Тёмная сторона

POV Уэнсдей Оставив Энид в комнате с пледом, кружкой какао и категорическим запретом лезть в интернет‑новости, я спустилась вниз и направилась к воротам Невермора. Сумерки уже сгущались. Снег под ногами скрипел, воздух щипал кожу, как будто напоминая, что у живых ещё есть тело, в отличие от тех, кто сгорел прошлой ночью. Я встала у решётки и сцепила руки за спиной. Ждать я не любила. Но сейчас хуже было другое — думать. Я думала о том, что сейчас чувствует Тайлер. О том, что значит сначала наконец‑то найти себе подобных, поверить, что ты не досадная ошибка, а часть чего‑то большего… а потом за одну ночь лишиться всего. Они ведь были не просто общиной. Они были тем, что обычные люди называют «домом». Я не знала, как ему помочь. Эмоциональная поддержка никогда не входила в перечень моих компетенций. Мои сильные стороны: вскрытие, анализ, месть, иногда пытки. Объятия и утешения в этом списке отсутствовали. Да, я совсем недавно обнимала Энид, чтобы та успокоилась после своего рассказа о туристах. Но тут… Несмотря на наши отношения с Тайлером, на нашу близость, простые объятия казались неуместными в данной ситуации. И всё же я стояла здесь и ждала. Значит, что‑то во мне всё‑таки безнадёжно испортилось. За своими мыслями я не сразу заметила, что рядом кто‑то появился. — Мисс Аддамс, — раздалось слева. Я повернула голову. Чарльз Роуди стоял у ворот, запахнув пальто. Его лицо по‑прежнему было серым, но взгляд стал собраннее. Человек, который отложил личное горе, потому что нужно заниматься чужим. — Готовы? — спросил он. — Всегда, — ответила я и толкнула калитку. Мы вошли в лес. Первые несколько минут шли молча. Снег тихо оседал с веток, где‑то вдалеке каркала ворона. Я вслушивалась в звуки в надежде уловить знакомый шаг, дыхание, треск ветки. — Так значит, это вы — мисс Отвлечение? — неожиданно произнёс Роуди. Я остановилась на полушаге и медленно повернула голову. — Поясните, — попросила я. — Я обычно предпочитаю более точные определения. Он чуть усмехнулся, но улыбка вышла усталой. — На каникулах я заметил, что Тайлер постоянно витает в облаках и улыбается сам себе, — сказал он. — Для него это нехарактерно. Я сразу понял, что тут замешана какая‑то девушка, — он посмотрел на меня внимательнее. — Теперь понимаю, что это были вы. Я не стала отрицать. Это было бы бессмысленно. К тому же ложь ради сохранения репутации эмоционального вакуума мне казалась особенно жалкой. — Формулировка «мисс Отвлечение» мне абсолютно не нравится, — заметила я. — Но с остальным спорить не буду. На этом я сочла тему исчерпанной и замолчала. Обсуждать свои отношения с Тайлером, тем более с его наставником, входило в список вещей, которые я не собиралась делать ни при каких обстоятельствах. Роуди, к его чести, не стал настаивать. — У вас есть хоть какие‑то предположения, куда он мог отправиться? — спросил он через пару минут. Я задумалась. Тайлер убежал, как загнанный зверь, которому внезапно сняли крышку с клетки и одновременно подожгли пол. Куда бегут люди, когда мир рушится? Туда, где разрушиться он ещё не успел. Мысли сами сложились в ответ. Я остановилась, огляделась, прикинула направление и кивнула. — Есть одна версия, — сказала я. — Пойдёмте. Я свернула с тропы глубже в лес. Через какое-то время я уже видела свежие следы на снегу. Роуди шёл следом, не задавая вопросов. Ветер усилился, где‑то в ветвях жалобно завыло. Через несколько минут впереди показалась знакомая пещера. Я узнала это место сразу. Здесь, в этой самой пещере, Тайлер подарил мне кинжал на день рождения. И около нее, стоя у огромного дерева, мы… помирились. Если так можно назвать ситуацию, когда двое людей с извращённым чувством нормы соглашаются продолжать портить друг другу жизнь. И здесь же, у ствола, сейчас я видела одинокий силуэт. Тайлер сидел прямо на снегу, прислонившись спиной к дереву. Голова опущена, плечи опущены тоже, руки бессильно