Тёмная сторона

POV Тайлера В библиотеке было темно и красиво. Высокие стеллажи до потолка, лестницы на колёсиках, массивный камин, в котором потрескивали поленья. На столике — графин с чем‑то тёмным и фужеры. Мортиша жестом пригласила нас присесть. — Кстати, — небрежно бросил Чарльз, когда мы устроились в креслах. — А где же ваша дочь? Я мысленно поблагодарил его. Сам я не решился бы спросить. Мортиша на секунду задержала взгляд на пламени в камине. — Уэнсдей нет дома, — сказала она спокойно. — Она уехала по своим делам и не сможет присутствовать на ужине. Слова упали в воздух, как лёд в воду. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Мы не виделись всего несколько дней, но каждый из них растянулся до бесконечности. Я ехал сюда, держась за мысль, что увижу её. А теперь — ничего. Конечно, это было в её стиле. Не прийти, когда все от неё чего‑то ждут. Уйти в самый неподходящий момент. Исчезнуть, оставив после себя только загадку. Но от этого не становилось легче. — Понимаю, — тихо ответил Чарльз. Он, в отличие от меня, умел не показывать, что его что‑то задело. — Жаль. Я очень хотел снова с ней пообщаться. — Уверена, у тебя еще будет такая возможность, — сказала миссис Аддамс. Дальше я уже почти не слушал. Слова проходили мимо. В груди было тяжело и пусто одновременно. — Тайлер, — Пагсли толкнул меня локтем. Я даже не заметил, как он оказался рядом. — Хочешь, я покажу тебе дом? У нас много всего интересного. Я посмотрел на него, чтобы увидеть только искреннее предложение отвлечься. — Конечно, — вмешался Гомес. — Пусть юноша увидит, где вы с Уэнсдей выросли. Дом многое рассказывает о человеке, не так ли? Я кивнул. Горло было сухим. — Было бы… интересно, — сказал я, хотя сейчас мне было все равно. — Тогда идите, — Мортиша чуть улыбнулась. — У вас есть время до ужина. Постарайтесь вернуться живыми. Я не стал уточнять, шутка ли это.

***

Особняк Аддамсов был лабиринтом. Коридоры, повороты, лестницы вверх и вниз, двери, за которыми каждый раз могло оказаться что‑то совершенно непредсказуемое. Пагсли шёл впереди, подпрыгивая на ходу, и с энтузиазмом экскурсовода показывал мне «лучшее». — Это комната дяди Фестера, туда лучше не заходить без противоядия, — сказал он мимоходом, проходя мимо тяжёлой металлической двери с вмятинами и потёками чего‑то тёмного. — А это — кладовка, но там сейчас живёт один эксперимент, папа просил не открывать. О! А вот здесь… Он распахнул тяжёлую дверь, и мы вошли в помещение, где воздух был прохладнее. — Пыточная, — с гордостью объявил он. Комната оправдывала название. Каменные стены, цепи, крюки, столы с ремнями, инструменты, которые я видел только в книгах по истории. Дыба занимала половину стены, железная дева мрачно поблёскивала в углу. Всё это выглядело так, будто этим пользовались… ну, по крайней мере, регулярно проверяли на работоспособность. — Папа говорит, что это наш семейный спортзал, — сообщил Пагсли. — Иногда мы тут проводим вечера. Особенно когда приезжают родственники. Я не был уверен, шутит он или нет. С учётом того, что я уже знал об этой семье — скорее нет. Взгляд зацепился за один угол. Там, среди более внушительных конструкций, стояло небольшое сооружение. Что‑то вроде миниатюрного станка, с маленьким лезвием и деревянной платформой. — Это что, — спросил я, делая шаг ближе, — паровая гильотина? Пагсли моргнул. — Ну да, — удивился он. — Откуда ты знаешь? Я невольно улыбнулся. Грусть кольнула острее. — При первом знакомстве, — сказал я, — твоя сестра упомянула, что в детстве построила такую. Чтобы «эффективнее рубить головы куклам». Я слышал её голос, когда повторял эту фразу. Сухой, будничный, с тем самым оттенком мрачного восторга. Пагсли тоже улыбнулся. На секунду в его лице появилось что‑то очень похожее на неё. Он помолчал, поёрзал, потом наклонился ко мне чуть ближе, понижая голос — не заговорщически, а скорее из привычки делиться «интересным»: — Слушай, — начал он осторожно. — Мама сказала, что Уэнсдей уехала. Но… она на самом деле дома. Я напрягся. — С чего ты взял? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Видел, — он пожал плечами, будто это было очевидно. — Минут сорок назад. Я в саду был. Она по наружной стене вернулась, — он махнул рукой куда‑то вверх. — Бесшумно, как обычно. Добралась до своей башни и залезла в окно. Если Уэнсдей не хочет, чтобы кто‑то знал, что она дома, она не заходит через дверь. Картина встала перед глазами слишком ясно. Она, цепляющаяся за камень, как будто лестницы придумали для слабаков. Чёрный силуэт на фоне серого неба. Я выдохнул. В груди стало чуть легче. Это значило, что она не уехала. Она просто спряталась. Вот только от кого? От меня или от Роуди? — Так что… — Пагсли почесал затылок, подбирая слова. — Если хочешь поздороваться, — он кивнул в сторону коридора, — иди наверх по лестнице до самого конца, потом будет ещё одна винтовая, узкая и в самом верху будет дверь. Чёрная, вся исцарапанная. Это её комната. Если услышишь машинку — значит, она точно там. Я невольно улыбнулся. — Спасибо, — сказал я. — Не за что, — отозвался он просто. — Иди уже. Если тебя будут искать, я скажу, что ты заблудился в подвале, — серьёзно ответил он. — Это, кстати, правда. Там все рано или поздно теряются.

