Тёмная сторона

POV Уэнсдей Я всегда ненавидела январь. В нём не было ни романтики декабрьских предсмертных судорог года, ни ясности холодного февраля. Январь был подвешенным состоянием между «ещё» и «уже»: ещё каникулы в голове, уже дедлайны в расписании, ещё нет новых проблем, уже пора думать о будущем. Будущее — концепт, который я предпочитала рассматривать в контексте чужих некрологов, а не собственных заявлений в колледжи. Невермор после зимних каникул казался чуть более пустым, чем обычно. Коридоры были теми же: готическая архитектура, витражи, сквозняки. Но в воздухе витал странный запах: смесь возвращённой рутины и навязчивой надежды учеников, что «вот с этого семестра всё будет по‑другому». С моей точки зрения всё было по‑прежнему. Расследование застыло, как тело в морозильной камере: аккуратно упаковано, промаркировано, но бесполезно без новых данных. Новых убийств не было. Потенциальные маньяки вели себя образцово, чем вызывали у меня искреннее разочарование. Приходилось учиться. Я делала это с привычным усердием приговорённого, который сам себе выбрал срок. Вечерами я иногда позволяла себе роскошь — проводить время не в одиночестве. Формально это называлось «делать домашнее задание вместе». Фактически, я решала задачи быстрее, чем Тайлер успевал их переписать, и наблюдала, как он морщит лоб над тем, что для меня давно перестало быть вызовом. Его комната в Неверморе всё ещё выглядела временным убежищем: чемодан у стены, пара книг на тумбочке, кружка с засохшим кофе, которую я уже трижды предлагала использовать как экспериментальный объект для выращивания новых форм жизни. Но он отказался. В тот вечер за окном нудно шёл снег. Не красивыми хлопьями, а мелкой противной крошкой, которая цеплялась за подоконник и стекло. В комнате было тепло, настольная лампа отбрасывала жёлтое пятно света на стол, заваленный тетрадями и учебниками. Я сидела на его кровати, скрестив ноги, и заполняла форму по органической химии. Тайлер устроился за столом, согнувшись над тетрадью. Я видела, как двигается его рука, как он хмурится, зачеркивая ошибку. Но стоило мне опустить глаза, фокус снова сдвигался — к ткани подо мной. Вчера эта кровать выглядела так, как она обычно и должна выглядеть после по‑настоящему продуктивного вечера: простыня была смята в хаотичные складки, словно по ней несколько раз прокатился небольшой ураган, а одеяло и вовсе валялось на полу жалкой кучкой, изгнанной с поля боя. Подушка оказалась у изголовья боком, как свидетель, который не успел отвернуться. Я смотрела на теперь уже аккуратную кровать и без труда восстанавливала последовательность событий: «Мы просто сидели в библиотеке: я — с книгой по криминологии, которую он мне подарил, Тайлер — с конспектом по истории. Между нами — стол, стопка книг и привычная дистанция на людях в несколько сантиметров. Сначала были только взгляды. Слишком долгие, чтобы считать их случайными, и слишком редкие, чтобы признать намеренными. Потом касания рук: будто мы оба внезапно забыли, как работает координация движений. Его пальцы скользнули по моим, когда он потянулся за ручкой. Мои задели тыльную сторону его ладони, когда я придвинула к нему книгу. Сначала это можно было списать на совпадения. Потом уже нет. Касания стали смелее. Он не сразу отдёрнул руку, когда наши пальцы снова встретились. Я не отстранилась, когда его большой палец провёл по косточкам моих пальцев, будто изучал рельеф. В воздухе между нами появилось уже знакомое напряжение. Каждый новый сантиметр, который преодолевала его рука, был равен десятку исписанных страниц формул по концентрации и усилию воли, которые требовались, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. Мои пальцы крепче сжали край книги, но я не остановила его. Его ладонь под столом, на моём бедре, была гораздо честнее любых слов, которыми мы могли бы обменяться вслух. Решение пришло так же внезапно, как и сама страсть. Никаких фраз, только короткий взгляд, и мы почти одновременно закрыли книги. Библиотека с её шёпотом страниц и чужими глазами стала невыносимо тесной. Нам нужно было пространство, где никого не будет. Его башня подходила идеально. Мы шли туда быстрее, чем требовали правила приличия. На полпути шаг перешёл в почти бег. Дверь в башню захлопнулась за нами с таким звуком, будто само здание решило отрезать нас от остального мира. Одежда стала лишней почти сразу. Первую пуговицу на его рубашке я ещё попыталась расстегнуть из уважения к ремеслу портных. На второй не выдержала. Ткань поддалась с характерным треском, а оставшиеся пуговицы с предательским звоном разлетелись по ступеням лестницы, как мелкие улики, которые никто не станет собирать. Тайлер резко выдохнул — то