Тёмная сторона

POV Тайлер Снег падал так тихо, что казалось, будто лес наконец-то затаил дыхание вместе со мной. Я стоял на крыльце, прислонившись плечом к ледяной раме, и смотрел, как белые хлопья медленно растворяются в темноте. Внутри дома продолжали смеяться — кто-то в третий раз включил одну и ту же рождественскую песню. Брендан орал, что знает слова лучше всех, и, судя по звону стекла, уже опрокинул очередной бокал. Дверь за спиной дрожала от гулкого, живого шума. А здесь было так тихо, что я слышал, как снег шуршит, касаясь перил. Как будто мир вокруг меня наконец-то перестал кричать. Я втянул в лёгкие морозный воздух — до боли, до дрожи — и задержал дыхание. На секунду внутри стало пусто. Ни голосов, ни запаха вина, ни тяжёлых воспоминаний, которые раньше вгрызались в меня, как ржавые гвозди. Только лес, снег и это странное, почти болезненное тепло под рёбрами. Счастье. Слово всё ещё резало язык, как чужое. Слишком яркое, слишком хрупкое, чтобы я мог просто взять и надеть его на себя, не боясь, что оно разобьётся. Но сегодня оно село идеально. Как будто кто-то всю ночь подгонял его под мои шрамы, под мои трещины, под всё то, что раньше делало меня нечеловеком. Мы с Чарльзом приехали утром. К обеду дом наполнился людьми. Дюжина лиц — знакомых и чужих. Все — бывшие члены общины. Чарльз встречал их так, будто расстался с ними вчера. Обнимал, хлопал по спинам, смеялся, называл по именам и по тем странным прозвищам, которые понимали только они. Я смотрел на него со стороны и чувствовал, как в груди что-то болезненно сжимается. В каком-то смысле он и правда был им всем как отец. Мэгги и Сьюзен с другими женщинами устроили на кухне настоящий хаос, который каким-то чудом превратился в ужин. Запах жареного мяса, корицы, вина и сладкого теста стоял в доме так густо, что его можно было есть ложкой. Вино лилось рекой. Разговоры — тоже. Даже пьяные шутки Брендана не могли всё испортить. Он орал громче всех, пытался спорить с Чарльзом о «настоящем Хайде», и каждый раз получал от него тот самый взгляд — ленивый, но острый, как нож. И трезвел. На минуту. А в центре всего этого вихря носился Майкл — в слишком большом свитере с оленями, который ему подарили сегодня утром. Из всех нас он радовался празднику больше всех. Не потому что был самым наивным — просто потому что для него этот вечер был первым настоящим Рождеством без страха и без правил «не смей шуметь, не смей радоваться слишком громко». Я смеялся вместе со всеми. Отвечал на вопросы. Рассказывал про Невермор — в общих чертах, без подробностей, которые могли бы вызвать вопросы, на которые я ещё не был готов отвечать. Но через пару часов голова загудела от голосов, света, тепла. Слишком много людей. Слишком много жизни. Я выскользнул на улицу. Сказал, что хочу «подышать». На самом деле я просто хотел тишины. И возможности наконец-то подумать. О том, как мы избавлялись от одежды, как ее кожа была горячей под моими ладонями, дыхание сбивалось, когда я целовал её шею, ключицы, следовал пальцами по линии позвоночника. Как мы двигались вместе — сначала осторожно, почти робко, потом всё быстрее, будто оба боялись, что если остановимся — этот момент растает, как снег за окном. Как её ногти впивались в мои плечи, оставляя красные полумесяцы, которые я до сих пор ощущаю под рубашкой. А потом — утро. Самое первое утро после. Серый декабрьский свет пробивался сквозь окно башни, ложился холодными полосами на смятые простыни. Мы проснулись почти одновременно. Она лежала на боку, подперев щёку рукой, чёрные волосы разметались по подушке, как чернила. Я смотрел на неё, боясь пошевелиться, боясь разрушить тишину. На её шее ещё виднелись едва заметные следы моих губ, на ключице — лёгкие синяки от моих пальцев. Она не отводила взгляд. Ни маски. Ни колкости. Просто Уэнсдей — сонная, чуть растрёпанная, с припухшими губами и глазами, в которых больше не было холода. Только тепло. Опасно много тепла. И тогда она улыбнулась. Той самой едва заметной улыбкой, которую я видел всего однажды: после первого поцелуя во «Флюгере». Как будто говорила: «Да, это правда. Всё, что было вчера — правда». Она не пожалела. Ни о признании. Ни о том, что отдалась мне полностью. Ни обо мне. От этой мысли в груди стало так тесно и горячо, что я невольно шагнул вперёд, на самый край крыльца, будто морозный воздух мог хоть немного унять то, что бушевало внутри. Сзади послышались шаги. Скрипнула половица. Я обернулся. Чарльз стоял на пороге с кружкой в руках. От неё поднимался пар. Он выглядел уставшим, но таким… довольным. Как человек, который весь день нёс на себе чужие истории и ни разу не пожалел. — Сбежал? — спросил он, кивая в сторону дома. — На время, — ответил