Тёмная сторона

POV Уэнсдей Я недоверчиво посмотрела на подругу: — Прости, что? Энид молчала. Было очевидно, что она собирается с мыслями. Через какое-то время она шумно вздохнула, как человек, ныряющий под воду, и заговорила. — Я не все тогда рассказала. — В смысле? — я не любила, когда факты вдруг меняли форму. Это было похоже на ожившие экспонаты в музее: неправильно и раздражающе. — Перед тем, как снова стать человеком, я сбежала из общины. Точнее, меня выпустили. Я уставилась на неё. В её голосе не было ни тени драмы, только глухая, усталая констатация. — Кто? — Один из хайдов, — она опустила глаза. — Пренеприятнейший тип, скажу я тебе… — она нервно хмыкнула. — Наговорил всякого, якобы от имени Тайлера. Сказал: «Беги в лес и не возвращайся». Она замолчала, снова собираясь с мыслями. Я не торопила. Слова, которые человек вытаскивает из себя с мясом, лучше не дёргать. — Я и побежала, — продолжила она. — Не разбирая дороги, не думая. Было только… — она сжала пальцы в кулак, — только это чувство: «подальше, подальше, подальше». Я почти видела это: тёмный лес, дыхание, рвущееся из груди, ветки, хлещущие по шерсти. — Я спряталась, — Энид говорила медленно, словно пытаясь ничего не упустить. — Нашла овражек, заросший кустами. Легла там и пыталась… успокоиться. Но зверь был в ярости. И ещё боль… Рана от капкана жутко болела. Я слышала каждый шорох, каждый запах. И вдруг — они. Она подняла на меня глаза. — Те туристы? — уточнила я, хотя ответ был очевиден. Она кивнула. — Они были пьяны, — её губы дрогнули. — Очень. Я их учуяла ещё до того, как они подошли. Запах алкоголя, дешёвого одеколона, табака. Они смеялись. Громко. Без причины. Шли, шатаясь, и орали друг на друга. Один споткнулся, упал, второй ржал, как ненормальный. Энид на мгновение прикрыла глаза, словно видела их перед собой. — Они меня заметили, — голос стал тише. — Я думала, они испугаются и убегут. Так делают нормальные люди, когда видят в лесу огромного волка. Но… — она горько усмехнулась. — Они решили, что можно поприкалываться. Я почувствовала, как поднимается раздражение. Пьяные, глупые, самоуверенные. Люди, которые считают, что мир — их аттракцион, а всё живое вокруг — декорации для их идиотских шуток. — Они начали… — она сглотнула. — Дразнить меня. Кричали что-то вроде: «Смотри, волчонок заблудился», «Эй, псина, иди сюда». Один нашёл палку и стал тыкать в меня, как в цирковое животное. Второй снимал на телефон. Я видела вспышку камеры. Слышала, как он смеётся. Её руки дрожали. — Они не понимали, что делают, — сказала я. — Пьяный мозг редко понимает последствия. — Но зверя это не волновало, — прошептала она. — Ему было больно. А теперь кто-то ещё смеялся и тыкал в него палкой. И… — она на секунду замолчала, — и он сорвался. Она не сказала «я». Она сказала «он». Классическая защитная дистанция. Я знала её по себе. — Дальше помню только отрывки, — продолжила она уже быстрее, будто боялась, что если остановится, то не сможет договорить. — Крик. Запах страха, который перебивает запах алкоголя. Вкус крови. Тепло на морде. Они кричали, пытались убежать, но… — она сжала зубы, — я была быстрее. Гораздо быстрее. И сильнее. Один упал. Второй споткнулся о него. Я… — она резко выдохнула, — я не разбирала, кто из них кто. Там был только звук. Запах. Движение. В комнате повисла тишина. Я позволила ей заполнить собой пространство, прежде чем задать следующий вопрос: — Когда ты поняла, что произошло? — Когда Тайлер выстрелил, — ответила она почти сразу. — В меня. Дротиком. Я даже не сразу почувствовала укол. Всё было слишком… ярко. Слишком громко. А потом — будто кто-то выключил звук. Тело стало тяжелым, лапы — ватными. Я рухнула на землю. И когда открыла глаза… — она сглотнула, — я уже была человеком. Она говорила, а у меня в голове всплывали воспоминания, как я сама стреляла в Энид, чтобы она обратилась в человека. — Помню, как Тайлер подбежал ко мне, накинул свою куртку. Я поднялась и обернулась, — голос Энид стал глухим. — И первое, что увидела… это они. Эти двое. Или то, что от них осталось. Я… — она сжала пальцы так сильно, что побелели костяшки, — я не могла понять, как это возможно. Как это… я. Я стояла посреди этого месива. Вся в крови. Вся дрожа. И… — она на секунду зажмурилась, — и я не помнила, как это сделала. Не до конца… Синклер снова замолчала. Было видно, что ей все тяжелее и тяжелее говорить о том, что произошло. — Тайлер встал передо мной, заслоняя вид на тела. Он говорил тихо, спокойно. Повторял, что всё хорошо, что мне нужно дышать. Я не помню, что отвечала. Кажется, я только шептала: «Это не я, это не я, это не я». Он увёл меня оттуда. Вёл через лес, говорил, чтобы я не оборачивалась. Хотя это уже было бесполезно. Картинка всё равно врезалась в память. Она на секунду замолчала, а потом добавила: — Мы не сразу пошли в общину. Сначала Тайлер отвел меня к реке, чтобы я смыла с себя кровь. Иначе было бы кучу вопросов. А когда мы уже были в доме, Мэгги уже позаботилась обо мне: отвела в душ, накормила, дала какое-то успокоительное. В какой-то момент меня действительно немного отпустило. Она криво усмехнулась. — Но потом стало ещё хуже. Я нахмурилась. — Почему? Энид уставилась куда-то в сторону, мимо меня. — На следующий день, — проговорила она медленно, — я начала вспоминать. Не просто обрывки. Детали. Как один из них попытался отползти, оставляя на земле кровавый след. Как второй пытался его поднять, хотя сам уже почти не мог стоять. Как один из них смотрел на меня… — она тихо выдохнула, — как на чудовище. И был прав. Она прикусила губу так сильно, что та побелела. — Но даже не это было самое страшное, — прошептала она. — Не кровь. Не крики. Не то, как они умирали. А то, что, когда я вспоминала… мне не было… плохо. Не настолько, насколько должно было быть. Я не чувствовала того ужаса, скорее наоборот. Она наконец повернула ко мне голову. В её взгляде не было слёз — только голая, обнажённая честность, от которой становилось не по себе. — Я наслаждалась этим, Уэнсдей, — сказала она. — Когда зверь рвал их. Когда они кричали. Когда их страх заполнял всё вокруг. Это даже казалось правильно. Естественно… И я хотела ещё. Я… я поняла, о чём говорил Тайлер, когда предупреждал, что со мной может случиться то, чего он боится. Она замерла, уставившись в одну точку на стене. — Ты даже не представляешь, что это такое, — прошептала она. — Когда ты жаждешь новой крови. Новых криков. Нового страха. Когда каждая клеточка тела помнит, как это — быть сильнее, быстрее, опаснее всех вокруг. И при этом… — её голос сорвался, — при этом где-то глубоко внутри ты знаешь, что так не должно быть. Но всё равно хочешь. Я поймала себя на том, что уже видела этот взгляд. Слышала подобные слова. Только тогда они принадлежали не моей радужной соседке по комнате, а парню, стоящему передо мной в полицейском участке. Контуры пазла в моей голове начали проступать ещё чётче. Энид моргнула, словно выходя из транса, и снова посмотрела на меня. — Вот почему меня не могли отвезти ни к лейконологу, ни домой, — продолжила она. — Сначала нужно было справиться с этим. С жаждой. С тем, что я могла… сорваться. В любой момент, на кого угодно. — И помочь тебе мог только тот, кто уже проходил через это, — закончила я за неё. Она кивнула. — Тайлер, — сказала она. — Он знал, каково это. Знал, каково — просыпаться в крови. Каково — помнить вкус. И помнить, что тебе от этого было… хорошо. Он говорил со мной. Часами. Днями. Не давал мне уйти в это чувство. Каждый раз, когда я… — она сжала пальцы, — когда я начинала вспоминать и ловить себя на том, что мне снова хочется, он останавливал. Говорил, что это не я. Что это зверь. Что я могу его контролировать. Что я не обязана быть тем, во что меня хотят превратить. Она вздохнула. — Но чувство вины никуда не делось, — тихо добавила она. — Оно до сих пор со мной. И будет всегда. Сколько бы Тайлер ни повторял, что я не виновата, что они сами полезли к зверю, что я была ранена, напугана, загнана… всё равно. Я помню, что я сделала. Я какое-то время молчала, переваривая услышанное. Отчасти потому, что информации было много. Отчасти потому, что мои собственные выводы, сделанные раньше, сейчас выглядели особенно неправильными. — Почему ты не рассказала мне об этом раньше? — спросила я наконец. Энид вздрогнула. — Я… — она отвела взгляд. — Я боялась. — Чего именно? — уточнила я. — Тебя, — прошептала она. — Твоей реакции. Я вскинула бровь. — Ты серьёзно думаешь, что я не смогла бы понять тягу к убийству? Она горько усмехнулась. — Я знаю, что ты понимаешь тёмные вещи, — сказала она. — Но когда вернулся Тайлер… ты сказала… — она сглотнула, — ты сказала, что люди не меняются. Что убийцам нельзя доверять. Ты говорила это о нём. Но я услышала это о себе. Я вспомнила тот разговор. Вспомнила, с какой холодной уверенностью произносила эти слова. Тогда они казались мне аксиомой. Теперь вдруг обнаружилось, что у аксиомы есть человеческие лица. — Я подумала, — продолжила Энид, — что если ты узнаешь… всё… — она сжала пальцы, — ты будешь смотреть на меня так же, как на него тогда. Как на неисправимого монстра. И я… — её голос дрогнул, — я не хотела этого. Не хотела потерять твою дружбу. Особенно после того, как, — она осеклась, прикусив язык. После того, как я сначала отталкивала ее, а потом с таким трудом приняла в свою жизнь. — Тайлер поклялся, что никому никогда об этом не расскажет, — добавила она тише. — Никому. Он сказал, что это мой выбор — говорить или нет. Никто вообще не знает о случившемся, кроме него и Капри. Ей пришлось рассказать, чтобы она помогла ему понять сущность оборотня и… как мне помочь. Даже мистер Роуди не знает. И именно поэтому Капри просила Тайлера… проследить за мной. Я… могла сорваться. Теперь пазл в моей голове наконец-таки полностью сложился. И картинка оказалась куда более кровавой, чем я предполагала. В этот момент Энид заплакала. Не истерично, не громко — наоборот, почти бесшумно. Слёзы просто начали катиться по её щекам, одна за другой, как будто кто-то открыл невидимый кран. Она уткнулась взглядом в свои руки, плечи мелко дрожали. Я ненавидела слёзы. Они делали людей мягкими, рыхлыми, расплывчатыми. Но ещё больше я ненавидела ощущение, что кто-то, кого я, возможно, считаю своим человеком, сидит передо мной и разваливается на части, а я просто смотрю. Почти неуверенно, как человек, который впервые в жизни пробует новый вид оружия, я придвинулась ближе и обняла её. Неловко. Жёстко. По-своему. Но всё же. Энид от этого только сильнее разревелась, вцепившись в меня так, будто я была последней опорой в этом мире. Мы сидели так несколько минут. Я чувствовала, как её дыхание постепенно выравнивается, как дрожь уходит из плеч, как слёзы становятся реже. Наконец она отстранилась, быстро вытирая глаза. — Прости, — всхлипнула она. — За… обнимания. И за истерику. Я знаю, ты это ненавидишь. — Всё в порядке, — сказала я. И, к своему удивлению, поняла, что не лгу. — На то и нужны друзья. Тишина повисла между