ли от неожиданности, то ли от того, как мои пальцы скользнули по его обнажённой груди. Мы поднимались по лестнице, срывая с себя остатки одежды, прерываясь только на жадные поцелуи. Ступени, перила, холодный камень стен — всё становилось временной опорой, когда кто‑то из нас терял равновесие. Его руки на моей талии, мои — в его волосах, наше дыхание, сбившиеся в один общий ритм. Мы рухнули на кровать неаккуратно. Пружины скрипнули. Тайлер был сверху — тяжёлый, горячий, его грудь прижимала меня к матрасу так, что каждый вдох отдавался лёгким сладким давлением. Его бёдра раздвинули мои, и я почувствовала его — твёрдого, пульсирующего, упирающегося в меня всем телом. Ждать уже не мог ни он, ни я. Но мы оба замерли на долю секунды. Короткий, почти болезненный момент здравого смысла. Больше не хотим рисковать. Тайлер отстранился ровно настолько, чтобы наша кожа перестала соприкасаться всего на мгновение. Дрожащей рукой потянулся к тумбочке, пальцы нащупали упаковку. Фольга порвалась с резким, почти злым звуком. Я видела краем глаза, как он торопливо, почти неловко натягивает презерватив. Его движения были быстрыми, нетерпеливыми, будто даже эти несколько секунд были пыткой. Его дыхание было рваным, тяжёлым, губы приоткрыты, взгляд затуманен, но пальцы всё равно сделали всё правильно, аккуратно, без единой ошибки. А потом он вернулся ко мне и вошёл одним мощным, нетерпеливым толчком, до самого конца. Я ахнула и выгнулась дугой. Ощущения ударили мгновенно: жар, растяжение, теснота, которая заполнила каждую клетку, заставив всё тело содрогнуться от внезапной интенсивности. Латекс добавил едва уловимую разницу в скольжении — гладкую, чуть менее горячую, но от этого только острее ощущалась каждая деталь. Тайлер сразу задал быстрый, жёсткий темп — глубокий, резкий, почти безжалостный. Каждый толчок выбивал воздух из лёгких, каждый выход оставлял сладкую, мучительную пустоту, которую тут же заполнял следующий, ещё сильнее, ещё быстрее. Его бёдра бились о мои с влажным, ритмичным звуком, от которого в голове всё плыло. Я цеплялась за его плечи, пытаясь удержаться, но тело уже не слушалось. Оно отвечало само, выгибаясь навстречу, сжимаясь вокруг него, требуя ещё. Его губы нашли мою шею, ключицу и прикусили кожу резко, почти до боли. Боль смешалась с удовольствием, и я застонала громче, чем хотела. Звук сорвался с губ хриплый, надломленный, чужой. Он ответил низким рыком, уткнулся лицом мне в шею, его дыхание обжигало кожу, а движения стали ещё быстрее, ещё глубже. А потом он перевернулся. Резко. Без предупреждения. Мир качнулся. Простыни скомкались под нами. Я оказалась сверху. Колени широко расставлены по обе стороны от его бёдер, ладони упираются в его грудь. Первая секунда — шок от смены положения. Вторая — осознание, что теперь я контролирую всё. Третья — восторг, от которого по позвоночнику пробежала дрожь. Я замерла на секунду, привыкая к новой позе, а потом начала двигаться. Сначала плавно, вверх-вниз, выверяя ритм, прислушиваясь к каждому новому ощущению. Каждый раз, когда я опускалась до конца, внутри вспыхивала яркая искра — острая, почти болезненная. Я наклонилась вперёд, упёрлась ладонями по обе стороны от его головы. Волосы упали нам на лица, как занавес. Наши взгляды сцепились. Я ускорилась. Бёдра двигались быстрее, резче. Каждый толчок отзывался сладкой судорогой где-то глубоко внизу живота. Его руки легли мне на талию, пальцы впивались в кожу, оставляя горячие пятна. Я чувствовала, как мои мышцы напрягаются и расслабляются в такт движениям, как всё тело покрывается тонкой плёнкой пота. Напряжение росло. Сжималось. Становилось невыносимым. Я выгнулась назад, запрокинула голову, волосы прилипли к шее. Ногти впились ему в плечи. Он выкрикнул моё имя хрипло, почти умоляюще. И вот тогда, за мгновение до того, как всё взорвалось, я осознала это полностью: Я держу его. Я решаю, как глубоко, как быстро, как сильно. Каждое моё движение — это власть. Его стоны, его дрожь подо мной, его пальцы, впивающиеся в мои бёдра, — всё это подчиняется мне. Я могу замедлить его до мучительной агонии или ускорить до безумия. Я могу остановиться прямо на краю, и он будет умолять. Я контролирую его удовольствие. И своё. Полностью. Абсолютно. Это осознание ударило сильнее любого толчка, и стало последней каплей. Волна пришла внезапно — оглушающая, всепоглощающая. Всё тело содрогнулось. Мышцы внутри сжались вокруг него так сильно, что он застонал в ответ. Жар разлился от низа живота по всему телу горячими волнами, от которых дрожали ноги, сводило пальцы на ногах. Я закричала — коротко, надрывно, не сдерживаясь. Мир сузился до пульса между нами, до его стона подо мной, до дрожи в собственных