я. Голос дрогнул. — Там слишком… громко. — Это да, — он вышел ко мне, прикрыл дверь. Гул голосов сразу стал тише. — Они всегда такие. Стоит собрать их вместе — и начинается: кто громче, кто живее, кто веселее. Он сделал глоток, посмотрел на меня поверх кружки. В его взгляде было то самое спокойное тепло, от которого иногда хотелось спрятаться, а иногда — просто утонуть. — Тебе идёт, — сказал он тихо. — Что? — Такое лицо, — он чуть улыбнулся. — Спокойное. Раньше у тебя всегда было выражение как у человека, который ждёт, что его вот-вот ударят. А сейчас — как у того, кто хотя бы на пару часов поверил, что удара не будет. Я фыркнул, опустив взгляд на снег. Горло сжалось. — Привыкаю, — пробормотал я. — К тому, что не всё заканчивается кровью. — Рад это слышать, — серьёзно ответил он. — И рад видеть тебя счастливым. Я усмехнулся краем губ, но внутри что-то болезненно сжалось. — Никогда не думал, что кто-то скажет это обо мне вслух. — А я не думал, что услышу от тебя, что ты «нормально» относишься к ребятам из Невермора, — напомнил он. — Да еще и нашёл с ними общий язык. Я же говорил: нужно только время. Я кивнул. Горло перехватило. — Ты был прав, — сказал я. — Хоть это немного и бесит. Он рассмеялся — тихо, почти беззвучно. — Привыкай. Иногда взрослые всё-таки что-то понимают. Мы постояли молча. Я не мог заставить уголки губ опуститься. Снег падал между нами и лесом, как белая стена. Где-то вдали крикнула сова. Я чувствовал, как внутри медленно расправляются зажатые мышцы. Как будто тело наконец поверило: прямо сейчас на него никто не нападёт. Ни снаружи. Ни изнутри. — Тайлер, — сказал вдруг Чарльз. — М-м? Он долго смотрел на меня. Прищурившись, внимательно, как будто ставил диагноз. Потом улыбка медленно расползлась по его лицу. — А ты не влюбился случайно, друг мой? Я замер. Мозг на секунду выключился. Белый шум. Я открыл рот — но вместо слов вышел только короткий, нервный смешок. Чарльз хмыкнул. Довольный. — Понятно, — сказал он. — Я рад. — С чего ты вообще взял? — пробормотал я, глядя в сугробы. Уши горели. — С того, как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит, — спокойно ответил он. — С того, как ты стал… мягче. В хорошем смысле. Но при этом не потерял осторожность. Я пожал плечами. Сердце в груди колотилось так сильно, что, казалось, он слышит. — Когда-нибудь, — продолжил он, — надеюсь, ты представишь мне свою избранницу. Хотя бы для того, чтобы я мог сказать ей спасибо. За то, что ты перестал смотреть на мир, как на место, где тебя обязательно предадут. Я усмехнулся. Всё ещё не поднимая глаз. — Обещаю. Как-нибудь. Я не добавил, что он уже давно знал её и даже разговаривал. — Ладно, — Чарльз хлопнул меня по плечу. — Пошли внутрь. А то простудишься, свалишься с температурой. Мы вернулись в дом. Тепло и шум накрыли, как волна. Кто-то сунул мне в руки кружку с глинтвейном. Мэгги закричала из кухни, что если я не доем её запеканку, она меня лично прикончит. Сьюзен потащила Чарльза слушать очередную историю. Когда под ёлкой наконец-то начали раздавать подарки, Майкл буквально подпрыгивал на месте. Его глаза сияли так, будто внутри зажгли фонарик. Он получил несколько машинок, набор цветных карандашей, книгу про оборотней-детективов и — главное сокровище — огромный конструктор «Зимний лес» с фигурками волков, сов и маленьких домиков. Он прижимал коробку к груди, как будто боялся, что её сейчас отберут. Чарльз, стоя неподалёку, тихо сказал мне, когда Майкл отвлёкся на мишуру: — В феврале у него, скорее всего, будет семья. Настоящая. Пара из Портленда, уже прошли все проверки, встретились с ними три раза. Он им понравился сразу — говорят, что он «как солнечный зайчик в их доме». Если всё пойдёт гладко, через полтора месяца он уедет к ним. С комнатой, с собакой, с нормальным расписанием… без общинных правил. Я кивнул — а внутри всё перевернулось. В десять лет у меня был отец. Он сидел за столом каждый вечер, ел ужин, смотрел телевизор, спал в соседней комнате. Но он меня не видел. Совсем. Я существовал в его доме, но не в его жизни. И каждый день его молчание резало глубже, чем любой удар. А Майкл — вот-вот получит людей, которые будут его замечать. Которые будут смотреть ему в глаза. Которые будут спрашивать, что он нарисовал сегодня, что приснилось ночью, что болит в душе. Которые будут звать его по имени не потому что нужно, а потому что им это важно. Он будет знать, что его видят. Что его слышат. Что он нужен не как тень, а как человек. Он заслужил это. Больше, чем кто-либо из нас. Потому что в нём ещё не успели выжечь эту веру — что, если быть рядом с кем-то, то тебя обязательно заметят. Что любовь — это не просто отсутствие побоев, а присутствие тепла.

