Тёмная сторона

POV Тайлера Я проснулся от того, что в комнате было непривычно светло. Большое круглое окно заливало всё белым, рассеянным сиянием — так бывает только зимой, когда снег отражает каждый луч. В голове стояла тишина: ни тревожных вспышек, ни обрывков кошмаров, ни навязчивого «а что, если». Только глухой шорох ветра за стеклом и чьё‑то тёплое дыхание рядом. Сначала я не пошевелился, просто прислушиваясь к этому дыханию. Потом осторожно повернул голову. Уэнсдей лежала рядом, на боку, лицом ко мне, но чуть развёрнутая к потолку. Она так и уснула в том, в чём пришла, — в чёрных брюках и свитере. Наша сцепленная перед сном рука разошлась: пальцы уже не переплетались, но всё равно касались друг друга кончиками. Какое‑то время я просто смотрел на неё. На ровное дыхание, на расслабленные черты лица без привычной колкой маски, без прищура, которым она обычно прожигала людей насквозь. На лёгкую тень синяков под глазами. На то, как чуть подрагивали ресницы, когда она, наверное, что‑то видела во сне. И только сейчас по‑настоящему дошло, насколько пустой была прошлая неделя. Каждое утро я просыпался с ощущением, будто внутри что‑то вырвали с корнем и забыли засыпать землю обратно. В коридорах ловил себя на том, что автоматически ищу её среди толпы — по походке, по силуэту, по этому узнаваемому повороту головы. И каждый раз, не находя, будто снова врезался в стену. По вечерам всё становилось ещё хуже. Я машинально поворачивал голову к двери, ожидая, что она войдёт без стука, как всегда. Скинет на стол очередную тетрадь, сухо бросит: «Будем вместе делать домашнее задание», — и, не глядя, займёт своё место на краю кровати или подоконника. Но дверь оставалась закрытой. Тетрадей не было. И вместо её точных, отрывистых фраз — только тишина, в которой мои собственные мысли звучали слишком громко. Я скучал по тому, о чём вслух даже себе не признавался. По её поцелуям — резким, как выстрел, или медленным, как приговор, от которого не хочется спасаться. По тому, как она сначала будто сомневалась, а потом делала крошечный шаг навстречу, сокращая расстояние между нами до нуля. По вкусу её помады — почти незаметной, но такой, что потом весь вечер ловишь себя на том, что проводишь языком по губам, будто пытаясь удержать это ощущение ещё хоть чуть‑чуть. Я вспоминал, как она иногда хватала меня за воротник, чтобы не тратить время на слова. Как её пальцы цеплялись за рукав, когда мы сидели где‑нибудь в укромном углу и делали вид, что просто обсуждаем очередную улику. Я скучал по нашему времени наедине, не только поцелуям. По этим странным, тихим часам, когда она позволяла себе быть не «Уэнсдей Аддамс, кошмаром любого преступника», а просто… собой. Когда мы спорили о фильмах, и она с убийственной серьёзностью разносила в клочья то, что я считал «классикой». Когда делилась теориями, которые никогда не озвучила бы при других. Когда могла просто сидеть рядом, прислонив к моему плечу книгу, и делать вид, что я — всего лишь удобная опора, а не человек, к которому она добровольно пришла. И вот теперь она здесь. В моей кровати. Дышит ровно и спокойно, как будто этой недели не было. Как будто мы не учились заново обходиться без друг друга. Внутри всё сжалось от странной смеси облегчения и страха. Облегчения — потому что она рядом: живая, тёплая, настоящая, а не призрак из воспоминаний. Страха — потому что я до конца не понимаю, что именно между нами сейчас. Перемирие? Передышка? Шанс? Или просто временная анестезия, после которой будет только больнее? Ещё вчера я был уверен, что она больше никогда даже не заговорит со мной. Что максимум, на что я могу рассчитывать, — её молчаливое присутствие на соседнем стуле и игнорирование, от которого хочется выть. А теперь я лежал, смотрел, как она спит у меня в комнате, и боялся даже дышать громче, чтобы не спугнуть этот странный, хрупкий мир. — Пялиться на спящих — дурной тон, — вдруг произнесла она, не открывая глаз. Я не удержался и улыбнулся. Конечно. Даже во сне она умудрялась застать меня врасплох. — Старая привычка, — тихо сказал я. — Профессиональная деформация бариста. Я постоянно смотрел на людей, пока они ещё не проснулись. Она наконец открыла глаза и повернулась на бок уже полностью ко мне. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Без слов, без масок, без попыток угадать, кто первый отведёт взгляд. Я не отвёл. — Я целую неделю не смотрел на тебя, — сказал я, чувствуя, как в голос всё равно просачивается хриплая честность. — Так что сейчас я наверстываю. Она ничего не ответила. Только её взгляд на мгновение опустился к моим губам. Движение было почти незаметным, но я знал её достаточно хорошо, чтобы уловить. Меня не нужно было просить дважды. Поцелуй вышел медленным, тягучим, но всё равно жарким. Никакой спешки — только накопившаяся за неделю жажда, которая наконец получила выход. Я чувствовал, как она приподнимается навстречу, сокращая и без того смешное расстояние между нами, как её пальцы находят меня и цепляются за футболку на груди, притягивая ближе, будто ей наконец перестало быть нужно даже притворяться, что она держит дистанцию. Я прервал поцелуй лишь на секунду, чтобы вдохнуть, и прошептал ей в губы: — Я безумно по тебе соскучился. Она не ответила словами, но по тому, как её губы снова потянулись к моим, я понял, что это взаимно. Мы целовались ещё, медленно, лениво, как будто у нас впереди было целое воскресенье и никакого мира за пределами этой башни. В голове не было ни дел, ни расследований, ничего. Только ощущение, что я снова могу дышать. Спустя пару минут мы просто лежали напротив друг друга, разделённые всего несколькими сантиметрами воздуха. Я смотрел на неё и пытался не думать о том, что любая сказка имеет привычку заканчиваться. — Нам, наверное, надо вставать, — выдохнул я, хотя меньше всего этого хотел. — День же… вроде как существует. — Да, — без особого энтузиазма согласилась Уэнсдей. — И я обещала Энид совместный завтрак. Я моргнул. — Серьезно? — Да. Это мой способ поддержать ее, — пояснила она, не отводя взгляд. — После того, как она всё рассказала. Ей было… тяжело. Пришлось заново пройти через каждую деталь. Через лес. Через тебя. Через себя… — Она все еще винит себя? — Да… — она на секунду замолчала, подбирая слова. — За сам факт убийства. Но не за то, что ей это понравилось. Она понимает, что это была ее звериная сущность. Отчасти — благодаря тебе. Ты очень ей помог, Тайлер. — Если честно, она мне тоже очень помогла, — сказал я. — Я тогда только начал вылезать из всего этого. Из Лорел, всей этой истории с матерью, из собственной головы. Я видел её и понимал, что она стоит на том же краю, на котором стоял я. Только у неё ещё был шанс не упасть. — А ты считаешь, что уже упал? — спросила она. Я задумался. Ответ был очевиден, но произнести его вслух всё равно было странно. — Я считаю, что да, — сказал я. — Но это не значит, что нельзя выбраться. Просто следы останутся. Я пожал плечами. — Когда у меня получилось помочь Энид я впервые понял, что могу… не просто выживать, а сделать из этого что‑то. Не только для себя. — И что же? — поинтересовалась Уэнсдей. — Я просто решил делать то, что делает Чарльз. Помогать своим. Хайдам. Тем, кто не вписывается. Тем, кого проще запереть и забыть, чем попытаться понять. Она смотрела на меня внимательно, без привычного скепсиса. — Но Чарльзу этого показалось мало, — продолжил я. — Он сказал, что пока мы сидим в общине и чиним последствия, ничего не изменится. Что кому‑то нужно лезть в систему, а не только обходить её. Он хотел, чтобы я делал это официально. Чтобы я отучился на адвоката и защищал таких, как мы, в суде, а не только в подвалах и лесах. — Амбициозно, — сказала она. — И полезно. Я одобряю. От неё это звучало как высшая форма благословения. — А ты? — спросил я. — Чем планируешь заниматься в жизни? Кроме того, чтобы расследовать всё, что шевелится, и раздражать людей. Она чуть заметно дёрнула уголком губ. — Я хочу и дальше писать, — ответила она. — Книги. Расследования. Истории. Всё, что заставляет людей чувствовать себя некомфортно и задавать неправильные вопросы. Я засмеялся. Уэнсдей никогда не станет изменять себе. — Знаешь, когда ты опубликуешься, — сказал я уже серьезно, — я буду первым, кто попросит у тебя автограф. Она закатила глаза так выразительно, что это стоило любого автографа. — Тебе, возможно, придётся отстоять очередь из моих поклонников, — сухо заметила она. — Я привык ждать, — ответил я. — Неделя молчания с тобой была отличной тренировкой. Она ничего не сказала, но в её взгляде мелькнуло что‑то мягкое, чего я раньше не видел. И от этого стало легче.