бёдрах. Я на секунду замерла, а затем практически рухнула вперёд, прямо на его грудь. Лёгкие горели. Сердце колотилось так, будто хотело пробить рёбра. Его руки обняли меня крепко, прижимая к себе. Кожа к коже — липкая, горячая, дрожащая. Его сердце билось под моим ухом быстро и рвано, но в унисон с моим. Мы лежали так долго. Дыхание медленно выравнивалось. Внутри всё ещё пульсировало мягкое, тёплое послевкусие. Потом я с трудом подняла голову. И увидела его встревоженный взгляд. — У тебя было видение? — спросил он тихо, касаясь моей щеки большим пальцем. Я закатила глаза. — У меня был оргазм, Тайлер. Он моргнул. Выдохнул. Потом уголки губ дрогнули. — Ты просто… будто отключилась ненадолго. Я не знал, что думать. Я фыркнула и сказала: — Хорошо, в следующий раз я буду пускать сигнальную ракету, договорились? Он засмеялся тихо, тепло, всё ещё немного виновато. Потом притянул меня обратно к себе и поцеловал в висок». Я моргнула и вернулась из воспоминаний в настоящее. Его комната сменилась на вполне прозаичный вид: ровная простыня, тетрадь на коленях, шариковая ручка, застывшая над полем с недописанной формулой. Вместо эха собственных стонов только скрип ручки Тайлера по бумаге и тихое потрескивание настольной лампы. Он всё так же сидел за столом, сутулясь над тетрадью. На его рубашке аккуратные, все до одной целые пуговицы. На полу ни единой улики в виде одежды. Я заставила себя выдохнуть и опустить взгляд в тетрадь. Формулы смотрели на меня с немым укором: их интересовало, каким будет коэффициент диффузии, а не то, как именно его рубашка вчера перестала быть цельной конструкцией. Мысли послушно сдвинулись вперёд — туда, где нет ни этой кровати, ни этой башни, ни самого Невермора. Наша жизнь после выпуска. Словосочетание, которое большинство воспринимало как радостный рубеж, у меня вызывало ощущение, будто кто-то аккуратно подрезает почву под ногами. После Невермора будет университет — это факт, который я решила задолго до того, как научилась выговаривать слово «социализация» без сарказма. Я уже составляла списки: криминалистика, судебная медицина, поведенческий анализ. Университеты с сильными программами, доступ к лабораториям, моргам, архивам уголовных дел. Места, где мёртвые говорят громче живых. Места, где мне будет логично оказаться. Я машинально начала выводить в полях названия вузов, аббревиатуры, города. Родители, разумеется, будут настаивать на лучшем из возможных вариантов — желательно с репутацией, которая заставляет приёмные комиссии дрожать от предвкушения. Я — на том, где мне дадут доступ к максимально подробным отчётам о вскрытиях. Где в этой системе координат должен был оказаться Тайлер — вопрос, который я до недавнего времени считала второстепенным. Теперь он упрямо влез в первый ряд. Он собирался поступать тоже. В теории — куда-то, где в дальнейшем можно изучать судебное право. На практике я не удосужилась уточнить список его приоритетов с той же скрупулёзностью, с какой составляла свой. Ошибка планирования, которую придётся исправлять. — Куда ты планируешь поступать? — спросила я, как будто речь шла о выборе блюда на ужин, а не учебного заведения. Тайлер оторвался от тетради, моргнул, словно я выдернула его из глубин социологической теории. — В смысле в колледж? — переспросил он, будто у него был другой вариант. — Ну… я думал об этом. Всегда хотел выбраться в большой город. Нью‑Йорк, например. Я слегка кивнула. Нью‑Йорк был логичным выбором. Город, где преступность цвела, как плесень в запущенном подвале. Там никогда не бывает скучно. Там люди исчезают так же легко, как мелкие монеты из кармана. Город — организм, который сам себя поедает. Прекрасное место для жизни. — Конкретнее, — потребовала я. — «Большой город» — слишком расплывчатое понятие. Как диагноз «пациент мёртв». Он усмехнулся, потер ручкой висок. — Окей. Я рассматривал NYU, — сказал он. — У них неплохой факультет социологии. А потом можно попробовать в юридическую школу при том же университете. Если, конечно, меня вообще куда‑то возьмут. В этой фразе прозвучала та старая, въевшаяся неуверенность, которая цеплялась за него, как тень Уиллоу Хилл. Я не любила эту тень. Я соскользнула с кровати, подошла ближе и, не говоря ни слова, положила ладонь ему на плечо. Большой палец легко провела вдоль линии ключицы — строго между «поддержкой» и «отвлечением». — Нью‑Йоркский университет — рациональный выбор, — сказала я. — Городская среда, высокий уровень преступности, доступ к судебной системе, разнообразная выборка человеческих аномалий… Он фыркнул, но плечо под моей ладонью чуть расслабилось. — Спасибо… наверное, — отозвался он. — А ты? Ты же всё ещё строишь карьеру гениальной писательницы, которая