***

Ночью дом выдохнул. Музыка стихла. Гостиная опустела. Кто-то из гостей решил вернуться в свои дома, остальные разошлись по комнатам. Я лежал на узкой кровати в комнате на втором этаже и смотрел в потолок. Сон не шёл. В голове крутились обрывки разговоров, лица, смех и её голос, всплывающий поверх всего этого: спокойный, резкий, знакомый до боли. Я потянулся к телефону на тумбочке. Пальцы на секунду повисли в воздухе, будто ещё могли передумать, потом всё‑таки коснулись холодного пластика. Экран загорелся тускло, осветив полкомнаты бледным прямоугольником. Мы не виделись всего несколько дней. Всего. Но сейчас это «всего» казалось чем‑то неприлично большим. После того, как ты привыкаешь засыпать с человеком в одной комнате, слышать его дыхание, чувствовать его тепло рядом, даже пара суток без него растягивается до непонятной, липкой пустоты. Она — в Нью‑Джерси, в своём доме. Я — в дремучем лесу в общине хайдов. Мы встречаемся. Это не иллюзия, не игра, не «как будто». Я знаю, как она смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Знаю, как сжимает пальцами мою рубашку, когда мы долго целуемся. Но сейчас между нами — километры, снег, праздники и её принципиальное «я без телефона». Но даже если бы у нее и был телефон — здесь связь не ловит от слова совсем. Я открыл галерею. Прокрутил вниз, к самому дну, туда, где давно ничего не менялось. Несколько снимков, сделанных украдкой, между делом, «просто так» — тогда мне казалось, что это неважно. Сейчас каждый из них бил точнее ножа. Уэнсдей на фоне школьного двора, в чёрном пальто. Снег на земле, серое небо, чужие силуэты за её спиной — всё размыто, кроме неё. Она смотрит куда‑то в сторону, будто уже знает, что её фотографируют, но ей всё равно. В этом взгляде — привычное безразличие и что‑то ещё, что тогда я не успел разглядеть, а теперь видел слишком ясно. Я помнил, как в тот момент стоял чуть поодаль, делая вид, что просто листаю телефон, а на самом деле ловил каждое её движение краем глаза. Свайп. Она сидит на подоконнике в библиотеке. Колени подтянуты, руки обхватывают книгу, как будто это живое существо, а не просто бумага. Свет падает сбоку, режет лицо пополам. На фото она кажется почти статуей. Но я помню, как она тогда шевельнула пальцами, переворачивая страницу, и тихо фыркнула от какой‑то фразы. На снимке этого нет, но я слышу. И от этого становится только хуже — потому что сейчас я не слышу её вообще. Ни фырканья, ни саркастических комментариев, ни её сухого «перестань на меня смотреть», после которого она всё равно не отводила глаз. Свайп. Последний — просто её силуэт в коридоре. Спиной к камере. Плечи прямые, походка узнаваемая даже в застывшем кадре. Волосы собраны в две косы, тёмные линии на фоне тусклого света. Между ней и мной — несколько метров пустого пространства и ощущение, что я никогда её не догоню, даже если побегу. Тогда это было почти правдой. Сейчас — наоборот: я знаю, что она моя, и именно поэтому это расстояние между штатами режет сильнее. Потому что я наконец‑то дошёл до неё — и именно в этот момент нас развели в разные стороны. Палец замер над экраном. Хотелось увеличить, дотронуться до её лица, провести по контуру губ, по линии шеи, как в реальности. В голове звучал трезвый голос: это всего лишь пиксели, стекло и свет. Но тело не соглашалось. Где‑то под рёбрами сжалось так, что стало трудно дышать. Скука по ней была почти физической — тупая, ноющая боль, которая никуда не уходила, просто становилась фоном. Я резко выключил телефон. Экран погас, комната снова нырнула в полумрак. Я положил его обратно на тумбочку экраном вниз, будто так можно было заглушить то, что поднялось внутри. В горле пересохло. Сухость была вязкой, неприятной, как после слишком долгого бега. Организм, в отличие от головы, прекрасно знал, чего хочет. Тепла. Её запаха. Её веса рядом. Того, как она дышит, когда засыпает. Того, как её пальцы иногда невесомо касаются моей руки, будто случайно, но достаточно, чтобы меня пробило током. Того, как она смотрит на меня перед тем, как поцеловать, — чуть дольше, чем нужно. Но вместо всего этого я мог позволить себе только одно. Воду. Я сел, ноги коснулись холодного пола, и на секунду мне показалось, что я проваливаюсь куда‑то глубже, чем просто в ночь. Потом заставил себя встать и пойти на кухню. Коридор был тёмным, только из-под двери кухни пробивалась полоска жёлтого света. Половицы под ногами тихо поскрипывали. Дом старый, он никогда не спал по-настоящему. Я толкнул дверь и вошёл. На кухне пахло вчерашним вином, специями и чем-то подгоревшим. Над столом тускло горела лампа. В раковине громоздилась гора тарелок. У стола сидел Брендан, сгорбившись над кружкой. Его глаза были красными, лицо помятым. Рядом стояла почти пустая бутылка. Он поднял голову, когда я вошёл. — О, — протянул он, криво усмехнувшись. — Наш звёздный Хайд явился. Самый любимый, самый спасённый. Я подошёл к раковине, взял стакан, открыл кран. Вода зашумела. — Ночью не спится? — спросил он. — Пить захотелось, — ответил я, не оборачиваясь. — Ага. В Неверморе, небось, кровь