***

Лестница в башню была узкой и крутой. Ступени скрипели, перила были гладкими от времени. Я поднимался всё выше, чувствуя, как с каждым пролётом учащается пульс. Где‑то внизу глухо шумел дом — голоса, шаги, отдалённый смех. Здесь было тише. Воздух прохладнее. В конце коридора, под самым потолком, была та самая дверь. Чёрная, с мелкими царапинами в районе ручки, как будто кто‑то когда‑то очень хотел попасть внутрь и очень долго пробовал. Края чуть подпалены. Порог — как тонкая чёрная линия. Из‑за двери доносился едва слышный знакомый звук — ритмичный стук клавиш. Пишущая машинка. Уэнсдей была там. Я остановился, вдохнул. Рука сама потянулась к ручке, но в последний момент я всё‑таки постучал. Тихо. Раз, другой. Стук машинки оборвался. Тишина. Несколько секунд — никаких шагов, ни шороха, ни её привычного «кто посмел?» Я попробовал повернуть ручку. Заперто. Уэнсдей делала вид, что её нет. Как и всегда, когда мир стучался без приглашения. Я постоял ещё мгновение, чувствуя, как внутри поднимается знакомое упрямство. Уйти — значило принять её правила. Вломиться — нарушить её границы. Оба варианта были неправильными. Я выбрал третий. — Уэнсдей, — тихо сказал я, глядя на чёрную дверь, — если ты сейчас меня проигнорируешь, я спущусь вниз и за ужином расскажу твоему отцу, как ты первая меня поцеловала. Секунда. Другая. Третья. Щёлкнул замок. Ручка дёрнулась так резко, будто её попытались оторвать. Дверь распахнулась шире, чем я ожидал. На пороге стояла она. Обычное чёрное платье. Те же косы. Бледная кожа, тёмные глаза. Но сейчас в этих глазах не было ни привычного ледяного спокойствия, ни отстранённого любопытства. Сначала — чистое, резкое удивление. Такое, что я почти физически почувствовал, как у неё внутри что‑то сбилось с ритма. Она явно не ожидала меня увидеть. Не здесь. Не сейчас. Взгляд метнулся по моему лицу, по плечам, по одежде — как будто она проверяла, не галлюцинация ли это, не чей‑то жестокий розыгрыш. В следующую секунду удивление сменилось чем‑то другим — волной облегчения и тёплой радости, которую она обычно прятала так глубоко, что её можно было только угадывать по мелочам. Сейчас она даже не пыталась это спрятать. Мы смотрели друг на друга молча. Время на секунду сжалось до этой точки — я, она, дверной проём. Потом она резко схватила меня за руку, дёрнула внутрь и захлопнула дверь за моей спиной. Замок щёлкнул снова. — Ты… — она запнулась, и это «ты» прозвучало так, будто она проглотила ещё десяток слов. — Что ты здесь делаешь? — Твои родители пригласили нас с Роуди на ужин, — ответил я, чувствуя, как уголки губ сами собой тянутся вверх. — Я думал, ты в курсе. Она моргнула, и в этом жесте было что‑то непривычно растерянное. — Нет, — честно сказала она. — Нам не сказали, кто приедет. Она стояла очень близко. Я видел, как у неё чуть учащается дыхание, как пальцы на секунду сжимаются в складках платья, будто она сдерживает порыв шагнуть ко мне. Для кого‑то другого это было бы незаметно. Для меня — громче любого признания. Я протянул руку, обхватил её за талию и притянул к себе. Она не просто не отстранилась — сама сделала шаг навстречу, будто только этого и ждала. Наши губы встретились, и всё, что я копил эти дни — ожидание, злость на расстояние, скука — вырвалось наружу. Поцелуй вспыхнул мгновенно. Ничего осторожного, ничего пробного. Я развернул её спиной к двери, прижал к ней, чувствуя, как дерево глухо отзывается. Она ответила так же резко, пальцы вцепились в мою рубашку, как будто боялись, что я снова исчезну. В этом поцелуе не было ни капли равнодушия — только яростное «наконец‑то». Через этот поцелуй мы говорили друг другу всё, что не могли сказать вслух за эти несколько дней. «Я скучал». «Я тоже». «Мне тебя не хватало». «Мне — тебя». Где‑то внизу вдруг раздался низкий, протяжный гул. Звук прошёл через пол, стены, мои рёбра. Я оторвался от неё, тяжело дыша. — Что это было? — спросил я, пытаясь прийти в себя. Она тоже дышала чаще, чем обычно. Щёки чуть порозовели — редкое зрелище для неё, и она явно это понимала, потому что взгляд стал на секунду особенно колючим. — Гонг, — спокойно ответила она, как ни в чём не бывало. — Объявляет, что ужин подан. Наше последнее предупреждение. Я прижал лоб к её лбу, закрывая глаза. Её дыхание обжигало кожу. — Ты уверена, что не голодна? — спросил я тихо. — Может, спустишься вниз? Она посмотрела на меня так, что у меня внутри всё снова сжалось — но теперь в этом взгляде было не только хищное, но и тёплое. — Я очень голодна, — сказала она. И я прекрасно понял, что она имеет в виду. Я усмехнулся, выдохнул, стараясь хоть чуть‑чуть сбросить напряжение. — Но, может, всё‑таки спустимся сначала на ужин? — предложил я. — Иначе твои родители решат, что я сбежал. Она на секунду задумалась. Я почти видел, как внутри неё сталкиваются два импульса — остаться здесь, где тихо и есть мы, и спуститься туда, где громко и есть все остальные. — Спускайся, — сказала она наконец. — Если мы появимся вместе, это вызовет