будет травмировать читателей с первых строк? Я ненадолго задумалась. Вопрос был ожидаемым, но всё равно потребовал внутренней паузы. Я обошла стол, опёрлась бедром о край, так что мы оказались почти на одном уровне. — В NYU неплохой факультет по медицине, — произнесла я, словно констатируя погоду. Он уставился на меня так, будто я только что сказала, что собираюсь завести золотистого ретривера и назвать его Радость. — Подожди, — медленно произнёс он. — Ты… тоже планируешь в NYU? — Разумеется, — ответила я. — Было бы нерационально игнорировать крупный научный центр с доступом к моргам, лабораториям и криминальной статистике только потому, что там слишком много живых людей. Он всё ещё выглядел озадаченным. — Ты хочешь поступить со мной в один университет? — уточнил он, как будто я предложила ему совместное самоубийство. Я искренне не понимала, что именно его так поражало. — Ты склонен к неприятностям, — спокойно пояснила я. — За тобой нужно присматривать. К тому же Нью‑Йорк богат на криминал. Это благодатная почва для исследований. И вдохновения. Он уставился на меня ещё пару секунд, потом медленно улыбнулся. Улыбка получилась тёплой, почти опасной. — Звучит как самый романтичный мотив для выбора университета, который я когда‑либо слышал, — сказал он. — Я не преследую романтических целей, — отрезала я. — Я преследую образовательные и криминалистические. Всё остальное — побочные эффекты. Он поднял руку, обхватил моё запястье и на секунду прижал его к своей шее, туда, где бился пульс. Его кожа была тёплой, удар сердца — ровным, но ускоренным. — Побочные эффекты иногда бывают приятными, — заметил он. Я выдернула руку — не слишком резко, чтобы он не решил, что это отказ, но достаточно, чтобы напомнить: у нас есть домашнее задание. И планы на жизнь. — Не отвлекайся, — сказала я. — У тебя всё ещё две ошибки в последнем задании. Он закатил глаза, но вернулся к тетради. Я села рядом на соседний стул и какое‑то время молча наблюдала, как он пишет. Его рука двигалась уверенно, когда он понимал материал, и чуть медленнее, когда сомневался. Я знала эти ритмы почти так же хорошо, как ритм его дыхания, когда он засыпал рядом. — А почему медицина? — спросил он через пару минут, не поднимая головы. — Я думал, ты пойдёшь на литературу. Писательские программы, творческие мастерские, все эти люди, которые спорят о метафорах и пьют литрами кофе. Казалось бы, твой персональный ад. При одном только представлении о «творческих мастерских» у меня внутри что‑то презрительно дёрнулось. — Меня всегда больше привлекали трупы, чем живые читатели. Я планирую получить степень бакалавра в области химии, затем — патология или криминалистика. Это расширит мой кругозор, даст доступ к телам и лабораториям и позволит описывать смерти в книгах более детально и достоверно. Я подалась вперёд, взяла его тетрадь, не спрашивая разрешения. — Писатель, не знающий анатомии — это повар, не умеющий разделывать тушу, — добавила я. — И то, и другое вызывает у меня отвращение. Он усмехнулся, склонившись ближе, чтобы посмотреть, что я исправляю в его работе. Я почувствовала, как его пальцы на секунду коснулись моей спины — лёгкое, почти невесомое движение, которое легко было бы списать на случайность. Если бы мы оба не знали, что случайности давно закончились. — Конечно, — сказал он. — Кто бы сомневался, что твой путь к литературной славе пройдёт через морг. — Я не стремлюсь к славе, — напомнила я. — Я стремлюсь к точности. Слава — неприятный побочный эффект. — Ещё один, — пробормотал он. — У тебя их уже целая коллекция. Я подчеркнула его ошибку в формуле, нарочно задела его пальцы своими. Он не убрал руку. Вместо этого переплёл наши пальцы, как будто это было логичным продолжением математического выражения. — Исправь, — приказала я, не вырываясь. Он вздохнул, но послушался, выводя буквы левой рукой, пока правая всё ещё держала мою. Почерк пострадал. Меня это не волновало. Некоторое время мы работали так: он писал, я проверяла, наши руки были связаны. — Роуди в курсе твоих планов? — спросила я, не отрывая взгляда от его формул. Его пальцы чуть сжались вокруг моих. — Да, — сказал он после короткой паузы. — Мы давно это обсуждали. — Он не возражает? — уточнила я. — Переезд, расходы, адаптация в новом социальном пространстве. Нью‑Йорк — дорогой город. И опасный. — Опасный — это плюс, как я понял, — заметил он. — А насчёт остального… — он положил ручку, откинулся на спинку стула. — У моего отца был открыт трастовый счет на моё обучение. Он… — Тайлер на секунду опустил взгляд, — он всегда говорил, что, когда придёт время, эти деньги должны пойти на колледж. В его голосе прозвучала странная смесь — грусть, благодарность и