***

Мы вместе вышли из башни и направились к основному корпусу академии. Коридоры были пусты — воскресное утро, большинство ещё спало или пыталось. У Офелия‑холл мы остановились. — Мне нужно переодеться. Ты можешь подождать здесь, — сказала она и исчезла за дверью. Я прислонился к стене, сунул руки в карманы и попытался не думать о том, как странно нормально всё это ощущалось. Как будто мы всегда так делали: ночевали вместе, шли по коридору, ждали друг друга у дверей. Тут дверь комнаты распахнулась, и на пороге появилась Энид. Она выглядела так, будто одновременно выспалась и проплакалась. Глаза ещё чуть красные, но в них уже не было того панического ужаса, о котором говорила Уэнсдей. — О, — сказала она, увидев меня. — Привет. — Доброе утро. Она вышла в коридор, прикрыв за собой дверь, и на секунду замялась, будто не знала, с чего начать. — Слушай, — выдохнула она наконец. — Я… хотела… ну… — она запуталась в собственных словах и махнула рукой. — Прости. — За что? — спросил я. — За то, что из‑за меня вы с Уэнсдей поссорились, — выпалила она. — Если бы я не просила тебя молчать, если бы вообще не вся та история… — Энид, — перебил я её. — Стоп. Она замолчала, прикусив губу. — Это не твоя вина, — сказал я. — Ни то, что случилось в лесу, ни то, что произошло недавно между мной и Уэнсдей. Я сам принял решение молчать. И я бы принял его ещё раз. Она нахмурилась. — Даже зная, что она подумает, что это ты? Что ты её обманул? Я кивнул. — Даже зная. И в итоге Уэнсдей всё равно умудрилась докопаться до правды. Но твой секрет в надёжных руках. В очень мрачных, но надёжных. Она слабо улыбнулась. — Она… правда тебя простила? — спросила Энид. — То есть… вы… э‑э… снова вместе? — Ну, похоже на то, — ответил я, улыбнувшись. Энид выдохнула с облегчением так громко, что я невольно хмыкнул. — Хорошо, — сказала она. — Потому что если бы она тебя окончательно вычеркнула, мне пришлось бы… — она замолчала, задумалась и честно призналась. — Я не знаю, что бы я сделала. Но что‑то бы точно сделала. — Поверю на слово, — ответил я. Она смутилась, но в её глазах мелькнула благодарность. Дверь снова открылась, и вышла Уэнсдей — в черных брюках, черном свитере и косами на месте. Как будто никто и никогда не видел её в чужой растянутой футболке. — Если вы закончили обмениваться извинениями и эмоциями, — сказала она, — предлагаю перейти к более насущным вопросам. Например, к завтраку. — Я всегда за, — откликнулась Энид.