по утрам подают, чтобы монстр не скучал, — хмыкнул он. Я наполнил стакан, сделал несколько глотков. Поставил стакан на край раковины. — Ну как там, в школе для избранных монстров? Учат вас, как правильно притворяться человеком после того, как разорвал кого-то на куски? — Обычная школа, — сказал я, не обращая внимания на явную провокацию. — Только программа чуть разнообразнее. — Разнообразнее, — повторил он с ядом. — Особенно когда у тебя есть Роуди, который лично вытирает тебе сопли. Я поставил стакан на край раковины. — О чём ты? — О том, что мы оба хайды, Галпин, — он вдруг сказал это тихо, почти шёпотом, но каждое слово било, как удар. — Только ты — хайд, которого все хотят спасти. А я — хайд, которого все предпочитают не замечать, — он сделал глоток из своего стакана. — Мы оба рвали. Мы оба просыпались в крови. Но твой список гораздо обширнее моего. Однако, тебе дали билет в новую жизнь. А меня просто забыли. — Никто тебя не забыл, — перебил я. — В этом месте первым делом делают одно и то же — для каждого. Не «спасают». Не «реабилитируют». Учат быть хозяином своей жизни. Чтобы никто — ни люди, ни страх, ни прошлое, ни даже собственный монстр — не мог больше тобой управлять. Это и есть вся помощь. Остальное — уже твой выбор. Брендан расхохотался — коротко, зло. — Красиво звучит. А на деле? Тебе дали Роуди. Тебе дали Невермор. Тебе дали второе дыхание. А мне? — Тебе дали то же самое, — сказал я жёстче. — Тот же дом. Те же люди вокруг. Те же правила: никто не будет решать за тебя. Сегодня здесь было полно народу, Брендан. Обычные лица. Обычные разговоры. Люди, которые работают, пьют пиво, шутят, строят планы на завтра. И они все хайды. Не один-два. Все. Они живут обычной жизнью. Потому что захотели. А ты — нет. Он замер. Потом медленно покачал головой. — Ты серьёзно думаешь, что всё так просто? Захотел — и стал «обычным»? — Нет, не просто, — ответил я. — Но это возможно. Ты можешь уехать. Можешь найти работу, которая не будет тебя душить. Можешь перестать винить всех вокруг в том, что ты до сих пор здесь сидишь. Это твой выбор. Не Роуди. Не общины. Не мой. Твой. И поверь, ты способен на большее. Брендан долго смотрел на меня. В глазах была смесь ярости и чего-то, чего я не мог разобрать. Повисла тишина. Тяжёлая, как мокрый снег. — Знаешь, — сказал он уже тише, — а ведь ты прав. Быть может, я действительно смогу найти что-то свое… Я лишь кивнул. Затем допил воду и поставил стакан в раковину. — Я иду спать. Тебе тоже стоит. Я вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Дом снова стал тёмным и узким. Я поднялся по лестнице, чувствуя, как в груди что-то немного отпустило. Не потому, что я его убедил. А потому, что хотя бы сказал это вслух. В комнате было холодно. Я лёг, не раздеваясь до конца, уткнулся лицом в подушку. Долго смотрел в темноту, пока глаза не начали слипаться. Где-то на границе сна и яви я подумал, что Уэнсдей, наверное, сказала бы что-то короткое и острое по поводу Брендана. Что-то вроде: «Он не просто завидует. Он боится, что если начнёт выбирать сам — то выбора у него уже не останется».

***

Бостон зимой был другим воздухом. Холодным, влажным, с запахом снега и выхлопов, с паром, поднимающимся из люков. Город дышал белым паром и жёлтым светом фонарей, и почему‑то мне это нравилось. Снег здесь не лежал ровным ковром, как в Джерико, — его быстро превращали в серую кашу машины и люди, но в этом было что‑то живое, нервное. Подходящее к моему собственному состоянию. Мы с Чарльзом уже несколько дней жили в его квартире. Хорошей квартире. Он был успешным юристом, и это чувствовалось во всём: в высоких потолках, больших окнах с видом на кусок заснеженного города, в аккуратной мебели, в мягком ковре в гостиной, в просторной кухне, где каждая вещь лежала на своём месте. Ванная была больше, чем вся наша старая кухня в Джерико. Для меня он выделил отдельную комнату — тёплую, с письменным столом у окна и стулом, который не скрипел при каждом движении. Отопление работало исправно, и всё равно по вечерам я любил подходить к стеклу, прижиматься плечом к холодной раме и смотреть, как снег кружится в свете фонарей, думая о том, что где‑то там, в другом штате, на окно Уэнсдей падал такой же снег. На второй день я несколько часов бродил по городу один. В тёплой куртке, с руками в карманах, оставляя следы на тротуаре, где снег ещё не успели утрамбовать. Я ходил без особой цели, просто запоминал улицы, запахи, звуки. Зашёл в кофейню, где мне налили слишком сладкий латте. Постоял на мосту, глядя на реку, над которой поднимался пар. Заглянул в книжный, где на витрине лежали толстые тома по криминологии, и невольно подумал, что Уэнсдей наверняка бы задержалась у этого раздела дольше, чем прилично. Рискнул и купил один томик ей в подарок. Возвращаться в квартиру было приятно. Там пахло кофе, бумагой и чем‑то ещё — смесью старых книг и дорогого табака, который Чарльз иногда курил на балконе, стоя в расстёгнутой рубашке, будто мороз на него не действовал. Книг у него было много. Очень много. Полки занимали почти всю стену в