ненужные интерпретации. Особенно у папы. А я не готова к тому, чтобы он устраивал тебе допрос о «наших чисто академических отношениях» перед десертом. — Логично, — кивнул я. — Значит, я — первый акт, ты — второй? — Я — кульминация, — поправила она сухо, но в голосе всё равно проскользнуло довольство. — Иди. Я приду через несколько минут. Дай им время переварить твоё появление отдельно от моего. Она оттолкнулась от двери, делая шаг в сторону, но не выпуская мою руку. На секунду сжала мои пальцы сильнее, чем нужно было просто для жеста. — И, Тайлер, — добавила она, уже почти отворачиваясь, — если папа начнёт говорить о твоих «выдающихся задатках» — не смей краснеть. Это будет воспринято как слабость. И как повод задать ещё больше вопросов. — Постараюсь, — сказал я. — Но ничего не обещаю.

***

За столом стоял ровный гул голосов, перебиваемый звоном бокалов и редким лязгом вилок о фарфор. Для дома Аддамсов это было почти неприлично уютно. Я сидел сбоку, между Роуди и Пагсли. Напротив — Уэнсдей. Она сидела идеально прямо, как всегда, но я чувствовал на себе её взгляд, даже когда она смотрела куда‑то мимо. Мы постоянно ловили глаза друг друга — коротко, на секунду, и сразу отводили. Но каждая такая секунда будто цепляла меня за что‑то под рёбрами. — Ах, Невермор, — Гомес театрально прижал ладонь к сердцу, а другой рукой пригвоздил вилкой что‑то, что отчаянно пыталось уползти с тарелки. — Место, где юность обретает смысл, синяки и прекрасных врагов. — И где некоторые студенты умудрялись за один семестр получить три выговора, две дуэли и одно проклятие, — мягко добавила Мортиша, бросив на мужа взгляд, от которого воздух между ними почти заискрился. Я поймал взгляд Уэнсдей — она еле заметно скосила глаза на родителей, потом на меня, и в её взгляде промелькнуло: «Вот видишь, с кем мне приходится жить». Я чуть усмехнулся. Она тут же спрятала выражение, снова став мраморной. — Это был рекорд, querida, — с гордостью заявил Гомес. — И я до сих пор считаю, что тот заместитель директора заслужил хотя бы половину из этого. — А правда, что у вас тогда в Неверморе в подвале держали виверна? — Пагсли говорил с набитым ртом, но содержимое его тарелки лучше было не рассматривать. — Не «держали», а «терпели его присутствие», — поправила Мортиша. — И не в подвале, а в старой оранжерее. Подвал был занят. Я на долю секунды встретился глазами с Уэнсдей — она чуть приподняла бровь, как будто говорила: «Конечно, подвал занят. Это же базовое правило». — До тех пор, пока кто‑то, — Гомес торжественно указал вилкой на жену, — не решил проверить, выдержит ли он три разных яда одновременно. — Это был научный интерес, — невозмутимо ответила она. — И, кстати, выдержал. В отличие от преподавателя зелий. — Он потом ещё месяц путал ингредиенты, — добавил мистер Аддамс. — На его уроках зелья либо взрывались, либо пели. Я снова поймал взгляд Уэнсдей. На этот раз она задержалась на долю секунды дольше, чем нужно, и в её глазах мелькнуло что‑то тёплое. Я почувствовал, как внутри чуть отпускает. Разговор вертелся вокруг Невермора — их Невермора, другого, чем тот, который знал я. В их историях было много крови, проклятий и странных существ. И это… странно успокаивало. — Мы были молоды, — продолжала Мортиша. — Невоспитанны. Самоуверенны. Думали, что смерть — это то, что случается с кем‑то другим. — И безумно романтичны, — вздохнул Гомес. — Помнишь, как ты подожгла мне пиджак прямо на уроке химии? — Я прицеливалась в другого, — спокойно сказала она. — Но судьба сделала правильный выбор. Она на секунду задумалась, а потом посмотрела прямо на меня. В ее голосе появилось иное, более мягкое тепло: — Кстати, мы с Франсуазой сидели за одной партой почти весь первый год. Имя ударило по нерву, я поднял глаза. — Вы… хорошо её знали? — Достаточно, — кивнула она. — Франсуаза была слишком добра для Невермора и для своего дара. — А еще у неё был талант к рисунку, — вмешался Гомес. — Она рисовала всех. Даже меня. Один раз я увидел у неё набросок, где я был повешен вверх ногами над рвом с пираньями. Это был комплимент. Я вздрогнул. Пальцы сами крепче сжали вилку. Я поднял глаза. Через стол ко мне протянулся взгляд Уэнсдей — твёрдый, цепкий. Я зацепился за него, как за якорь. Они не упоминала ничего о том, что было потом — ни Уиллоу Хилл, ни чужих планов, ни крови. И я был ей за это благодарен. За столом не было места для этого. Но даже этих нескольких фраз было достаточно, чтобы у меня в груди поднялась тяжёлая, тянущая боль. Разговор переключился на другие истории: про вампирку‑куратора, которая спала в шкафу с метками «опасные реагенты»; про оборотня‑преподавателя, отменявшего уроки каждое полнолуние; про некроманта, читавшего лекции, держа свою голову под мышкой. Смех, реплики, редкие вопросы Роуди — и я постепенно понял, что ужин действительно проходит… неплохо. Неловкость все еще была, но она не душила. Никто здесь не пытался сделать вид, что прошлого не существует, но и не размахивал им, как ножом.