лежат на коленях. Верхней одежды на нём не было, только свитер и джинсы. Дышал он тяжело, пар вырывался изо рта неровными облаками. Я подошла первой. Снег предательски скрипнул, но он не отреагировал. Я опустилась на колени рядом, так, чтобы оказаться на одном уровне с его лицом. — Тайлер, — тихо сказала я. Он вздрогнул, будто его выдернули из глубокой воды, и медленно поднял голову. Его взгляд встретился с моим. Глаза были красными, но вовсе не от холода. Он смотрел на меня так, словно всё ещё не до конца верил, что я настоящая, а не очередной приступ галлюцинаций на фоне вчерашнего удушья и горя. Я ничего не сказала. Просто потянулась вперёд и обняла его. Он замер на секунду, а потом очень медленно, осторожно, как будто боялся раздавить, обнял меня в ответ. Его пальцы вцепились в спину моего пальто так, что я почти услышала треск ткани. Мы сидели так какое-то время. Ветер шевелил ветви над головой, снег холодил колени, но я не шевелилась. Впервые за долгое время молчание казалось уместнее любых слов. Наконец я слегка отстранилась, но не полностью, оставив руки на его плечах. — Нам нужно вернуться в академию, — сказала я ровно. — Пока ты окончательно не замёрз. Он хрипло выдохнул, будто вспомнил, что у него всё ещё есть лёгкие. — Я… нормально, — попытался возразить он, но голос прозвучал глухо и надтреснуто. — Ты сидишь в снегу без пальто уже продолжительное время, — отрезала я. — Это не «нормально». Вставай. Я потянула его за руку. Он послушно поднялся, хотя ноги явно подрагивали. Только сейчас он заметил Роуди, стоящего в нескольких метрах от нас, чуть поодаль, чтобы не врываться в чужое горе. Тайлер на секунду застыл, будто не знал, рад он его видеть или нет. Роуди подошёл ближе, молча снял своё пальто и накинул его Тайлеру на плечи. Тот машинально вцепился в ворот. — Как же так? — хрипло спросил он, глядя на Роуди. — Как… такое вообще могло произойти? Роуди тяжело вздохнул. — Полиция разбирается, — сказал он. — Но пока всё указывает на неисправную проводку. Пожар начался ночью, когда все спали. Огонь быстро перекрыл выходы. Тайлер сжал челюсть так, что на скулах заиграли жёсткие тени. — Майкл… — прошептал он. — Маленький Майкл… Он… через пару недель должен был начать жить с приемной семьей. Он так ждал… Тайлер запнулся, голос оборвался. Он сглотнул, но продолжить не смог, только выдохнул. Роуди опустил голову. На этот раз у него не нашлось даже дежурных слов. — Пойдёмте, — тихо сказала я. — Здесь больше нечего делать. Тайлер кивнул. Мы втроём двинулись назад к школе. Дорога заняла больше времени, чем в моих мыслях. Тайлер шёл медленно, словно двигаться приходилось через вязкую, невидимую толщу. У ворот Невермора нас уже ждали. Энид, Бьянка, Аякс и Кент стояли чуть поодаль, сбившись в нестройную линию. Лица серьёзные, без привычной болтовни и шуточек. Когда они увидели нас, все сразу двинулись навстречу. Соболезнования посыпались, как снег. Энид первой подбежала ближе, но, заметив выражение лица Тайлера, остановилась в паре шагов, словно наткнулась на невидимую стену. — Тайлер… — тихо сказала она. — Мы… очень сожалеем. Правда. Бьянка кивнула, взгляд у неё был твёрдый, без жалости, но с уважением к чужой боли. — Если тебе что‑то нужно… — добавила она. — Любое «что‑то». Говори. Аякс неловко почесал затылок, избегая прямого взгляда. — Сочувствую, чувак, — пробормотал он. — Реально… жесть. Кент сжал кулаки и коротко кивнул: — Держись, брат. Тайлер выслушал всё молча. Лицо оставалось почти неподвижным, только где‑то в глубине глаз мелькало что‑то тёмное и беспросветное. — Спасибо, — наконец сказал он. Голос был хриплым, но ровным. — Я… просто хочу отдохнуть. Один. Тайлер снял пальто и отдал его Чарльзу. Затем бросил короткий взгляд на меня. В нём не было ни просьбы, ни отталкивания. Скорее констатация: «Не сейчас». Я поняла, потому что сама слишком хорошо знала это состояние, когда любое присутствие