гостиной и ещё одну — в кабинете. Значительная часть — по судебному праву. Толстые тома в твёрдых переплётах, с закладками и пометками на полях. Между ними иногда попадались странные вещи — сборник по психиатрии, монография о серийных убийцах, пара книг по философии. Вечерами я читал. Сначала просто от нечего делать, потом — потому что втянулся. Термины путались, статьи казались одинаковыми, но за сухими формулировками я видел истории. Живых людей. Таких, как я. Таких, как те, о ком Чарльз рассказывал. — А если судья считает, что подсудимый опасен, но при этом невменяем? — спрашивал я, уткнувшись в очередной раздел. — Тогда начинается самое интересное, — отвечал он, устраиваясь поудобнее в кресле. — И тут уже многое зависит от того, кто стоит рядом с этим подсудимым. И он делился историями. О судебных разбирательствах, в которых он выступал адвокатом. О том, как один его клиент сорвался прямо в зале суда. О том, как другой молчал до последнего, а потом одной фразой перевернул дело. О том, как судьи иногда старались казаться беспристрастными, но всё равно морщили нос, глядя на того, кто сидит на скамье. Иногда я ловил себя на том, что примеряю эти истории на себя. На своё «до» и «после». На тот зал суда, где решалась моя жизнь. На то, как легко всё могло пойти по другому сценарию. В целом каникулы шли хорошо. Спокойно. Почти правильно. Если бы не одно «но». Я слишком сильно скучал по ней. Я я тянулся к телефону, чтобы проверить, не пришло ли что‑то от Уэнсдей, и каждый раз вспоминал: нечему приходить. Она сейчас в Нью‑Джерси, в доме, где, скорее всего, даже вай‑фай — личный враг.

***

Тридцатого декабря утром, когда за окном падал мелкий, колючий снег, а батареи тихо потрескивали, в дверь позвонили. Звук был резким на фоне уютной тишины квартиры. Я сидел на диване, завернувшись в плед, и читал очередную книгу по судебной практике. На коленях лежала тетрадь с моими кривыми конспектами. В квартире было тепло, но от окна всё равно тянуло холодом, и это почему‑то нравилось. — Я открою, — бросил Чарльз, выходя из кабинета. Я услышал, как дверь скрипнула, как в коридор ворвался кусок зимнего воздуха и чей‑то приглушённый голос. Потом — хлопок двери. Шорох бумаги. Через минуту он появился в гостиной с конвертом в руках. — Похоже, у нас на завтра планы, — сказал он, уже по пути разрывая край конверта. Я поднял голову. — Какие? — спросил я, закладывая страницу пальцем. Он развернул письмо, пробежался глазами по строчкам, и уголок его рта чуть дёрнулся. — Нас пригласили на ужин, — сообщил он. — Обоих. — Нас? — переспросил я. — Вместе? — Да, — он взглянул на письмо ещё раз. — Мортиша и Гомес Аддамсы хотят видеть нас вдвоём. Завтра вечером у себя в особняке. Сердце ухнуло куда‑то вниз. Я сглотнул. Горло пересохло мгновенно. — Письмо пришло… сейчас? — уточнил я, глядя на конверт, будто в нём был ответ на все вопросы. — Судя по штемпелю, отправлено пару недель назад, — заметил он. — Почта, праздники, снег… — он пожал плечами. — Но да, дошло только сегодня. «Аддамсы» прозвучало в воздухе, как щелчок старого замка. Мир на секунду сузился до одной точки — до воспоминаний, которые я старался похоронить глубже всего. Я увидел, как я своими когтистыми лапами хватаю Уэнсдей за плечи. Её глаза расширяются от удивления, но не от страха. Она не кричит. Только коротко выдыхает, когда я поднимаю её над подоконником второго этажа и вышвыриваю наружу. Стекло разлетается. Тело падает вниз, ударяется о землю с глухим звуком. Потом — тишина. Долгая, бесконечная тишина в больнице, где она лежит в коме, подключённая к аппаратам, а я стою в коридоре и просто смотрю на нее. Следующий кадр — Айзек закапывает Уэнсдей в своей же могиле. А я стою рядом, держа на привязи ее брата, и ничего не делаю. Только смотрю. Только позволяю этому случиться, хотя наконец понимаю, что не хочу ее смерти. А потом Пагсли. Я вижу, как приковываю его к креслу в башне, чтобы он, как я тогда думал, спас мою мать. Он еле выживает. Еле. И они всё это знают. Мортиша и Гомес знают каждую деталь. Знают, что я чуть не убил их дочь дважды. Знают, что я чуть не убил их сына. Знают, что я был тем самым монстром, который оставлял за собой разрушенные жизни и сломанные тела. И теперь они зовут меня — именно меня — в свой дом. В тот самый дом, где Уэнсдей выросла. Где она спала, мечтала, писала свои мрачные рассказы. Где я теперь должен сесть за стол и смотреть им в глаза. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Но под этим ужасом, под этим жгучим стыдом, всё равно горело одно желание — сильнее всего остального: увидеть её. Уэнсдей. Живую. Здоровую. Ту, которая выбрала меня несмотря ни на что. Ту, по которой я скучал так, что это ощущалось как постоянная, тупая боль в груди. Остаток дня прошёл под знаком одного события: ужин в особняке Аддамсов. Я пытался читать — слова прыгали по странице. Пытался смотреть в окно — видел не снег, а её силуэт. Пытался сосредоточиться на рассказе Чарльза о каком‑то особенно упёртом прокуроре — ловил себя на том, что в голове уже в десятый раз прокручиваю возможные варианты разговора с ее родителями. Я нервничал. Не как перед судом. По‑другому. Там ставка была — моя свобода, моя жизнь. Здесь — что‑то не менее важное, но гораздо менее осязаемое. Я думал о том, как они на меня посмотрят. О том, знают ли они, что мы с их дочерью сейчас вместе. О том, как бы они отреагировали, узнай они, что мы уже перешли ту грань, после которой слово «отношения» перестаёт быть просто словом. В какой‑то момент я заметил, что сижу за кухонным столом и в третий раз пересаливаю один и тот же кусок еды. — Ты собираешься устроить соляной ритуал или всё‑таки поужинать? — спросил Чарльз, поднимая на меня взгляд из‑за кружки с чаем. Я моргнул, посмотрел на тарелку. Соль лежала кучкой на краю. — Отвлёкся, — буркнул я, отставляя солонку. — Я заметил, — он поставил кружку, переплёл пальцы. — Хочешь рассказать, на чём именно ты так благополучно завис? Я повертел вилку в руках, прислушиваясь к себе. Сердце билось чуть быстрее, чем нужно. Плечи были напряжены. — Я не знаю, как с ними разговаривать, — сказал я наконец. — С Аддамсами. После всего. Он не удивился. Просто кивнул, давая понять, что слушает. — Я столько проблем принёс Уэнсдей, — продолжил я. — И Пагсли тоже. И если эти двое… — я запнулся, — …если они нашли в себе силы меня простить, то с родителями всё сложнее. Они видели всё с другой стороны. Я для них — тот, кто несколько раз пытался убить их детей. И теперь они зовут меня на ужин. Как будто я… нормальный. Я усмехнулся, но получилось плохо. Чарльз чуть улыбнулся. — Если бы Мортиша и Гомес не хотели тебя видеть, — сказал он, — они бы не стали звать нас вдвоём. Поверь. Эти люди не тратят время на тех, кого презирают. Они прямолинейны. Интеллигентны, да. Но очень честны в своих антипатиях. — Это не значит, что им… комфортно, — возразил я. — Или что они не хотят просто посмотреть мне в глаза и убедиться, что я не собираюсь снова… — я осёкся. — Возможно, — согласился он. — Но это всё равно шаг. Их шаг. Они могли просто игнорировать твоё существование. Но не сделали этого. Я покрутил вилку, чувствуя, как металл скользит по пальцам. — Ты всё ещё думаешь, что для них ты только тот парень, который пытался убить их дочь? — спросил он. — А кем ещё? — я поднял взгляд. — Я же именно это и делал. — Ты делал это не один, — спокойно напомнил он. — И не по своей воле. Это не оправдание, но это часть картины. Они это понимают. — Откуда ты знаешь, что они понимают? — спросил я. — Ты же не… — я осёкся, потому что по его лицу понял: знаю не всё. Он вздохнул, откинулся на спинку стула. — Я собирался рассказать тебе об этом позже, — сказал он. — Но, пожалуй, сейчас — самое время. Видишь ли, когда я готовился к твоим судебным слушаниям, то прекрасно понимал, что дело было непростым. Слишком громкое, слишком много эмоций, слишком много людей, которые хотели сделать из тебя пугало для остальных. И мне нужно было мнение человека, который хорошо понимает, как работает система, но при этом знает, как она ломается на людях вроде тебя. Он сделал паузу. — Я советовался с Гомесом, — произнёс он. Я замер. — С Гомесом Аддамсом? — уточнил я, хотя и так понял. — Да, — кивнул он. — Он отличный юрист. И очень нестандартно мыслящий. Его взгляд на твоё дело был полезен. Особенно в части того, как показать суду, что ты — не просто набор преступлений, а человек, которого сломали. Я молчал. Образ Гомеса никак не хотел совмещаться в голове с образом человека, который сидит за столом, разбирает моё дело и даёт советы, как меня защищать. — И это ещё не всё, — продолжил Чарльз. — Мортиша… — он чуть усмехнулся, — …вообще отдала мне невесть откуда взявшийся дневник с записями Лорел Гейтс. Сказала, что он может пригодиться. И пожелала, чтобы я смог тебе помочь. Я сжал вилку так, что костяшки побелели. Дневник Лорел. Если он оказался у Мортиши, значит, сначала был у Уэнсдей. Она не отдала бы такую вещь просто так. Скорее всего, мать просто… взяла его. И вряд ли Уэнсдей знала об этом. — Почему? — спросил я глухо. — Зачем они это сделали? Чарльз пожал плечами. — Думаю, завтра ты сможешь спросить их сам, — ответил он. Я отвёл взгляд, уставившись на снежные разводы на подоконнике. Мысль о том, что родители Уэнсдей участвовали в том, чтобы я не провёл остаток жизни за решёткой или запертым в палате, была тяжёлой и странно… обязывающей. Они знали, кто я. Знали, что я делал. И вместо того, чтобы попытаться вычеркнуть меня из своей жизни, они подложили под меня юридическую соломку. — Знаешь, ты не обязан им ничего, — тихо добавил Чарльз. — Ни благодарности, ни оправданий, как я считаю. Но у тебя есть возможность услышать их. И, возможно, задать вопросы, которые ты давно носишь в себе. Я кивнул, не поднимая глаз. Вопросы были. «Почему вы помогли мне?» «Вы правда считаете, что я заслуживал этого?» И ещё один, самый неприятный: «Что вы увидели во мне такого, чего я до сих пор не могу в себе разглядеть?» И если ради того, чтобы узнать все это и увидеть Уэнсдей, мне придётся выдержать ужин с Мортишей и Гомесом Аддамс — я справлюсь. По крайней мере, я очень на это надеялся.