***

После ужина все стали расходиться по комнатам. Ларч бесшумно увёл Роуди в одно крыло, Пагсли что‑то возбуждённо зашептал Уэнсдей и скрылся в коридоре напротив. Я поднялся из‑за стола последним. На полпути к двери я почувствовал на себе взгляд и обернулся. Уэнсдей стояла в проёме, уже в полутьме, и смотрела прямо на меня. Никаких жестов, никаких слов — только внимательный, цепкий взгляд. В нём было: «Не развались по дороге» и тихое «я ещё не закончила с тобой». Я едва заметно кивнул. Она так же едва заметно приподняла бровь и развернулась, исчезнув в коридоре. Мортиша же сама подошла ко мне. — Твоя комната — в другом крыле, — сказала она. — Я провожу. Я пошёл следом. Дом встретил нас полумраком коридоров, редкими вспышками свечей и глухим, почти одобрительным поскрипыванием половиц. Шаги Мортиши звучали передо мной спокойно и уверенно, будто она вела меня по маршруту, который для неё давно стал привычным, а для меня — только начинался. Мы поднялись по лестнице, прошли мимо ряда старых портретов, на которых, по всей видимости, были изображены покойные члены семьи Аддамс. Наконец Мортиша остановилась у тяжёлой двери с кованой ручкой в виде змеи. — Здесь, — сказала она и открыла. Комната оказалась больше, чем я ожидал. Высокий потолок терялся в тени, стены были обшиты тёмным деревом, на котором висели несколько чёрно‑белых гравюр и каких‑то мрачных пейзажей с перекошенными деревьями и тонущей луной. У дальней стены — широкая кровать с резным изголовьем и тяжёлыми тёмными балдахинами, отбрасывающими глубокие тени. — Ванная — там, — кивнула она на боковую дверь. — Если ночью услышишь шаги в коридоре — это, скорее всего, дом играет. Если шёпот под кроватью — это, скорее всего, не дом. В любом случае, кричать не обязательно. Она чуть повернулась к выходу. — Миссис Аддамс, — вырвалось у меня. — Подождите. Она остановилась и обернулась. — Да, Тайлер? — На ужине вы говорили о маме, — начал я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — О том, какой она была. Мой отец… он никогда не рассказывал мне о ней, — выдавил я. — Как бы я ни пытался спрашивать. Всегда уходил от ответа. А я просто… я почти её не помню. Настоящую. Какой она была до своей «смерти». Даже когда мы снова встретились, мы так и не успели поговорить нормально. Не о прошлом. Не обо мне. Не о ней, — я выдохнул, опустив взгляд. — Может вы мне расскажите, какой она была в Неверморе? До всего этого. Несколько секунд женщина просто смотрела на меня. Я почти физически чувствовал, как она взвешивает — что сказать, как сказать. Потом тихо закрыла дверь, подошла к кровати и села на край, чуть отодвинув подол платья. — Сядь, — мягко попросила она, похлопав рядом. Я присел рядом с женщиной и стал ждать, что она скажет. Через несколько секунд Мортиша сказала: — Многие считали, что хайды не способны на мягкость, — медленно произнесла Мортиша. — Франсуаза опровергала это одним своим существованием. Она на миг прикрыла глаза, словно вспоминая. — Она была очень доброй. Настолько, что это иногда становилось опасным. Она думала сначала о других, а потом о себе, — Мортиша чуть изогнула губы в печальной усмешке. — В Неверморе это редкий дар… — она сделала короткую паузу, — или редкое проклятие. Я заметил, как её пальцы легко скользнули по покрывалу, будто она искала опору. — Она всё время пыталась всех помирить, — голос Мортиши стал тише. — Однокурсников, преподавателей, тех, кто враждовал годами. Ей казалось, что если вокруг станет тише… — она запнулась, подбирая слова, — то и в её голове тоже. Я невольно сжал пальцы так сильно, что костяшки побелели. В груди что‑то болезненно дёрнулось, будто кто‑то изнутри провёл когтями по сердцу. — Твоя мама действительно любила рисовать людей, — спустя миг сказала Мортиша, мягко повернув ко мне голову. — Подмечала мелочи. А еще у неё были очень живые глаза. Как у тебя. Я резко опустил взгляд, не в силах выдержать её пристального внимания. Горло перехватило, и на секунду мне показалось, что я не смогу выдавить ни звука. — Её дар… — хрипло спросил я, чувствуя, как слова царапают связки, — тогда уже проявлялся? Мортиша замолчала. Тишина растянулась, стала почти осязаемой. Наконец, она едва заметно кивнула. — Да, — тихо произнесла она. Её голос стал глуше, серьёзнее. — Она очень боялась этого. Боялась, что однажды проснётся в крови… и не узнает, чья она. Она сжала руки на коленях, и по тому, как напряглись её пальцы, я понял: это был не просто рассказ. Это была память. — Боялась, что причинит вред тем, кого любит, — продолжила она, почти шёпотом. — И ещё больше — что, если расскажет, её запрут. Или начнут использовать. Во мне поднялась старая, ржавая злость — тяжёлая, едкая, знакомая. На