нами, но теперь она была другой. Менее вязкой. Менее ядовитой. — Мы можем… — слова сами сорвались с языка, опередив рациональное мышление, — посмотреть какой-нибудь твой любимый фильм. И поесть сладостей. Если бы у Энид глаза могли вывалиться из орбит, они бы это сделали. — Что? — выдохнула она. — Нет, нет, нет, тебе не нужно… такие жертвы приносить! Я знаю, что ты ненавидишь фильмы, где никто не умирает, и сладкое, и… — она замахала руками. — Я сама этого хочу, — отрезала я. И только после этого осознала, что сказала. Внутри что-то неприятно ёкнуло. Собственные слова иногда пугали меня сильнее, чем чужие угрозы. Энид внимательно посмотрела на меня. Слишком внимательно. — Ладно, — тихо сказала она. — Тогда… я выберу что-нибудь с минимальным количеством «розовых соплей». Обещаю. Я кивнула. Компромисс. Даже я иногда была на него способна. — И запомни, — добавила я после короткой паузы, — ты всегда можешь на меня положиться. Я сохраню все твои секреты, — я выдержала её взгляд. — А то, что я сказала тогда о Тайлере… это было сказано из злости. На него. Не на тебя. И не на всех, кто когда-либо… — я чуть скривилась, — убивал. Она всхлипнула и неожиданно улыбнулась сквозь слёзы. — Помирись с ним, — прошептала она. — Пожалуйста. Он ни в чём не виноват. — Я разберусь с этим, — уклончиво ответила я.

***

Поздней ночью, лёжа без сна в своей постели, я снова и снова прокручивала в голове наш разговор. Слова Энид, её взгляд, её признание. Мои собственные, слишком мягкие, слишком человеческие ответы. И, поверх всего этого, как навязчивый мотив, — поступок Тайлера. Он знал. С самого начала. Знал, кто убил тех туристов. Знал, что это не он. Знал, что я ненавижу ложь. И молчал. Не потому, что хотел скрыть свою вину. А потому что защищал чужую. Я посмотрела на часы. Почти два ночи. Сон даже не думал подходить. Мысли носились по кругу, как вороны над полем боя. Ждать до утра казалось невыносимым. Я встала с кровати, оделась и тихо вышла из комнаты, стараясь не разбудить Энид. Коридоры Невермора в это время были особенно приятны: пустые, тёмные, с лёгким привкусом заброшенности. Луна пробивалась сквозь витражи, рисуя на полу причудливые узоры. Я шла в башню Эдмунд. К Тайлеру. Я не думала о том, что он может спать. Мне нужно было поговорить с ним сейчас. Увидеть его прямо сейчас. Открыв дверь своим ключом, я уже на лестнице услышала звуки пианино. Вернее, синтезатора — убогого, но всё же музыкального инструмента. Тайлер явно не спал. Я медленно поднималась по ступеням, прислушиваясь к мелодии. Она была незнакомой, но при этом странно… родной. Как будто я уже слышала её в обрывках, в попытках, в неуверенных нотах, доносящихся из этой башни вечерами. Только теперь она была цельной. Я открыла дверь в комнату. Свет не горел. Тайлер сидел за синтезатором спиной ко мне. Он не обернулся, но пальцы на мгновение замерли над клавишами. Тишина повисла между нами, как ещё одна тайна. Я прошла внутрь, бросила пальто на стул и села на край кровати. — Продолжай, — сказала я. — Я хочу послушать тебя. Тайлер едва заметно кивнул и снова опустил пальцы на клавиши. Немного помедлив, он заиграл другие ноты. Видимо, начал сначала. Музыка обволакивала меня, заполняя те пустоты, о существовании которых я предпочитала не думать. В каждом такте было что-то знакомое: лёгкая тревога, тянущаяся нота ожидания, короткие вспышки ярости, утопленные в мягких аккордах. Мелодия начиналась так тихо, что сначала я подумала, что это просто шум в голове, эхо моих собственных мыслей. Хрупкие, высокие ноты — одиночные, почти бесцветные капли света — падали в тишину одну за другой, с долгими, выжидающими паузами между