***

От вокзала до особняка мы ехали на такси. Чем ближе мы подъезжали, тем больше пейзаж вокруг напоминал декорации к фильму, который я уже однажды смотрел — в голове, когда пытался представить, где росла Уэнсдей. Снег за окном слепил фарами, редкие деревья мелькали чёрными силуэтами. В салоне пахло дешёвым освежителем, бензином и чем‑то кофейным от термоса водителя. Я смотрел в боковое стекло, но видел не улицу — своё отражение. — Ты сейчас либо считаешь фонари, либо репетируешь чистосердечное признание, — голос Чарльза выдернул меня из мыслей. — У тебя этот взгляд… как перед показаниями. Я скосил глаза. Он сидел рядом, пристёгнутый, с папкой на коленях, хотя в машине её явно никто открывать не собирался. Просто держал, как привычный щит. — Я считаю варианты, — буркнул я. — Как не напугать их с первой минуты. — Если бы они боялись, — спокойно заметил он, — они бы не звали нас в дом. И уж точно не писали бы такое вежливое письмо на хорошей бумаге. Конверт с гербом «А» я помнил наизусть. Плотный, дорогой, с тёмными чернилами. Строчки вежливы, почти церемонны. «Будем рады видеть вас обоих», «Надеемся, что вы примите наше приглашение». Ни слова о том, что я — тот самый парень, который, будучи монстром, несколько раз пытался убить их детей. Ни слова о том, что теперь я с этой дочерью. Ни намёка на то, знают ли они об этом вообще. Мы с Уэнсдей никогда это не обсуждали. Ни одного разговора «расскажем/не расскажем». Каждый раз, когда мысль подбиралась к этому, что‑то происходило — новые детали расследования, новый повод не лезть в тему, от которой обоим становилось слишком… лично. В итоге всё зависло в воздухе. Они могли знать. Могли догадываться. Могли считать меня просто её однокурсником. Я ехал туда, не имея ни малейшего понятия, какую роль мне отвели в их голове. — Вежливость не отменяет факта, что я… — я запнулся, — …я для них всё ещё тот, кем был. — Для них ты — тот, кем ты стал, — спокойно возразил он. — И тот, кому они помогли не оказаться в камере. Не обесценивай их выбор. Они люди гордые, но, как я уже говорил, не глупые. Я отвёл взгляд к окну. Снег стал гуще, мир за стеклом размывался. Нервничал я не только из‑за них. Если быть честным — не столько из‑за них. Мне также не терпелось увидеть Уэнсдей. Такси свернуло с основной дороги на старую, заросшую аллею, где ветви деревьев тянулись друг к другу, образуя почти тоннель. Фары выхватывали из темноты стволы, куски кованой ограды, чёрные провода. Я почувствовал, как внутри всё сжалось сильнее. — Поздно передумывать, — сказал Чарльз, будто прочитал мои мысли. — Я передумал уже пару кварталов назад, — ответил я. — Но, кажется, это не работает. Он едва заметно усмехнулся. Впереди выросли ворота — высокие, кованые, с витиеватыми узорами, которые в темноте могли бы показаться чем‑то живым. Такси даже не успело полностью остановиться. Как только фары полоснули по железу, внутри что‑то глухо лязгнуло. Цепь дрогнула, замок сам собой отщёлкнулся и повис на одной дужке, а створки ворот медленно распахнулись внутрь, будто дом сам решил нас впустить. Водитель выругался себе под нос и машинально перекрестился. Чарльз сделал вид, что ничего не заметил. Я — тоже. — Добро пожаловать, — пробормотал я, глядя на раскрывающийся проём. Машина осторожно тронулась и въехала на территорию. По обе стороны от дорожки стояли голые деревья, чёрные на белом снегу. На столбах у ворот сидели гаргульи. Ещё несколько я заметил на крыше. Они смотрели вниз так, будто им было скучно, но они были не против развлечься, если кто‑нибудь решит сделать глупость. Особняк вырос из темноты постепенно — тёмный силуэт с башнями, острыми крышами и редкими тёплыми огнями в окнах. Если бы кто‑то попросил меня нарисовать «дом, в котором выросла Уэнсдей», я бы нарисовал примерно это. Такси остановилось прямо у широкого крыльца. Водитель получил деньги за поездку и уехал так быстро, как только позволял заснеженный гравий. Мы остались вдвоём перед тяжёлой дверью, обитой тёмным металлом. На массивном кольце‑ручке висел навесной замок — поменьше, но не менее театральный. — Ну что, — сказал Чарльз, — вперед. Чарльз поднял руку и несколько раз стукнул костяшками пальцев прямо по корпусу замка. Звук получился глухим, неожиданно громким в тишине. Через несколько секунд послышался щелчок. Замок дёрнулся сам собой и, звякнув, повис на кольце. Дверь чуть приоткрылась, будто её толкнула чья‑то невидимая рука. За ней стоял Ларч. Я видел его раньше — мельком, в Неверморе, но вблизи