всех, кто именно это и сделал со мной. На всех, кто видел во мне не человека, а инструмент. Монстра на поводке. Мортиша словно почувствовала, как во мне всё закипает, и заговорила снова, чуть быстрее, но всё так же ровно: — Франсуаза очень старалась быть «правильной» ученицей, — она выделила слово интонацией, как будто оно ей не нравилось. — Не позволяла себе срывов. Избегала провокаций. Женщина на секунду отвела взгляд в угол комнаты, будто там ещё стояла тень моей матери. — Прятала свою вторую сущность так, как будто это было не частью её, а… — Мортиша сделала паузу, подбирая точное слово, — проказой, за которую её могут отчислить, — на её губах промелькнула лёгкая, почти невидимая улыбка. — Но при этом… — она чуть качнула головой, — она смеялась громче всех. Рисовала. Помогала тем, кого сами преподаватели боялись. У неё было удивительное сочетание: душа художника… и сердце зверя, который боится вырваться наружу. Она снова замолчала. На этот раз — надолго. Я слышал только треск огня в камине. Где‑то за стеной едва слышно скрипнули половицы, и это простое, мирное звучание вдруг показалось неуместным — слишком спокойным для того, что происходило у меня внутри. Мортиша заговорила снова уже значительно мягче, почти ласково: — Ты научился жить со своим даром, — сказала она отчётливо, будто ставя акцент на каждом слове. — Сейчас ты полностью контролируешь его, — она чуть наклонила голову набок, изучая моё лицо. — Но твоя мама этого не умела, — тихо добавила она. — Её этому никто не учил. В груди у меня стало тяжело, как будто туда положили холодный камень. — Ей постоянно казалось, что она — бомба с часовым механизмом, — продолжила Мортиша. — И стрелки крутятся быстрее, чем она успевает дышать. Она глубоко вдохнула, словно вместе с воздухом втягивая в себя и прошлое. — А ей хотелось лишь одного, — сказала она почти шёпотом. — Спокойно жить. Не боясь своего хайда… и того, что он может сделать. Мы снова замолчали. На этот раз тишина уже не просто заполняла пространство — она давила, как низкое небо перед грозой. Я чувствовал, как внутри всё ломается и перестраивается, пытаясь вместить в себя новую, болезненную правду о ней. О себе. — Знаешь, тогда, много лет назад… — Мортиша заговорила ещё тише, и в её голосе прозвучала усталость прожитых лет. — Когда Айзек решил избавить Франсуазу от монстра… Она ненадолго закрыла глаза, будто перед ней вспыхнула та сцена — слишком ярко, слишком живо. — Мне пришлось помешать ему, чтобы спасти Гомеса, — наконец произнесла она. В её голосе появилась сталь, холодная и безжалостная. — И я сделала бы это снова. Между нами повисли эти слова — тяжёлые, как приговор, но честные. — Я выбрала своего любимого человека, — продолжила она чуть мягче. — Но я не хотела вреда Франсуазе, — она медленно покачала головой. — Я не была против неё. Я была против того, чтобы Айзек принёс моего Гомеса в жертву. Огонь в камине вспыхнул ярче, осветив её лицо — красивое, безупречное, и в то же время уставшее. Я сидел рядом, не в силах поднять взгляд, и чувствовал только одно: мир, в котором не было ответов, вдруг стал ещё сложнее. Но в этой сложности впервые появилась… правда. — Она не знала, — повторила она твёрдо. — Не знала, что именно ее брат собирался сделать. В её голове всё это было о её свободе. О тишине. О том, чтобы перестать бояться себя. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мортиша повернулась ко мне. — Мне жаль, Тайлер, — сказала она тихо, но очень отчётливо. — Жаль, что ты знал её уже такой. И что у тебя украли возможность узнать её до всего этого. До Уиллоу Хилл. Я молчал. Горло жгло. Слова застряли где‑то между грудью и ртом. Я сжал пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. — Я… — выдавил я наконец, — я сожалею о том, что произошло с Уэнсдей. Знаю, что это никак меня не оправдывает, но… я не мог тогда бороться со своей злобой. И то, что было с Пагсли… Она чуть наклонила голову, поощряя продолжить. — Тогда… — я сглотнул. — Тогда я… я не думал о нём. Ни о ком. Вообще. Ровно как и Айзек. Я просто хотел спасти маму. И мне казалось, что, если я сделаю всё, что от меня хотят, если пойду до конца, если… если весь этот кошмар окупится… — я судорожно вдохнул, — мы сможем быть вместе. Как семья. Она и я. Без камер. Без решёток. Без белых стен. Глаза защипало, я отвёл взгляд. — Я надеялся, что когда всё закончится, — продолжил я уже тише, — она посмотрит на меня не как на инструмент, а как на сына. Хоть раз. Хоть секунду, — губы сами скривились в горькой усмешке. — Хотя, наверное, сразу нужно было догадаться, — хрипло добавил я, — что ей нужен был только её брат. Её месть. Её идея. Не сын‑хайд. Не я, — пальцы свело, ногти больно впились