ними. Каждая такая пауза казалась мне дверью, которую я привыкла держать закрытой. Я чувствовала, как воздух между нотами становится гуще, как будто кто-то ждёт, что я наконец вдохну и признаю: да, я здесь. Потом музыка медленно сползла вниз, в средний регистр, где тени становятся осязаемыми. Тёмные арпеджио потекли вязко, словно чёрная патока, обволакивая всё, к чему прикасались. В них уже не было случайности — только нарастающая, подкрадывающаяся опасность. Каждый оборот фигуры отзывался во мне знакомым холодом: тем самым, который я ношу под рёбрами с детства. Не страх, нет. Это было что-то хуже: предчувствие неизбежного, когда знаешь, что конец уже написан, но всё равно продолжаешь слушать. А потом пришло тепло. Тёплая, поющая тема в верхнем среднем регистре. Не кричащая, не требовательная. Просто… присутствующая. Как рука, которая ложится на твоё плечо в пустой комнате, и ты вдруг понимаешь, что не одна. Терции и сексты переливались мягко, почти ласково, и в этот момент внутри меня что-то треснуло — тонкая, едва заметная трещина в броне, которую я считала нерушимой. Я ненавидела это чувство. Ненавидела так сильно, что почти физически ощущала, как мышцы напрягаются, готовясь оттолкнуть, отвернуться, уничтожить источник. Тёмный мотив тут же подполз ближе. Они сплелись — светлый и мрачный, — на несколько тактов стали одним целым. Это было невыносимо красиво. И почему-то невыносимо больно. Как будто кто-то на мгновение показал мне, какой могла бы быть жизнь без постоянной войны с собой… а потом резко вырвал картинку из рук. Тепло в этой мелодии не было наградой. Оно было ловушкой. Самой изощрённой из всех: оно притворялось спасением, пока ты не начинала верить, что можешь дышать без постоянной боли. Оно обещало покой, но только чтобы потом уйти и оставить после себя мороз, в десять раз сильнее прежнего. Потому что теперь ты знаешь вкус того, чего у тебя никогда не будет по-настоящему. И это знание — уже пытка. Последние такты ушли в низкий регистр — глухой, тяжёлый, почти могильный. Одинокие стаккато-удары падали туда резко, сухо, безжалостно. Каждый как выстрел в тишине. Рубато растягивало их до предела: время между ударами становилось бесконечным, и в этой бесконечности я слышала своё собственное дыхание — слишком громкое, слишком живое. Сердце стучало вразнобой с музыкой, протестуя, отказываясь подчиняться ритму, который уже умирал. Когда последняя нота растворилась, я не пошевелилась. Только почувствовала, как в груди что-то сжимается от странной, почти постыдной пустоты. Мелодия не просто закончилась. Она ушла, забрав с собой кусочек той тишины, в которой я привыкла прятаться. И оставила после себя только эхо. Моё собственное. Тайлер не оборачивался. Несколько секунд мы сидели в густой тишине, нарушаемой только нашим дыханием. — Правильно ли я понимаю, — наконец, нарушила я молчание, — что это та самая мелодия, которую ты написал сам? Он медленно повернулся на скамье. Взгляд встретился с моим. В его глазах читалась безумная усталость. Не просто физическая, а та, что приходит после нескольких бессонных ночей. Это была усталость человека, который слишком долго держит на себе груз, рассчитанный не на одну спину. От этого вида в груди у меня что-то неприятно сжалось. — Да, — тихо ответил он. — Это она. Я её закончил. Он замолчал на секунду, опустил взгляд на свои руки, словно всё ещё видел на клавишах призрачные следы нот. Потом поднял глаза уже чуть настороженнее. — И… как тебе? — спросил он почти шёпотом, будто боялся, что ответ может оказаться тяжелее, чем вся эта бессонная работа. Я молчала, подбирая слова. Он ждал. Не отводя взгляда. Словно от моего