он производил совсем другое впечатление. Высокий, как стена. Широкий, как эта стена. Лицо почти неподвижное, но в глазах — что‑то внимательное, не совсем человеческое спокойствие. Он посмотрел на нас сверху вниз и издал своё фирменное протяжное: — Ммммм… Это звучало как приветствие, предупреждение и лёгкое сочувствие одновременно. — Благодарю, Ларч, — кивнул ему Чарльз, будто они были старыми знакомыми. — Рад снова вас видеть. Ларч чуть склонил голову, отступил в сторону, приглашая нас войти. Мы переступили порог. Внутри было тепло. Не в известном смысле. Не уютно‑тёпло. Скорее, густо. Воздух пах старым деревом, воском, дымом, чем‑то сладким и чуть‑чуть железом. В прихожей висели картины с мрачными пейзажами, на полу лежал ковёр с узором, который при долгом взгляде начинал напоминать паутину. И тут голос. — Мои дорогие гости! Гомес Аддамс спускался по лестнице так, будто не шёл, а скатывался по волне собственной энергии. В руках — сигара, в глазах — искры. Улыбка — широкая, искренняя, почти обезоруживающая. — Вы добрались быстрее, чем я ожидал! — воскликнул он, распахивая руки так, будто собирался обнять сразу нас обоих. — Поезд прибыл раньше, — ответил Чарльз, делая шаг вперёд. — Гомес. Они обменялись крепким рукопожатием, в котором было больше, чем просто «здравствуйте». Что‑то из прошлого, из общих дел, из тех разговоров, о которых я знал только по обрывкам. — А это, должно быть, Тайлер, — Гомес перевёл взгляд на меня. В его глазах не было ни тени напряжения. Только любопытство и та самая искренность, которая сбивала с толку. — Рад наконец увидеть тебя не в досье и не издалека. Я заставил себя протянуть руку. — Добрый вечер, мистер Аддамс. Мужчина пожал мою руку так, будто мы были старыми приятелями. — Вы проделали длинный путь. Надеюсь, он того стоил. Ужин будет через полчаса, у нас будет достаточно времени, чтобы… как говорят? — он щёлкнул пальцами, — …разбить лёд. Лёд внутри меня пока только нарастал. — Пап, — послышался знакомый голос сбоку. Я обернулся. По лестнице вприпрыжку спускался Пагсли. Взъерошенный, в полосатой футболке, с широкой улыбкой. Он подбежал почти вплотную, затормозив в паре шагов от меня. — Тайлер! — он искренне обрадовался, хотя мы не виделись всего несколько дней. — Круто, что ты приехал! Его улыбка была заразительной. Я почувствовал, как губы сами собой дёрнулись в ответ. — Привет, Пагсли, — сказал я. — Пап, — он снова повернулся к отцу, — помнишь, я рассказывал, что мы в этом году взяли кубок По? Так вот, все благодаря Тайлеру. Он стал пересказывать те соревнования, яростно жестикулируя руками. Я поморщился — от похвалы, от того, что сейчас, при его родителях, мне хотелось казаться как можно менее хайдом. Гомес засмеялся, хлопнул меня по плечу. — Сила и ловкость хайдов — это то, что нельзя недооценивать, — сказал он с одобрением. — Особенно, когда они играют за твою команду. Я не был уверен, нравится ли мне, что он так легко произносит это слово — «хайд» — без осуждения, без страха. Слишком непривычно. — Гомес, дорогой, — мягкий, глубокий голос раздался сверху. Я поднял глаза. На лестнице стояла Мортиша. Она спускалась медленно, почти скользя. Чёрное платье обтекало фигуру, как вода, волосы блестели, глаза были подведены так, что казались ещё темнее. В ней было всё то, что я видел в Уэнсдей — только доведённое до абсолютного, взрослого, отточенного совершенства. — Наши гости уже здесь, — она улыбнулась, и в этой улыбке было и тепло, и что‑то хищное. — Добро пожаловать в наш дом, — сказала она, глядя мне в глаза. — Мортиша, — Чарльз слегка склонил голову. В его голосе прозвучало уважение, которого я раньше не слышал. — Спасибо за приглашение. — Спасибо, что приехал, — она снова перевела взгляд на меня, и я вдруг понял, откуда у Уэнсдей эта манера смотреть так, будто видит сразу насквозь. — И ты, Тайлер. Я не знал, как на это реагировать. «Пожалуйста» прозвучало бы странно. «Я просто…» — ещё хуже. — Мы… рады быть здесь, — выдавил я. Это было не совсем правдой, но достаточно близко. — Ужин будет готов через полчаса, — сказала Мортиша. — А пока, если вы не против, давайте пройдём в библиотеку. Мы двинулись по коридору. Стены были увешаны картинами, фотографиями, странными экспонатами. Где‑то над нами что‑то скрипнуло, будто по балкам прошёл кто‑то тяжёлый. Я поймал себя на том, что невольно ищу глазами Уэнсдей. Каждый поворот, каждая дверь — и вдруг она выйдет, как обычно: холодный взгляд, прямая спина, руки по швам. Но её почему-то не было.