в ладони. — Но я все равно не смог, — хрипло сказал я. — Не смог её спасти. Не смог вытащить. Тишина стала почти осязаемой. Я чувствовал на себе её взгляд — не тяжёлый, не осуждающий. Скорее — внимательный, очень живой. — Посмотри на меня, Тайлер, — мягко сказала она. Я заставил себя поднять глаза. В её взгляде не было ни капли жалости. Только странное сочетание печали и уважения. — Твоя мать любила тебя, — сказала она мягко, но твёрдо. — По‑своему. Криво. Разрушительно. Но любила. Просто в какой‑то момент её страх и её боль стали громче, чем эта любовь. Я почувствовал, как внутри что‑то дрогнуло. Слова, которые я столько раз хотел услышать — от кого угодно. — Матери иногда совершают ужасные поступки, — тихо продолжила женщина. — Убеждая себя, что так они защищают детей. В обход их воли. В обход их жизни. В обход здравого смысла. Я тоже пыталась раньше решать за Уэнсдей. Прятать её. Удерживать. Защищать от того, что, как мне казалось, её сломает. Она на секунду отвела взгляд, и в этой паузе было больше признания, чем в любом длинном монологе. — Каждый раз, когда я делала это, — продолжила она, — я теряла часть её доверия. И часть её самой. Она напоминала мне об этом весьма наглядно. И я училась отпускать. Это… больно. Но иначе мы душим тех, кого любим, вместо того чтобы их спасать. Миссис Аддамс ненадолго замолчала, думая о своем. Но потом посмотрела на меня и продолжила — То, что в конце концов случилось с Франсуазой, — продолжила она, не отводя взгляда, — это её выбор. Её слабость. Её слепота. Но не твоя вина. Никогда. Она просто устала. После всего, что с ней делали на протяжении стольких лет. Такое ломает людей. Слёзы подступили к глазам, я быстро моргнул, злясь на себя за это. — Я не прошу тебя её оправдывать, — добавила она. — Но я не хочу, чтобы ты всю жизнь носил на себе вину за нее. Я выдохнул, как будто из груди вышел воздух, застрявший там годами. Мы немного посидели молча. Огонь в камине потрескивал, где‑то в стене лениво зашуршало — дом напоминал о себе. Вдруг Мортиша посмотрела на меня чуть иначе — как будто с какой‑то тихой решимостью — и неожиданно спросила: — Ты любишь мою дочь, Тайлер? Вопрос вошёл в меня, как нож — резкий, точный, без предупреждения. Я на секунду перестал дышать. Но отрицать было бессмысленно. И, как ни странно, не хотелось. Я вдохнул поглубже. — Очень, — тихо сказал я. Сказать это вслух, да ещё её матери, было как шагнуть в пропасть. Но вместо ужаса пришло странное облегчение. На губах Мортиши появилась настоящая, тёплая улыбка. — Это видно, — сказала она. — Я весь вечер за вами наблюдала. Не могла не заметить. Я почувствовал, как к лицу приливает кровь. — Ты смотришь на Уэнсдей так, как Гомес смотрит на меня, — продолжила она чуть тише, почти с нежностью. — Как на чудо. Как на катастрофу, ради которой стоит жить. С восхищением, страхом и абсолютной готовностью идти за ней хоть в пламя, хоть в могилу. Это знакомый мне взгляд. Я опустил глаза, уголки губ сами дёрнулись в улыбке. — И у Уэнсдей, — добавила она, — отвратительно получается делать вид, что ей всё равно. Она старается, конечно. Но я слишком хорошо знаю, как выглядит любовь, которую пытаются спрятать за сарказмом и угрозами убийства. Я тихо рассмеялся — коротко, с хрипотцой. — Вас… не пугает, — спросил я после паузы, — что она с таким как я? Она не отвела взгляд ни на секунду. — Нет, — ответила она просто. И от этой простоты меня почти качнуло. — Не пугает. Я уважаю выбор своей дочери, — продолжила она. — Она редко ошибается в людях. А если и ошибается — исправляет это радикально. И, кроме того, — она чуть наклонила голову, — я давно не считаю тебя монстром. Слово «монстр» отозвалось где‑то очень глубоко — там, где жил мой страх, что именно это и есть моё настоящее имя. — Монстр — не тот, кто родился с даром, который пугает других, — тихо сказала она. — И не тот, кто однажды оступился и встал не на ту сторону. Монстр — тот, кто наслаждается чужой болью. Кто оправдывает ею свои желания. Кто ломает других, даже когда есть выбор не делать этого, — она осторожно коснулась моей руки. — Ты разобрался в себе, насколько это вообще возможно, — продолжила она. — Ты посмотрел на то, кем был, и решил, кем не хочешь быть. Ты несёшь за это ответственность. Это… больше, чем делают многие совершенно «нормальные» люди. Настоящие монстры часто выглядят очень прилично. В костюмах. С должностями. С идеальной репутацией. Но ты не монстр, Тайлер, — повторила она. — Ты мальчик, которого слишком рано сделали оружием. И который нашёл в себе силы перестать им быть. Для меня этого достаточно. Глаза снова защипало. Я отвернулся на секунду, провёл ладонью по лицу. — Спасибо, — выдохнул я хрипло. Она