***

В столовой уже было шумно. Воскресное утро, сладкий стол, шумные компании. Мы взяли еду. Я же сходил к вагончику с кофе, чтобы взять себе и девушкам по чашке, не спрашивая. Уэнсдей приняла свой кофе как должное, Энид — с благодарным вздохом. Мы только успели сесть, как к нашему столу подсела Агнес — с подносом, переполненным сладким, и глазами, переполненными любопытством. — Всем доброе утро, — сказала она. — Можно? — Садись, — кивнула Уэнсдей. Агнес плюхнулась на свободное место. — Есть новости? — без прелюдий спросила она. — Про то убийство в Колчестере? Я моргнул. Вчера вечером, да и сегодня утром в башне мы так и не дошли до обсуждения дела. Всё остальное оказалось важнее. И я понятия не имел, что именно Уэнсдей нашла при обыске. — Кстати, — сказал я, поворачиваясь к ней. — Я так и не спросил. Что там было в доме последнего? И что в протоколе патологоанатома? Она отпила кофе, будто решая, с чего начать. — Дом был неприятен, — сказала она наконец. — И не в хорошем смысле. Слишком чисто. Слишком правильно. Ни одной случайной вещи, ни одной пылинки. Как будто там жил не человек, а чей‑то тщательно собранный робот. — Несколько личных фотографий, никаких писем, никакой истории. Шкаф — по списку: рубашки, брюки, всё одного цвета. Кухня — как в рекламе. Ванная — как в каталоге. Даже мусорное ведро пустое. — Мда, не густо, — вздохнул я. — Именно, — согласилась она. Она поставила кружку. — Патологоанатом подтвердил, что смерть наступила от асфиксии. Шея сломана, гортань раздавлена. Сила удара — выше человеческой нормы. Первый труп был убит ножом, яростно, жестоко. Этот — голыми руками. Как будто убийца меняет почерк или учится. — Или их двое, — вмешалась Энид неожиданно для самой себя. — Один любит ножи, другой — работать руками. Мы оба посмотрели на неё. Она смутилась, но не отступила. — Что? — сказала она. — Я что, не имею права на теории только потому, что предпочитаю радужные свитера и не храню в комнате коллекцию черепов? — Я не храню коллекцию черепов, — автоматически возразила Уэнсдей. — Всего семь. — Это уже коллекция, — заметил я. Она проигнорировала. — Версия с двумя убийцами имеет право на существование, — сказала она. — Но пока нет прямых доказательств связи между ними, кроме профиля жертв. Все мужчины одного возраста, похожий образ жизни, отсутствие близких связей. — Как будто кто‑то вычеркивает из списка людей, которых никто не помешает убить, — сказала Агнес. Я кивнул. — И меняет метод, чтобы запутать, — добавил я. — Или потому, что… — я замолчал, подбирая слова. — Потому что ему интересно пробовать по‑разному. Узнавать, что чувствует. Как ты тогда говорила, — повернулся я к Уэнсдей, — «убийца в процессе формирования». — Ищет свой стиль, — подтвердила она. — Меняет инструменты, но не меняет тип жертв. Это делает его предсказуемым и непредсказуемым одновременно. Она чуть наклонила голову. — Что ж, у нас есть хоть какие-то предположения. В любом случае, — добавила она, — это лучше, чем завтракать, обсуждая погоду. — Я не согласна, — возразила Энид. — Погода тоже может быть смертельно опасной. Особенно если ты в теле оборотня и ненавидишь мокрую шерсть. Мы с Агнес невольно улыбнулись. Уэнсдей же закатила глаза. Разговор плавно перетёк в обсуждение деталей, версий, возможных связей между жертвами. Даже Энид, которая обычно предпочитала держаться подальше от всего, что пахло кровью и протоколами, в этот раз активно подключалась. Я ловил себя на мысли, что это… странно приятно. Сидеть всем вместе, спорить о мотивах убийцы, запивать всё кофе и слушать, как где‑то за соседним столом обсуждают музыку на бал. Бал. Мысль об этом слове врезалась в голову, как ледяной осколок.

