыль. Если у него и были объяснения, они явно проиграли в борьбе за место этой фразе. Я посмотрела на него ещё секунду. Без гнева. Без боли. Пусто. Потом развернулась и пошла к дороге — туда, где через несколько минут должно было появиться такси.

***

К своей чести или позору, Тайлер сделал так, как я сказала. За целую неделю от не было ни одной попытки подойти ко мне. Ни одного «нам нужно поговорить» в коридоре, ни записки, ничего. Но те занятия, на которых нам по‑прежнему приходилось сидеть рядом, превращались в пытку. Он приходил на урок, садился рядом, смотрел вперёд и делал вид, что меня не существует так же усердно, как я делала вид, что не существовал он. Я признавалась себе: мне было тяжело даже находиться так близко к нему. Иногда рука сама тянулась сдвинуть стул хоть на несколько сантиметров в сторону. Пересесть. Отодвинуться. Увеличить дистанцию хотя бы физически, раз морально её уже не существовало. Но это было бы слишком по‑детски. Слишком очевидно. Слишком… эмоционально. Поэтому я оставалась на месте. Я делала вид, что внимательно слушаю преподавателя, делаю записи, смотрю на доску. Но периферическое зрение всё равно цеплялось за Галпина. Я украдкой смотрела на него. На его профиль. На руки. Руки, которыми он держал лопату в моём видении. Руки, которые совсем недавно изучали мое тело. Память оказывалась патологически цепкой субстанцией. Я помнила, как он прижимал меня своим телом к матрасу, опираясь ладонью чуть выше моего плеча, и как от этого жеста между нами будто сжималось пространство. Как его пальцы медленно, почти нерешительно скользили по линии моего позвоночника — от основания шеи вниз, — и каждый сантиметр этого пути отзывался мурашками. Как он сначала касался меня осторожно, будто я могла сломаться, а потом — увереннее, когда понял, что я лишь тянусь ближе. Как он проводил пальцами по моему горлу, по ключице, задерживаясь там, где можно было почувствовать пульс. Я помнила, как его ладонь лежала у меня на животе, тёплая, тяжёлая, неподвижная, но от этого ещё более ощутимая. Как потом она оказалась ниже. Там, где меня еще никто не касался. И как я позволяла все это. По телу проходила лёгкая дрожь. Тонкая, быстрая, как разряд. Не от страха. От воспоминания. — Мисс Аддамс, — сухой голос учителя истории пронзил мои мысли, как плохо заточенное шило. — Раз уж вы так пристально изучаете доску, возможно, поделитесь с нами датой подписания Акта о регистрации изгоев в Неверморе? Я назвала дату. Правильную, разумеется. Я не была идиоткой. Просто мозг в данный момент предпочитал другую хронологию: «до того, как его руки легли мне на шею» и «после». — Благодарю, — отрезал учитель и вернулся к лекции. Я опустила взгляд в тетрадь. Я не собиралась позволять собственному телу саботировать те решения, которые уже приняла головой. Я выбрала, кем он для меня теперь являлся. Монстром. Лжецом. Трупом, который ещё ходил, говорил и дышал по инерции. И если после этого во мне всё ещё что‑то отзывалось на его близость — значит, проблема была не в нём. Проблема была во мне. А проблемы нужно было устранять, а не ностальгировать по ним.