чуть‑чуть смирения, к которому он явно не привык. — Рациональное решение, — сказала я. — Деньги мёртвых должны работать. Он усмехнулся. — Так что Чарльзу не придётся вкладывать свои средства. Он и так слишком много для меня сделал. Не хочу напрягать его еще больше. — Это все побочный эффект чувства вины. Пройдёт через пару десятилетий. Или нет. Но это не смертельно. Я чуть сжала его футболку пальцами, притягивая к себе. Он послушно наклонился. Я коснулась губами его щеки — коротко, как печать. Его кожа была тёплой, вкус — знакомым. Домашняя работа моментально потеряла приоритет. — Ну а пока ты жив, — добавила я, — имеет смысл использовать то, что тебе оставили. И тех, кто рядом. Он повернул голову, наши губы встретились. Поцелуй был не отчаянным, не лихорадочным. Скорее уверенным. Я позволила ему углубить поцелуй, на секунду забыв о тетрадях. Его рука легла мне на талию, пальцы скользнули под край свитера, к голой коже. От прикосновения по позвоночнику пробежал знакомый холодок, очень живой и очень далёкий от смерти. Я отстранилась первая, оставив между нами пару сантиметров воздуха и много невысказанного. — У тебя ещё два задания, — напомнила я. Голос, к моему удовлетворению, не дрогнул. — Жестокая, — выдохнул он, лбом упираясь мне в плечо. Я провела пальцами по его волосам — медленно, от затылка к макушке. Он прикрыл глаза. — Ты знал, на что подписываешься, — ответила я. — Я предупреждала. На какое-то время наступила тишина. Только шорох ручки, редкие вздохи, скрип стула, когда Тайлер шевелился. Снег за окном усилился. Ветер завыл в трубе, и на секунду мне показалось, что Невермор сам стонет от мысли, что мы когда‑нибудь его покинем. Я посмотрела на разбросанные тетради, на его руку, всё ещё почти касающуюся моей, на наши тени на стене — они сливались в одно тёмное пятно. — Нам придётся жить в общежитии, — сказала я, как будто обсуждала план побега. — Или искать квартиру. Соседи будут шумными. Смертность — выше среднего. Зато доступ к моргам и криминальной хронике — в пределах транспортной досягаемости. — Ты уже планируешь, где будешь хранить формалин? — спросил он. — В холодильнике, — ответила я. — Под раковиной — инструменты. Он покачал головой, но улыбка не исчезла. — Тогда нам точно нельзя завалить этот семестр, — сказал он. — Иначе вся твоя коллекция будущих органов останется несбыточной мечтой. — Я не коллекционирую органы, — возразила я. — Я коллекционирую знания. Органы — приятный бонус. Он повернулся ко мне, опёрся локтем о спинку стула и посмотрел прямо в глаза. Близко. Слишком близко, чтобы игнорировать, но достаточно далеко, чтобы ещё можно было отступить. Но я не стала. — Знаешь, — произнёс он тихо, — если бы кто‑то год назад сказал мне, что я буду сидеть в Неверморе, делать домашку с тобой, обсуждать совместный переезд в Нью‑Йорк и твои планы по завоеванию морга, я бы в жизни не поверил. Больше похоже на сон. Я наклонилась вперёд, до тех пор, пока наши лбы почти не соприкоснулись. — Сон — это всего лишь форма реальности, в которой мозг чувствует себя свободнее, — сказала я. — Возможно, ты просто начал к ней приближаться. Он закрыл глаза на секунду, легко коснулся губами кончика моего носа — жест, который в его исполнении был почти неприлично нежным. Я позволила. Потом сама сместилась, прижимаясь губами к его — коротко, как запятую, а не как точку. — А теперь допиши последнюю задачу, — приказала я. — Иначе я передумаю делить с тобой спальню. — Шантаж, — вздохнул он, но взял ручку. — Очень по‑твоему. Я вернулась на кровать, подогнула ноги и снова взяла свою тетрадь. Где‑то на периферии сознания продолжали шевелиться мысли о будущем, о городе, о морге, о нём. Но впервые за долгое время они не казались мне цепями. Скорее — маршрутом. С кровью, формалином, преступностью и его рукой, которая – я знала – найдёт мою даже в самом шумном городе.

***

Я не верила в «несколько спокойных дней подряд». Статистика показывала: если жизнь какое‑то время ведёт себя прилично, значит, она что‑то замышляет. Прошло два дня с того вечера, когда мы с Тайлером обсуждали наше будущее в Нью‑Йорке. Я успела сдать лабораторную по химии, получить ожидаемо раздражённый комментарий от миссис Уизерботтом по поводу «излишне натуралистических аналогий в эссе» и дважды поймать себя на том, что думаю о расписании не Невермора, а NYU. Это было неприятно. Будущее слишком настойчиво пыталось стать реальным. Поэтому, когда поздно вечером дверь моей комнаты распахнулась без стука, я обрадовалась, хоть вошёл не окровавленный маньяк, а Тайлер. Он прикрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и посмотрел на меня с тем видом, с каким люди обычно сообщают о диагнозе или выигрыше в