воспринимается как лишний шум. Я не стала спорить. Просто чуть кивнула и смотрела, как он тяжелыми шагами поднимается по дорожке к своей башне, будто идет по углям. Когда он скрылся за поворотом, повисла неловкая и плотная тишина. Роуди первым её нарушил. — Мне нужно ехать обратно, — сказал он, глядя куда‑то поверх наших голов, туда, где за лесом начинался совсем другой мир. — Впереди много дел. Полиция, отчёты, опознания, разговоры с семьями… — он на мгновение запнулся. — Это займёт время. Энид всхлипнула и повернулась к нему. — Мистер Роуди… — её голос дрогнул. — Как нам быть? Как мы можем помочь Тайлеру? В её глазах читалось то, чего не было в моих: искреннее желание сделать хоть что‑то, даже если это «что‑то» абсолютно бессмысленно. Роуди посмотрел на башню, куда ушёл Тайлер, потом перевёл взгляд на нас. — Просто… ведите себя как всегда, — сказал он после короткой паузы. — Не ходите вокруг него на цыпочках. Не смотрите жалобными глазами. Он этого не любит, — мужчина обвёл нас взглядом. — Показывайте ему, что у него есть друзья. Не словами, а фактом. Чтобы он это чувствовал, даже если будет делать вид, что не замечает, — он замолчал, потом уточнил.— Они ведь у него есть, правда? Все переглянулись. Ответ получился уверенным и без колебаний: — Да. Роуди кивнул, будто именно это и хотел услышать. — Тогда у него есть шанс пройти через это, — тихо сказал он. — Не быстро, но… пройти. Он ещё раз посмотрел на нас, словно запоминая, кому именно он сейчас поручает самое сложное дело: быть рядом с его подопечным. Потом развернулся и пошёл к административному корпусу, а оттуда к своей машине, к дороге, к протоколам, отчётам и бесконечным разговорам с полицией. Я осталась стоять у ворот вместе с остальными. Невермор возвышался над нами, как старый, мрачный, но всё ещё живой организм. Где‑то там, за каменными стенами, один Хайд пытался справиться с тем, что весь его мир сгорел за одну ночь. Но, к его несчастью или спасению, он был уже не так одинок, как привык думать.

***

Следующие несколько дней прошли практически без Тайлера. Физически он был везде, где и положено: на занятиях, в столовой, в коридорах. Он сидел за партой, стоял в своих обычных очередях, входил и выходил в привычное время. Но это был не тот человек, которого я знала. Не тот, кто спорил со мной, когда я иногда переходила границы. Не тот, кто ухмылялся в ответ на мои мрачные комментарии. Не тот, кто мог одним взглядом дать понять, что именно сейчас у него в голове: мрак, сарказм или очередная идиотская, но почему‑то рабочая идея. Это был Тайлер после пожара. Он почти ничего не ел, только ковырялся в тарелке, делал пару механических глотков сока и отодвигал еду. Отвечал на вопросы преподавателей коротко, без привычной живости. Иногда я ловила его взгляд, устремлённый куда‑то в пустоту, и понимала: он не здесь. Он там, где дым, треск горящих балок и люди, которых он называл своей семьей. Мы почти не разговаривали. Я не лезла к нему с утешительными и жизнеутверждающими беседами. Во‑первых, я этого не умела. Во‑вторых, не видела смысла. Фразы вроде «время лечит» или «они хотели бы, чтобы ты жил дальше» казались мне не просто ложью, а оскорблением. Вместо этого я делала то, что умела: присутствовала. Садилась рядом в столовой, даже если он делал вид, что меня не замечает. Оказывалась неподалёку после занятий, когда поток студентов вываливался в коридор. Оставляла для него свободное место рядом с собой — на лекциях, в библиотеке, даже на скамейке во дворе, если там оказывалась. Иногда просто проходила мимо и кивала, не пытаясь начать разговор. «Я здесь» — это было всё, что я могла сказать ему без слов. Но вместо того, чтобы приблизить нас, это, казалось, только подчёркивало расстояние. Я чувствовала, как он отдаляется. Это было медленно, шаг за шагом, словно он отступал вглубь какого‑то внутреннего леса, куда мне вход закрыт. И я не знала, что с этим делать.