ответа сейчас действительно что-то зависело. — Тепло в твоей мелодии… — начала я медленно, голос ровный, но чуть ниже обычного, — оно звучит как временный гость. Приходит без предупреждения, греет ровно столько, сколько нужно, чтобы ты успел почувствовать, как холодно без него. А потом уходит. Не потому что его выгнали. Просто потому что так устроено. Оно не остаётся. Никогда. Я сделала паузу, глядя куда-то мимо него. В голове мелькнула резкая, как лезвие мысль: я могла бы сказать «любовь». Слово уже лежало на языке, готовое сорваться. Но я его проглотила. Заменила на «тепло». Потому что «любовь» — это казалось слишком. Слишком большое, слишком опасное, слишком настоящее, слишком… правдивое. Оно оставляет следы. А «тепло» — это всего лишь температура. — Это красиво. И жестоко. Как и всё вокруг. Он не ответил сразу. Только кивнул — едва заметно, будто принял приговор. — Зачем ты пришла, Уэнсдей? — спросил Тайлер после нескольких секунд молчания. Я посмотрела на него. На тени под глазами. На напряжённую линию плеч. На пальцы, всё ещё слегка подрагивающие после игры. — Чтобы разобраться в собственных противоречивых чувствах, — сказала я и после короткой паузы добавила, — Знаешь, с одной стороны, я восхищаюсь твоей преданностью другу. С другой — меня раздражает, что ты поставил наши… отношения под удар своим молчанием. Я снова сделала паузу, отмеряя слова. — Энид мне всё рассказала, — произнесла я. — И про побег из общины. И про то, что это она убила тех туристов. А ты… лишь прикрыл её. Он закрыл глаза на секунду, как человек, которому наконец-то сняли с шеи петлю, но кожа ещё помнит верёвку. — Я… — он на секунду замолчал, подбирая слова, — я не мог допустить, чтобы её посадили в место вроде Уиллоу Хилл. — Голос стал жёстче. — Она бы там и двух дней не протянула. Я почувствовала, как внутри что‑то щёлкнуло. Образ всплыл сам собой: Энид и та её единственная ночь в клетке. Я ясно увидела перед глазами то место — не как место для сдерживания волка, а как абсурдную декорацию её упрямой жизнерадостности. Плед, который она притащила с собой, на котором были нарисованы какие‑то мультяшные волки. Подушки — минимум три, разных цветов, потому что «одной мало, вдруг шея затечёт». Маленький ковёр у решётки, чтобы ногам было не холодно. Колонка с музыкой, тихо играющая какой‑то её плейлист. Она умудрилась превратить железную коробку в подобие спальни. И тут же другая картинка. Камера Тайлера в Уиллоу Хилл. Пустые, блеклые стены. Никаких пледов, никаких подушек, никаких ковров. Только цепи, намертво вмурованные в стену. Холодный санузел в углу. Узкая кровать, больше похожая на металлический стол в морге, чем на место для сна. Никаких окон. Никакой музыки. Только тишина и собственное дыхание, отдающееся эхом от стен. Контраст был почти физически болезненным. Как если бы кто‑то взял две фотографии и с силой прижал их друг к другу, заставляя рассматривать одновременно. — Если бы я рассказал тебе, — прошептал он, — ты бы… — он запнулся, — ты бы поняла. Но тогда я предал бы её. Ведь я поклялся ей, что никто никогда об этом не узнает. Ни ты, ни кто-либо ещё, — он выдохнул — тяжело, рвано, — А если бы соврал тебе — предал бы тебя. Я, конечно, мог бы придумать какую-нибудь историю. Но я обещал тебе и себе, что больше никогда не совру. Поэтому… я просто молчал, когда ты допытывалась. Когда злилась. Когда смотрела на меня так, как будто я… — он усмехнулся безрадостно, — как будто я снова тот монстр. — Ты был зажат между двумя клятвами, — сказала я. — И выбрал молчание. Он выдохнул — тяжело, рвано. — Вся эта ситуация сводила меня с ума все эти дни, — добавил он. — Я не знал, как