лотерею. — Угадай, что случилось, — сказал он. Я оторвалась от тетради, где как раз выводила структурную формулу вещества, идеально подходящего для имитации естественной смерти при неправильной дозировке. — Новое убийство? — предположила я. В голосе, к моему удовлетворению, прозвучала надежда. Он усмехнулся. — Не просто убийство, — ответил он, оттолкнувшись от двери и подходя ближе. — Три. И все в разных городках: Шелберн, Уэстфорд и Милтон. Я поднялась со стула. Мозг переключился с органики на любимую дисциплину — человеческую жестокость. — Детали, — потребовала я. — Если ты пришёл ко мне с числом без фактов, я разочарована. Он уже доставал телефон. — В Милтоне нападавший был ликвидирован полицией при задержании, — сказал он. — И это произошло до убийства в Уэстфорде. То есть у нас как минимум два разных исполнителя. Я почувствовала, как внутри что‑то щёлкнуло и встало на место, как хребет у куклы, которой вернули правильную позу. — Наконец‑то, — произнесла я. — А то я уже начала подозревать, что местные маньяки ушли в отпуск. Тайлер покачал головой, но глаза у него блестели тем же знакомым огнём, что и у меня. — Ты сумасшедшая, — сказал он без осуждения, скорее констатируя факт. Он прошел и сел на мою кровать, похлопав рядом с собой. Я села рядом. Тайлер достал телефон и стал открывать страницы браузера. — Сначала два убийства разными способами, потом две недели тишины. И теперь сразу три. Это уже не похоже на случайность. Я забрала у него телефон и пролистала новости. Три заметки, каждая — в местной онлайн‑газете. Фото с жёлтой лентой, цитаты шерифов, банальные фразы о «шокированном сообществе». — Даты, — сказала я. — Милтон — раньше Уэстфорда? — Да, — кивнул он. — Милтон — вчера ночью. Шелберн и Уэстфорд — сегодня, с разницей в несколько часов. — И в Милтоне нападавший убит, — уточнила я, просматривая короткую заметку. — Убийца — одинокий мужчина, который вёл уединённый образ жизни, ни семьи, ни друзей, никогда не был замечен в криминале. Классический портрет человека, о котором соседи потом говорят: «Он всегда здоровался, мы в шоке». — Примерно так, — подтвердил Тайлер. Его рука сдвинулась, пальцы легли мне на запястье — не мешая держать телефон, но фиксируя контакт. — Шериф даёт комментарий: «вероятно, психическое расстройство, сорвался, напал, был ликвидирован». Всё очень удобно. — Слишком удобно, — сказала я. — Одинокий, замкнутый, без связей. Идеальный кандидат на роль козла отпущения. Даже если он действительно напал, это не объясняет синхронность остальных убийств. Я вернулась к другим статьям. — Кто жертвы? — спросила я. — В Шелберне и Уэстфорде пока минимум информации, — ответил он. — Пока нет ничего об убитых. Но в Милтоне: мужчина средних лет. У него была семья. Именно они его и нашли. Жена с сыном вернулись вечером. Я оторвала взгляд от экрана. — Значит, нападают не только на одиноких, — подвела я итог. — Цель — не социальная изоляция жертвы. Или, по крайней мере, не только она. Я откинулась на спинку кровати, потянув за собой и его. Он послушно сместился, сел ближе, так что его плечо упёрлось мне в плечо, а бедро — в бедро. Телефон остался у меня в руке, но он наклонился, чтобы видеть экран, и его подбородок почти коснулся моей височной кости. — Смотри, — я увеличила фото с места преступления в Милтоне. — Обычный дом, обычная улица. Никаких очевидных маркеров. Никаких символов, оставленных напоказ. — В новостях пишут, что убийца жил очень замкнуто, — добавил Тайлер. — Работал удалённо, почти ни с кем не общался. Ни конфликтов, ни жалоб. Просто… нелюдимый. — Быть нелюдимым — не преступление, — заметила я. — Это, скорее, социальная адаптация. Но для полиции это удобная отправная точка: «тихий псих, сорвался». Никому не придётся искать сложные связи. — Думаешь, его использовали? — спросил он. — Или он часть чего‑то большего? Я задумалась. Вариантов было слишком много, фактов — обидно мало. — Пока мы знаем следующее, — сказала я, по привычке структурируя вслух. — Первое: серия началась с двух убийств разными способами. У меня нет сомнений, что первые убийства связаны с этими. Второе: после этого — две недели тишины. Третье: затем сразу три случая в разных городках. В одном из них нападавший убит полицией до того, как произошло убийство в другом. Минимум два исполнителя. Возможно, больше. — И один из этих исполнителей — одиночка без прошлого, — добавил Тайлер. — По крайней мере, официально. Я погасила экран и положила телефон на одеяло между нами. — Версии, — сказала я. — Начнём с самых банальных и двинемся к более интересным. — Давай, — кивнул он. — Я — твой скептический жюри. — Первая версия, — начала я. — Несвязанные подражатели. Первые убийства получили