встала. Движение было плавным, как будто она не поднималась, а просто изменила положение в пространстве. — У Уэнсдей сложный вкус на людей, — сказала она, и в голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Но в одном я уверена: если она выбрала тебя, значит, в тебе есть то, ради чего стоит рискнуть, — Мортиша чуть наклонилась вперёд и посмотрела мне прямо в глаза. — Поэтому: добро пожаловать в нашу семью, Тайлер, — произнесла она спокойно, без пафоса. Но каждое слово легло тяжёлым, тёплым грузом куда‑то в грудь. — Официально. Я моргнул. Сердце ухнуло куда‑то вниз, а потом рвануло вверх. — Я… — голос сорвался, но я пересилил, — спасибо. Она улыбнулась и направилась к двери, но, уже взявшись за ручку, обернулась. — Знаешь, если тебе когда‑нибудь захочется узнать о Франсуазе больше — спрашивай. Меня. Тех, кто её помнит. Не позволяй тем, кто запер её в Уиллоу Хилл, быть единственными, кто определяет, какой она останется в твоей памяти. И не терзай себя, Тайлер. Предоставь это моей дочери. Я коротко усмехнулся, больше выдохом, чем звуком. В груди на миг стало чуть легче, будто тугая петля ослабла на одно деление. — Спокойной ночи, — сказала женщина, и дверь мягко закрылась.

***

Я ещё немного посидел на краю кровати, глядя в огонь, потом поднялся и пошёл в ванную. Тусклая лампа, старая плитка, душевая ниша с круглой лейкой под самым потолком. Я включил воду, подождал, пока она станет тёплой, и шагнул под поток. Горячие струи ударили в плечи, потекли по спине, смывая дневную липкую усталость. Я закрыл глаза, уткнулся ладонями в стену и просто стоял, слушая, как шум воды глушит весь дом. Где‑то между ударами капель по коже я вдруг ясно понял: та самая вина, к которой я привык, как к собственной тени, больше не душит. Она всё ещё была — но уже не петлёй на шее, а далёким эхом. Я не чувствовал, что обязан расплачиваться за каждый выбор матери. Не чувствовал, что должен прожить свою жизнь вместо неё или в наказание за неё. Мысль пришла простая, почти пугающе честная: я хочу жить. Просто жить. Не оглядываясь назад каждый раз, когда делаю шаг. Не сверяясь с тем днём, с той башней, с теми событиями. Не проверяя, не предаю ли я её память, если мне вдруг станет легче дышать. Я стоял под горячими струями, закрыв глаза, позволяя воде стекать по плечам и спине, смывая остатки напряжения. Шум лился в уши ровным гулом, но я всё равно услышал — тихий щелчок двери душевой. Сердце сразу сделало лишний удар. Я знал, что это она. Знал ещё до того, как почувствовал движение воздуха и потом — её руки, обнявшие меня сзади. Та, из-за которой мне и хочется жить. Та, из‑за которой я впервые по‑настоящему боюсь умереть — потому что тогда больше не смогу видеть, как она хмурится, спорит, дышит. Мой смысл. Уэнсдей прижалась ко мне всем телом — грудь к моей спине, живот к пояснице, бёдра к бёдрам. Ладони легли мне на грудь, но пока просто лежали, тёплые, чуть дрожащие. Вода теперь текла по нам обоим, смешивая наши температуры в одну. Она молчала, просто держала меня, и от этой тишины внутри всё сжалось сильнее. — Я разговаривал с твоей мамой, — начал я тихо, голос вышел хриплым от пара и от того, что она была так близко. Она не отреагировала сразу — только её дыхание у моей лопатки стало чуть глубже. А потом её ладони начали двигаться — медленно, почти нерешительно, пальцы заскользили по моей груди, обводя мышцы, задерживаясь на сосках, слегка сжимая их кончиками пальцев. Я резко вдохнул. — Она знает, — продолжил я, стараясь держать голос ровным, хотя её прикосновения уже посылали искры по всему телу. — Про нас. Про то, что мы… вместе, — я сделал паузу, чувствуя, как её пальцы продолжают ласкать мою грудь, круговыми движениями, спускаясь ниже по рёбрам. — Она сказала, что не против. Уэнсдей молчала ещё секунду, но её руки не останавливались — теперь они скользили ниже, по моему животу, задержались на линии бёдер. А потом её губы коснулись моей спины — сначала один лёгкий поцелуй между лопаток, потом второй, третий. Она целовала каждый шрам, который могла достать: старые, рваные следы от битвы с оборотнем, и свежие, от её собственных ногтей в ту ночь, когда мы впервые познавали друг друга. Каждый поцелуй был медленным, почти благоговейным — губы задерживались, язык иногда касался кожи, оставляя влажный след. — Даже если бы она была против, это бы ничего не изменило, — прошептала она наконец, отвечая на мою реплику, голос тихий, но отчётливый сквозь шум воды. Её ладони тем временем спустились ещё ниже — пальцы обхватили меня, уже твёрдого, горячего, слегка сжали. Я застонал — низко, непроизвольно, потому что это было слишком неожиданно, слишком сильно. Она никогда раньше не касалась меня так интимно. Её