***

В субботу я сидела за своим столом, спиной к окну, лицом к доске. На ней уже висели фотографии: дом первого убитого, дом второго, распечатки из газет, копии отчётов. Между ними — тонкие линии, стрелки, пометки. Рядом лежала добыча Агнес и Вещи из морга: протоколы вскрытия, внутренние записки, пара не предназначенных для чужих глаз комментариев судмедэксперта. Я листала отчёт по последнему телу, делая пометки на полях. — «Множественные переломы рёбер, разрыв селезёнки, раздавленная гортань…» — пробормотала я. — Без применения орудия. Почерк у судмедэксперта был аккуратный, схемы — подробные. И всё это складывалось в один вывод, который мне категорически не нравился: мужчину убили голыми руками. Без ножа. Без тупого предмета. Без огнестрела. Кости ломали с такой силой и точностью, что это не походило ни на драку, ни на случайную вспышку ярости. Я вспомнила свое видение о первом убийстве. Тогда мужчину зарезали ножом. Без колебаний и сомнений. А тут… Два трупа. Два почерка. Я откинулась на спинку стула, сцепив пальцы. — Либо это разные люди, — вслух сформулировала я, — либо один человек, который решил разнообразить свой репертуар. Второй вариант мне нравился меньше. Маньяки, как правило, не слишком заботились о разнообразии. Им было всё равно, кого убивать — мужчину, женщину, туриста, местного. Им был важен не объект, а процесс. Ритуал. Повторяемость. Это делало их одновременно предсказуемыми и неуловимыми. Предсказуемыми, потому что они повторялись. Неуловимыми, потому что мотив в привычном, человеческом смысле отсутствовал. Я перевела взгляд на доску. Оба — мужчины среднего возраста. Оба — без следов ограбления, бытовой ссоры, ревности. Оба — без очевидной связи друг с другом. — Ты либо ещё формируешься, — тихо сказала я в пустоту, — либо очень старательно притворяешься. Я снова уткнулась в протокол. В графе «Особые приметы повреждений» судмедэксперт подчёркивал: «Сила сжатия шеи и грудной клетки превышает показатели, характерные для среднестатистического человека. Возможен аномальный фактор». Я провела кончиком ручки по этим словам. Аномальный фактор. То есть — кто‑то вроде нас. Это сужало круг. И одновременно растягивало его до размеров всей академии и её окрестностей. Я уже собиралась перейти к фотографиям тела, когда дверь распахнулась так, будто кто‑то решил её выбить, но в последний момент пожалел петли. В комнату влетела радуга. — Я дома! — громко объявила Энид. Следом в дверях появился Аякс, согнувшийся под тяжестью чемодана и какого‑то подозрительно розового чемоданчика поменьше. Он поставил вещи, бросил на меня осторожный взгляд, как на мину, чей таймер он не видел, и быстро пробормотал: — Я… э… пойду. Рад, что ты вернулась, Энид. Привет, Уэнсдей. Я лишь кивнула. Дверь закрылась. Энид, сияя, как плохо отрегулированная гирлянда, повернулась ко мне. — Я так скучала! — выпалила она и почти кинулась в мою сторону, но всё‑таки затормозила в шаге, будто боялась, что я достану нож. — Ну… по тебе. И по комнате. И по Вещи. Но в основном по тебе. — Твоё отсутствие положительно сказалось на уровне шума, — ответила я. — Но, признаю, статистика по странным делам ухудшилась. Она заулыбалась ещё шире. — В лагере было так классно! — заговорила она, уже расстёгивая чемодан. — Ты даже не представляешь. Хотя ты бы и не захотела. — Я уже чувствую отголоски ужаса, — заметила я. — Продолжай. — У нас были ночные посиделки у костра, — вдохновенно начала она. — Представь: звёзды, огонь, все в пледах, гитара… — Звучит как массовое мероприятие по самосожжению, — сказала я. — Кто-нибудь воспользовался возможностью? — Никто не сгорел, — ответила она. — Но один парень чуть не загорелся, когда кто‑то кинул в костёр слишком много хвои. Он потом ещё два дня ходил с обгоревшей чёлкой. Это было смешно. Ну для нас. Не для него, — Синклер вытащила из чемодана свитер с блёстками и отложила в сторону. — И ещё были «сеансы откровенности», — продолжила она, закатывая глаза. — Нас сажали в круг, включали какую‑то расслабляющую музыку и просили «поделиться самым сокровенным страхом». Один оборотень признался, что боится щенков. Настоящих. Маленьких. С большими глазами. — Понимаю, — кивнула я. — Ничто не вызывает такого ужаса, как навязчивая милота. Энид хихикнула. — И занятия оказались очень интересными. Мне действительно помогли с