огласку, кто‑то с неустойчивой психикой решил повторить. Потом ещё один. Классический эффект заражения. — Не нравится, — сразу отозвался он. — Слишком синхронно. И почему тогда две недели тишины? — Потому что большинство людей ленивы, — сухо пояснила я. — Им нужно время, чтобы созреть до преступления. Но ты прав, версия слабая. Дальше. Вторая: организованная группа. Кто‑то координирует несколько исполнителей в разных городках. Он чуть сжал мою ладонь. — Типа секты? — уточнил он. — Или… чего‑то вроде сети? — Секта, культ, закрытый форум, — перечислила я. — Неважно, как это называется. Важно, что есть общий центр. Первая пара убийств — проба. Потом пауза — анализ последствий. Теперь — расширение географии и числа участников. — Тогда одиночка из Милтона мог быть вербовкой, которая пошла не по плану, — предположил Тайлер. — Или наоборот — как раз по плану. Его смерть удобно закрывает одну линию. — Идеальный расходный материал, — согласилась я. — Нелюдимый, без связей, без тех, кто будет слишком настойчиво задавать вопросы. Удобная мишень, чтобы списать на него часть происходящего. Я посмотрела на него. Он смотрел вперёд, но я видела, как в глазах у него мелькнуло что‑то, слишком знакомое. Он тоже когда‑то был «удобной мишенью». Я вывернула кисть, переплела пальцы с его. Он на секунду удивлённо моргнул, но сжал мою руку крепче. — Мы рассматриваем версии, — напомнила я. — Не переносим прошлое на каждую новую историю. — Знаю, — тихо сказал он. — Просто… слишком похоже. Я слегка потянула его руку на себя, заставляя его повернуться ко мне. Другой ладонью коснулась его подбородка, развернула лицо полностью. Его взгляд встретился с моим, в нём уже не было того старого, липкого страха — только настороженность и злость. Но не на себя. — Разница в том, — сказала я, — что теперь за «нелюдимыми одиночками» наблюдаем мы. А не только те, кто хочет их использовать. Его губы дёрнулись в слабой улыбке. Я наклонилась и коротко коснулась его губ — не как отвлечение, а как точка в предложении. Потом вернулась к анализу. — Третья версия, — продолжила я, не отпуская его руку. — Кто‑то тестирует схему. Разные типы жертв, разные исполнители, разные локации. Смотрит, как реагирует система: полиция, пресса, местные. Где слабее, где быстрее закрывают дела. — Типа разведка боем? — уточнил он. — Именно, — кивнула я. — Сначала одиночные случаи, потом — серия. Промежутки между убийствами могут быть связаны не только с внутренней логикой убийцы, но и с внешней — как быстро утихает шум, какие изменения в патрулировании, какие ресурсы бросают на расследование. Он задумался. — Тогда почему сейчас сразу три? — спросил он. — Что изменилось? — Либо они перешли к следующей фазе, — предположила я, — либо что‑то пошло не по плану, и им пришлось ускориться. Например, смерть исполнителя в Милтоне могла быть неожиданностью. — Но в Уэстфорде убийство всё равно произошло, — напомнил он. — Уже после Милтона. — Значит, система не завязана на одном человеке, — сказала я. — Исполнителей несколько, и потеря одного не останавливает процесс. Мы замолчали на пару секунд. В комнате было тихо; за окном ветер бился в стёкла, как будто пытался подслушать. — Что насчёт жертв? — спросил Тайлер. — В Милтоне — мужчина с семьёй. В Берлингтоне и Колчестере — одинокие. Может, у них есть хоть что‑то общее? — На первый взгляд — нет, — ответила я. — И это настораживает больше, чем очевидная связь. Либо мы ещё не знаем нужного фактора, либо он намеренно скрыт. Я снова включила телефон, быстро пробежалась по комментариям под новостями. Люди, как всегда, были предсказуемы: «какой ужас», «куда катится мир», «мы всегда знали, что он странный», «а я слышал, что…». — В Милтоне, — сказала я, — соседи пишут, что мистер Стоун «добропорядочный семьянин, всегда помогал по участку». Райан Мур из Берлингтона и Рик Дэвис из Колчестера жили одни. И разные способы убийства… кстати, как убили этих? — я перевела взгляд с экрана на Тайлера. — Есть детали по способу, ранениям, обстановке? Он поморщился и покачал головой. — Пока нет. В новостях — только общие фразы. Отчётов, фото с места, даже утечек — ничего. — Прекрасно, — сухо сказала я. — Значит, нас сознательно лишают самого интересного, — я на секунду задумалась, прокручивая варианты. — Ладно. Тогда остаётся ждать. Нужно следить за новостями: местные сводки, криминальные своды, форумы, соцсети. Рано или поздно кто‑то проговорится, утечёт фото или описание ранений. Тайлер усмехнулся. — Значит, наше неофициальное расследование возобновляется? — спросил он. — Не прекращалось, — поправила я. — Оно было в стадии вынужденной спячки. Как труп в холодильнике. Теперь его можно достать. Я погасила экран и повернулась к