выбраться из неё, не разрушив кого-то из вас двоих. — И ты решил разрушить себя, — сказала я тихо. Галпин тихо усмехнулся, коротко, безрадостно. Я медленно поднялась с кровати и подошла к нему практически вплотную. Он поднял взгляд, встретился с моим, а потом опустил голову, словно признавая поражение. Его лоб уткнулся мне в живот, как у человека, который наконец-то позволил себе перестать держаться прямо. Я запустила пальцы в его волосы. Это движение было почти автоматическим, но в нём было больше нежности, чем я была готова себе признать. Я не планировала этого. Не хотела. И всё равно сделала. Пальцы скользнули между прядями. Я почувствовала, как он судорожно выдохнул. Его плечи заметно опустились, напряжение, словно натянутая струна, немного ослабло. Я смотрела на макушку его головы и думала: вот оно. Момент, который я всегда презирала в других. Когда человек перестаёт притворяться непробиваемым и просто… сдаётся. Ломает осанку. Прижимается. Ищет опору там, где её быть не должно. А теперь это происходит со мной. Со мной. Я могла бы оттолкнуть его. Сказать что-нибудь острое, ядовитое, привычное. Вернуть дистанцию одним движением — одним словом. Вместо этого я стояла неподвижно и продолжала медленно перебирать его волосы. Я не сразу поняла, сколько времени мы так простояли: он — с головой у меня на животе, я — с пальцами в его волосах. Время в такие моменты странно растягивалось. — Когда ты в последний раз спал? — наконец спросила я. Он качнул головой, не поднимая её. — Я сплю каждую ночь, — ответил он. — Но недолго. И плохо, — он усмехнулся. — Мозг не любит оставаться наедине с собой в тишине. Я отстранилась ровно настолько, чтобы взять его за руку. — Встань, — сказала я. Он послушно поднялся. Я повела его к кровати, усадила на край. — Ложись, — распорядилась я. Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, но подчинился. Я обошла кровать с другой стороны, сняла кардиган, оставшись в свитере, и легла рядом, на бок, лицом к нему. Некоторое время мы просто лежали и смотрели друг на друга. В его взгляде было слишком много всего: усталость, вина, облегчение, страх. Слишком много для одного человека. Слишком много даже для одного монстра. — Спи, — сказала я тихо. Он медленно протянул руку и взял мою. Наши пальцы переплелись. Через секунду веки Тайлера опустились, дыхание стало ровным и глубоким. Он заснул почти мгновенно, как человек, которого наконец-то отпустили с поста после слишком долгого дежурства. Теперь, когда всё наконец разъяснилось, внутри у меня стало тише. Картина сложилась. Пустые пробелы заполнились фактами, а не догадками и паранойей. Это было неприятно, местами отвратительно, но, как ни парадоксально, от этого стало легче. Меньше неизвестных — меньше призраков, которые шепчут по ночам. Похоже, я тоже снова буду спать крепче. Я повернула голову и стала всматриваться в лицо Тайлера в полутьме. Шрам, который оставила ему Энид, тянулся бледной линией — ярость, навсегда прописавшаяся на его коже. Чужая защита, чужой приговор, чужая метка — и всё это тоже часть нашей общей истории. Я протянула руку и провела пальцами над ним, не касаясь кожи, едва намечая траекторию как будто перечёркивала невидимым скальпелем старый приговор. Он чуть дёрнул щекой, но не проснулся. Я лежала рядом, слушая его дыхание, и думала о том, как странно иногда переплетаются наши роли. Монстры, жертвы, палачи, спасители. Иногда они меняются местами так быстро, что голова идёт кругом. Но сейчас, в эту ночь, я позволила себе роскошь не разбирать, кто из нас кто. Не раскладывать по полкам вину, мотивы и степень монструозности. А просто лежать и просто держать его за руку.