моими способностями. В её голосе на секунду мелькнуло что‑то, что выбивалось из привычного радужного тона. Я отметила это, но пока не трогала. — Но связь была ужасная, — добавила она, резко сменив тему. — Я столько раз хотела написать кому-нибудь из наших, а там то сеть пропадала, то интернет как из каменного века, — она резко развернулась ко мне, глаза опасно сверкнули. — Поэтому прости, но я придушу Тайлера. Честно. Я его сразу предупредила, что если я останусь без связи — ему конец. Я отложила протокол, подняла на неё взгляд. — Ты можешь делать с Тайлером всё, что захочешь, — спокойно сказала я. — Мне все равно. Энид моргнула. Улыбка на секунду погасла. — Подожди, — осторожно начала она. — Вы что, поссорились? — Мы расстались, — ответила я, переворачивая страницу. Тишина сгустилась. — Что? — выдохнула Энид. — Как… как это — расстались? Когда? Почему? Вы же… вы же выглядели такими… — она замялась, но всё‑таки закончила. — Счастливыми. Даже ты. Это все видели. Я сжала ручку чуть сильнее. — Люди склонны делать далеко идущие выводы, опираясь на поверхностные наблюдения, — сухо сказала я. — Это одна из причин, почему они так часто становятся жертвами. — Уэнсдей, — мягко, но упрямо произнесла она. — Что произошло? Я отмахнулась: — Это неважно. — Для тебя — важно, — не отступала она. Я промолчала. Оборотень села на край своей кровати, обняв подушку, как спасательный круг. — Пожалуйста, — тихо добавила она. — Просто скажи. Я всё равно не отстану. Это было неприятно точным прогнозом. Я вздохнула, отложила ручку и медленно повернулась к ней. — Хорошо, — сказала я. — Считай это профилактикой. Ты должна знать о своём «герое» всё. Я коротко, без лишних украшений, описала своё видение: лес, яму, два тела, его лицо, лопату в руках. То, как он закапывал тех туристов, фото которых мы с ней видели в Уотертауне. Как стоял над могилой. Пока я говорила, Энид почти не шевелилась. Только пальцы на подушке медленно сжимались и разжимались, будто она пыталась согреть озябшие руки. Иногда она открывала рот, будто хотела что‑то сказать, но тут же закрывала его, сглатывая слова вместе с воздухом. — Он солгал, — закончила я. — Хотя я его предупреждала о последствиях. — Уэнсдей… — начала она, но осеклась. Её взгляд метнулся в сторону окна, потом к полу, потом снова ко мне. — А ты… ты уверена, что видение… именно так… выглядело? Может, ты что‑то… не так поняла? — Я не из тех, кто путает лопату с букетом цветов, — отрезала я. — И свежие могилы с клумбой. Она нервно хихикнула, но смех тут же оборвался. На секунду её лицо стало странно напряжённым, словно она удерживала что‑то на краю сознания — и не позволяла этому вырваться. — И даже не думай заводить со мной разговор о пресловутых чувствах и еще одном шансе, — холодно сказала я. — Это не та история. Энид прикусила губу. Я развернулась обратно к доске, к фотографиям, к аккуратным крестикам на телах. — На этом тема закрыта, — добавила я. — У меня есть убийца, которого нужно найти. Несколько секунд в комнате стояла тишина. Я слышала, как Энид дышит чуть чаще обычного. Я заставила себя вернуться к делу. — Итак, — пробормотала я, проводя линию между двумя фото. — Разные почерки, возможный аномальный фактор, отсутствие мотива. Если это один маньяк, — продолжила я вслух, — он либо экспериментировал с методами, либо имитировал разных убийц. Но тогда зачем оставлять жертв с таким схожим профилем? — Уэнсдей, — вдруг тихо позвала меня Энид. Я не обернулась: — Я занята. — Это важно, — её голос дрогнул, но в нём появилась та самая твёрдость, которую я уже слышала, когда она говорила о ночах у озера. Я сжала челюсть. — Если ты собираешься сказать, что «люди ошибаются» и «все заслуживают прощения», — холодно произнесла я, — настоятельно рекомендую пересмотреть свои жизненные установки. Пауза затянулась. — Дело не в этом, — так же тихо ответила она. Я подчеркнула строку про «аномальную силу», пытаясь снова утонуть в логике. И тогда за моей спиной прозвучало: — Тайлер не убивал тех туристов. Секунду-другую в комнате стояла глухая тишина. Я медленно положила ручку на стол и повернулась. Энид сидела на своей кровати, вцепившись в подушку так, что побелели костяшки пальцев. Лицо было бледным, глаза — огромными, но сухими. Взгляд — прямо на меня. Без привычного бегства, без нервного смеха. — Это сделала я.