нему полностью, поджав ноги. Он сделал то же самое, зеркально. Наши колени упёрлись друг в друга, руки всё ещё были сцеплены. — Нам нужно понять, — сказала я, — почему такой промежуток между убийствами. Сначала два — разными способами. Потом две недели тишины. Теперь — три сразу. Это не хаос. Это ритм. — Может, первые два были неудачными? — предположил он. — Они попробовали, увидели, что что‑то не так, ушли в тень, доработали план. А теперь вернулись. — Тогда нужно сравнить первые два дела с этими тремя, — кивнула я. — Способ, место, время суток, возраст жертв, всё. Любая повторяющаяся деталь может стать ключом. Он чуть наклонился вперёд, свободной рукой провёл по моим пальцам, как будто проверяя, на месте ли я. — И всё это — отсюда, из Невермора, — сказал он. — С помощью интернета, пары учеников и твоей одержимости. — Ты недооцениваешь мои ресурсы, — заметила я. — И свою полезность. Он усмехнулся, но не возразил. — Ладно, — сказал он. — С чего начинаем? — С Милтона, — решила я. — Убийца-одиночка, убитый при задержании — самое слабое звено. Если где‑то и есть нестыковки, они будут там. Нам нужно всё: его работа, медицинская карта, история покупок, социальные сети, если они у него были, и любые анонимные форумы, где он мог зависать. — Возьму на себя форумы и соцсети, — сказал Тайлер. — У меня есть пара логинов, которые… лучше не связывать с моим настоящим именем. — Приятно, что у тебя есть тёмная сторона и вне хайда, — одобрила я. — Я учусь у лучших, — ответил он. Я потянулась к тетради на столе, вырвала чистый лист и вернулась на кровать. Он придвинулся ближе, так что лист оказался ровно между нами. Я стала выписывать: «Милтон — исполнитель, Уэстфорд и Шелберн — жертвы». Его рука легла мне на колено — просто так, как будто искала опору. Я не прогнала её. Наоборот, пододвинулась чуть ближе, чтобы ему было удобнее. — Знаешь, — сказал он тихо, пока я писала, — я думал, что после тех убийств в прошлом семестре — он запнулся, подбирая слова, — я буду рад, если новых какое‑то время не будет. — Ты и радовался, — напомнила я. — Целых две недели. Он усмехнулся. — А теперь часть меня… — он сжал моё колено чуть сильнее, — чувствует облегчение. Это ненормально? Я отложила ручку и посмотрела на него. — Нормальность переоценена, — сказала я. — Ты жив, ты не убиваешь людей, ты помогаешь мне их ловить. Если при этом ты чувствуешь облегчение от того, что твой мозг снова получает подходящий ему материал — это не патология. Это адаптация. Я наклонилась и коснулась губами его виска. Лёгко, почти мимолётно. Он выдохнул, расслабляясь. — И потом, — добавила я, — если эти убийства действительно часть чего‑то большего, лучше, чтобы мы об этом знали. Незнание редко спасает жизнь. Чаще — её укорачивает. Он повернулся ко мне, наши лица оказались на опасном расстоянии. — Ты осознаёшь, — сказал он, — что единственный человек, с которым я могу обсуждать такие вещи и при этом чувствовать себя нормально — это ты? — Это твоя проблема, — ответила я. — И моё преимущество. Тайлер хмыкнул. — Ладно, — сказал он, голос стал более собранным. — Милтон — на мне. Я посмотрю всё, что смогу найти. — И первые два убийства, — кивнула я. — Нам нужна полная картина. Без неё мы будем тыкаться вслепую, как обычная полиция. Я даже готова снова сама окунуться в эту чертову всемирную паутину. — Ого, какие жертвы, — усмехнулся он. — Тогда завтра после уроков? Можем занять библиотечный компьютерный зал. Или… — Или твою комнату, — перебила я. — Там меньше отвлекающих факторов. Кроме тебя. — Я постараюсь быть максимально функциональным фактором, — пообещал он. — Это в твоих интересах, — сказала я. — Не хочу, чтобы расследование страдало из-за чьих-то гормонов. Тайлер хмыкнул, но встал, не отпуская моей руки до последнего момента. У двери обернулся. — Если что‑то ещё всплывёт по этим делам, — сказал он, — я принесу тебе. Даже если это будет три часа ночи. — Три часа ночи — оптимальное время для плохих новостей, — одобрила я. — Днём они выглядят слишком драматично. Он наклонился и быстро поцеловал меня. — Спокойной ночи, Уэнсдей, — тихо сказал он. — До завтра, — ответила я. Когда дверь за ним закрылась, я снова посмотрела на список на листе. Пять убийств. Несколько городков. Два одиночки, один семьянин, один убитый нападавший. И ощущение, что за всем этим кто‑то внимательно наблюдает. Что ж. Теперь за ними будем наблюдать мы. Я взяла ручку и вверху листа аккуратно написала: «Новая серия». Потом добавила: «Промежутки. Исполнители. Связи». И, после короткой паузы, ещё одну строку: «Не дать им сделать из кого‑то ещё удобного монстра». Это была не клятва. Просто рабочая заметка. Но я знала: такие заметки у меня обычно исполняются.