***

До бала оставалось чуть больше недели. Академия уже вовсю к нему готовилась. По коридорам висели афиши с вычурными шрифтами и мрачными завитками. Студенты спорили о костюмах, о том, кто с кем пойдёт, кто с кем не пойдёт и кто с кем точно не должен идти. В холлах уже поставили первые декорации: пёстрые гирлянды, блестящий дождь из мишуры, бумажные снежинки всех форм и размеров. Между арками висели веточки омелы, под которыми кто‑то уже успел повесить записки с чьими‑то именами и вопросительными знаками. Я шёл по коридору, разглядывая всё это, и думал только об одном: у меня не было подарка для Уэнсдей. На следующий день после бала все разъедутся на каникулы. Это был мой последний шанс подарить ей что‑то… важное. Не просто «сувенир на память», а знак. Что я вижу её. Понимаю. Ценю. Проблема была в том, что всё, что приходило в голову, казалось жалко банальным. Я уже дважды делал набег на магазины Джерико. Сувенирные лавки, книжные, антиквариат. Но: книги — слишком очевидно, оружие… звучало логично, но уже было, статуэтка — зачем? В отчаянии я даже спросил совета у Пагсли. Это было ошибкой. — Ну, — сказал он, жуя что‑то подозрительно хрустящее, — можешь подарить ей набор для пыток. Или новый капкан. Или… о! — его глаза загорелись. — Самодельную гильотину! Я тут как раз чертёж доделал… Я слушал, кивал и мысленно записывал: «Никогда больше не спрашивать у Пагсли советов по романтике». Чем ближе был бал, тем сильнее сжималось все внутри. Я хотел подарить ей что‑то особенное. Что‑то, что было бы не просто «вещью», а знаком, напоминанием. Через полчаса у меня была запланированная тренировка по баскетболу с ребятами. Я переоделся и спустился в спортзал. Там уже грохотал мяч: Кент бросал по кольцу, Аякс лениво подбирал неудачные попытки. — О, наш хайд пожаловал, — махнул мне Кент. — Готов защищать нас от позора? — Позор — это твой бросок, — отозвался я. — Я тут ни при чём. — Справедливо, — хмыкнул Аякс и кинул мне мяч. — Давай, разминка. До одиннадцати? Мы быстро разбились: я с Аяксом против Кента. Игра пошла в темпе — без лишних разговоров, только короткие выкрики и стук кроссовок по полу. — Пас! — крикнул Аякс. Я отдал ему мяч, он забил сверху, и Кент обречённо вскинул руки. — Вы оба читеры, — сообщил он. — Ты — потому что высокий, — кивок в сторону Аякса. — Ты — потому что хитрый, — кивок в мою. — Могу перестать, — предложил я. — Но тогда придётся играть на твоём уровне. Мы доиграли партию, потом ещё одну. В конце все трое рухнули на скамейку. — Ненавижу спорт, — простонал Кент. — Но люблю побегать. Парадокс. — Это не парадокс, это ты, — сказал Аякс. — Отдельный вид логики, — он перевёл взгляд на меня. — Слушай, Галпин. У меня день рождение 15 января. Придешь? — Ну, — удивленно протянул я, — если приглашаешь… А где будешь праздновать? — Вот с этим беда, — признался Аякс. — Просто в комнате не хочу. А в Джерико особо и пойти некуда, кроме Флюгера. Я на несколько секунд задумался. — Можно снять зал у озера, — предложил я наконец. — Зимой там пусто. Музыку на Кента повесим, еду можно в кафе заказать. Аякс кивнул, явно прикидывая этот вариант в голове. — Зал у озера звучит нормально. Ладно, считаем, что ты теперь не просто приглашён, а соучастник, — он протянул мне ладонь. — Январь, мой день, твоя явка обязательна. — Но несмотря на то, что это твой праздник, я не буду включать твой странный плейлист, — сразу предупредил Кент. — Это день рождения, а не эксперимент «угадай, в каком месте тут вообще припев». — Тогда сделай микс: половина твоего, половина моего, — сказал Аякс. — Если кто‑то выживет, значит, вечеринка удалась. — Кстати, — добавил я, глотнув воды. — А кто вообще будет? Или я сейчас подписываюсь на тусовку века? Аякс усмехнулся: — Расслабься. Никакого «века». Хочу сделать по‑простому. Сугубо мужская компания: мы, еще несколько ребят, еда, музыка. Без девчонок, без пафоса. — Чтобы много народу не увидело, как ты танцуешь, — уточнил Кент. — Теперь всё встало на свои места. — Чтобы много народу не увидело, как ты ешь, — парировал Аякс. Я фыркнул, поднялся вместе с ними и снова взял мяч. Мы ещё немного поиграли — уже вполсилы, больше болтая о каникулах, о бале и о том, кто в этом году наверняка упадёт с лестницы на танцах.

***

Я вышел из спортзала, всё ещё чувствуя в мышцах приятную тяжесть. Пот, усталость, редкое ощущение, что хоть что‑то в моей жизни сейчас понятно и предсказуемо. Но стоило миновать первый поворот коридора, как мысли снова вернулись к тому, от чего я отвлёкся только на время: к подарку для Уэнсдей. Рождество, бал, каникулы. Я перебирал в голове варианты, которые уже успел отбросить: книги, оружие, что‑то милое — она это возненавидит, что‑то практичное — не запомнит. Я шёл по коридорам празднично украшенной академии, снова разглядывая гирлянды и афиши, и в какой‑то момент меня просто… накрыло. Мысль пришла внезапно, как удар током. Настолько ярко и чётко, что я остановился посреди коридора. Не нож. Не книга. Вообще не вещь. Сердце на секунду пропустило удар, а потом забилось быстрее. Это было рискованно. Это могло ей не понравиться. Это могло разозлить её. Это могло… сделать её счастливой. Настолько, насколько вообще возможно применить это слово к Уэнсдей Аддамс. Я усмехнулся сам себе и двинулся дальше, уже не замечая уже ни гирлянд, ни паутин. Если ей это не понравится, я официально признаю, что ничего в ней не понимаю. А если понравится… Ну, тогда, возможно, у меня появится шанс попросить у неё тот самый автограф.