движение было медленным, исследующим — вверх-вниз, чуть сильнее, потом мягче. Её губы продолжили целовать мою спину — теперь ниже, между лопаток, потом вдоль позвоночника, каждый шрам получал отдельный, долгий поцелуй. А рука двигалась ритмичнее — вверх-вниз, чуть быстрее, но всё ещё не торопясь. Она сжимала сильнее внизу, почти у основания, потом ослабляла хватку, позволяя пальцам скользить по всей длине. Иногда она поворачивала запястье, меняя угол, и тогда я чувствовал, как её ладонь обхватывает меня под другим наклоном, усиливая ощущение. Вода стекала по её руке, делая движения скользкими, гладкими, почти невыносимо приятными. Я опёрся ладонями о стену крепче, чтобы не потерять равновесие. Каждый её проход рукой вверх заставлял меня напрягаться, каждый спуск вниз — расслабляться с тихим стоном. Она экспериментировала — то сжимала, слегка крутя ладонью, то проводила пальцами по нижней стороне, где кожа была особенно чувствительной. Когда она снова обхватила меня полностью и провела рукой от основания до кончика, медленно, с лёгким нажимом, я почувствовал, как всё внутри стягивается — жар поднимался волнами, дыхание сбивалось. — Ты… сводишь меня с ума, — выдохнул я, не в силах больше сдерживаться. Она прижалась губами к очередному шраму у меня на пояснице — и в этот момент её рука сжала меня чуть крепче, провела вниз до конца и осталась там, просто держа, пока я дрожал от напряжения. Потом снова начала двигаться — теперь ритмичнее, увереннее, словно нашла то, что заставляет меня реагировать сильнее всего. Я не выдержал. Медленно повернулся в её объятиях. Она стояла передо мной — мокрая, волосы прилипли к лицу и шее, глаза блестели в полумраке. В них было всё: вызов, нежность, та самая тьма, которую я любил больше всего на свете, и что-то новое — решимость. Она не отводила взгляд. Я взял её лицо в ладони. — Я люблю тебя, — сказал я тихо, но твёрдо, впервые произнеся это так просто. Она не улыбнулась — просто смотрела на меня так, как умела только она: спокойно, глубоко, навсегда. — Я знаю, — ответила она шёпотом. — Я тебя тоже. И в этом коротком «тоже» было всё. Я наклонился и поцеловал её — жадно, почти отчаянно. Губы встретились с лёгким стуком зубов, языки сплелись сразу, без переходов. Вода стекала по нашим лицам, попадала в рот, смешивалась с солёным вкусом её кожи. Я прижал её к себе так сильно, что она тихо выдохнула мне в губы. Руки скользнули по её мокрой спине, пальцы впились в кожу. Она ответила тем же — ногти прошлись по моим плечам, оставляя новые следы. Я развернул её спиной к себе, прижал к холодной плитке. Уэнсдей выгнулась, опёрлась ладонями о стену, запрокинула голову мне на плечо. Я нашёл губами её шею — там, где бьётся пульс, — и прикусил кожу, не сильно, ровно настолько, чтобы она застонала. Руки скользнули вниз по её бокам, обхватили бёдра, приподняли её чуть выше. Она обвила мою шею рукой, второй упёрлась в стену, и когда я вошёл — медленно, глубоко, — мы оба замерли. На секунду мир остановился. Только вода, только её дыхание у моего уха, только ощущение её внутри меня — горячее, тесное, живое. Потом начался ритм — сначала медленный, почти мучительный, каждый толчок сопровождался её тихим вздохом, моим низким стоном. Вода барабанила по нашим спинам, заглушала звуки, но не могла скрыть того, как наши тела отвечали друг другу: её бёдра двигались навстречу, мои руки сжимали её крепче, пальцы впивались в кожу. Она повернула голову, нашла мои губы, поцелуй вышел рваным, прерывистым — мы дышали друг в друга, глотали стоны, не отрываясь. Скорость нарастала незаметно. Уэнсдей сжала мою руку, переплела пальцы, прижала к своей груди — я почувствовал, как бьётся её сердце, быстро, в унисон с моим. Она выгнулась сильнее, запрокинула голову, и я увидел, как её губы раскрываются в беззвучном крике. Это подтолкнуло меня за грань. Я резко вышел из неё, прижался всем телом, рука обхватила себя — и волна накрыла меня. Горячие толчки упали на её спину, смешиваясь с водой, стекая по мокрой коже вниз. Она задрожала в моих руках от моего стона, прижалась ближе, обхватила меня руками, словно не хотела отпускать даже в этот момент. Я уткнулся лицом в её шею, заглушая последние звуки в её мокрой коже, чувствуя, как всё внутри взрывается теплом и светом. Мы стояли так ещё долго — вода продолжала литься, смывая пот, напряжение, последние остатки страха. Уэнсдей медленно повернулась в моих объятиях, прижалась лбом к моему лбу. Наши дыхания выровнялись, стали одним. Я провёл ладонью по её мокрой щеке, убрал прилипшую прядь волос. Она не улыбнулась — просто смотрела на меня так, как умела только она: спокойно, глубоко. И в этом взгляде было всё, что мне нужно было знать.