***

На похороны мы отправились вчетвером: я, Тайлер, Энид и Капри. Мистер Роуди взял на себя все расходы: массовое захоронение, транспорт, организация, пастор, гробы. Всё это стоило дорого, особенно если учесть, что речь шла о тех, кого обычное общество предпочитало бы не замечать. Но он, судя по всему, решил, что хотя бы в смерти они заслуживают того, чего были лишены при жизни: нормального отношения. Всех, кто погиб в общине, решили похоронить на кладбище в Платтсбурге — рядом, как одну семью. Семьёй они, по сути, и были. Мы же все ехали в машине Капри, которая слишком старательно смотрела только на дорогу, а не на человека рядом. Мы ехали чуть больше часа. За всё это время никто не проронил ни слова. Тайлер сел спереди, рядом с Айседорой, и всю дорогу смотрел в окно. Его отражение в стекле выглядело ещё более бледным, чем в реальности. Иногда по тому, как напрягались мышцы на его лице, я понимала: мысли у него явно не о пейзаже за окном. Энид сидела рядом со мной сзади, нервно теребила ремешок сумки и периодически шмыгала носом. Она старалась не плакать вслух, но глаза у неё были красными уже к середине пути. Пару раз она бросала на меня вопросительные взгляды, словно надеялась, что я скажу что‑то, что сделает всё лучше. Я не говорила. Я пыталась собрать свои мысли в кучу. Это оказалось сложнее, чем обычно. Похороны я любила как ритуал, как концентрированное напоминание о том, что все заканчивается. Но в этот раз всё было иным. Слишком личным, слишком неправильным. На кладбище было немного народу. Родственников у погибших почти не оказалось. Вокруг свежевырытых могил собралась странная, разрозненная группа людей. Помимо нас и мистера Роуди были несостоявшиеся опекуны Майкла — женщина средних лет и мужчина с усталым лицом. Женщина плакала почти без остановки, сжимая в руках смятый платок. Мужчина держался, но пальцы у него дрожали, когда он поправлял ей шарф. Ещё было несколько незнакомых мне лиц: чьи-то друзья, возможно, все-таки кто-то из родных. Закрытые гробы стояли в ряд. Дерево, лак, таблички с именами. Запах сырой земли, холодный ветер, который трепал края чёрных плащей. Плач женщины, которая ещё недавно надеялась стать матерью маленькому Майклу. Пустой, выжженный взгляд Тайлера, устремлённый куда‑то поверх всего этого, будто он не мог позволить себе смотреть прямо на то, что осталось от его семьи. Равнодушные лица гробовщиков, для которых это была просто очередная работа. Отточенные движения, привычные жесты. Для них смерть была ремеслом. Для остальных — катастрофой. Всё это смешалось в одно странное, вязкое ощущение. Обычно на похоронах я чувствовала себя уместно. Как дома. Но сейчас мне впервые действительно хотелось отсюда уйти. Сбежать и увести отсюда хотя бы его. Речь пастора была стандартной: о покое, о лучшем мире, о том, что Господь забирает к себе не только пожилых. Я слушала вполуха, отмечая штампы. Тайлер стоял неподвижно, будто высеченный из льда. Энид тихо всхлипывала рядом, сжимая свое левое запястье так, что наверняка останутся синяки. Капри стояла рядом с Чарльзом, положив руку ему на плечо. Когда могилы были закопаны, когда последние комья земли легли на крышки гробов, когда пастор закончил и перекрестился, люди начали расходиться. Кто‑то обменивался дежурными фразами, кто‑то просто молча уходил, унося с собой свои личные куски горя. Капри ушла к машине, и у могил остались только мы и мистер Роуди. Сегодня он выглядел лучше, чем в тот день, когда сообщил нам о пожаре. Лицо всё ещё было усталым, но в нём появилось что‑то собранное, почти жёсткое. Этот человек заставил себя не развалиться, потому что некому будет разбирать обломки. Он разговаривал с каждым, кто пришёл: с пастором, с несостоявшимися опекунами Майкла, с теми, кого я не знала. Слушал, кивал, что‑то отвечал. В его голосе слышалась усталость, но не пустота. К Тайлеру он почему‑то подошёл только один раз, когда мы уже собирались уезжать обратно в Джерико. Мы стояли у машины мисс Капри. Тайлер держался чуть в стороне, руки в карманах, взгляд в землю. Роуди подошёл к нам, на секунду задержал взгляд на мне и Энид. — Спасибо, что приехали, — сказал он. Голос был тихим, но ровным. — Для меня это… много значит, — затем он обратился к Галпину. — Как ты? Держишься? — Нормально, — коротко ответил Тайлер. Я почти физически почувствовала, насколько это «нормально» далеко от реальности. Но спорить с чужой самооценкой состояния посреди кладбища казалось лишним даже для меня. Роуди смотрел на него ещё пару секунд, словно пытаясь оценить, насколько глубоки трещины под этой маской. — Мне нужно возвращаться в Бостон, — сказал он наконец. — Впереди много дел. Документы, расследование, разговоры с полицией, — он выдохнул, будто эти слова были тяжелее, чем казались. Затем Роуди по-отцовски обнял Тайлера. — Береги себя, пожалуйста. На секунду я подумала, что Тайлер отстранится. Но он просто стоял, позволяя себе несколько секунд опоры на кого‑то. — Я скоро приеду в Невермор, — тихо добавил Роуди, отстраняясь. — Навещу тебя. Тайлер кивнул. Сказать ему было, очевидно, нечего. Роуди ещё раз посмотрел на нас всех, кивнул в знак прощания и направился к своей машине. Я проводила его взглядом и поймала себя на мысли, которая показалась мне странной даже для меня: Чарльз не предложил Тайлеру поехать с ним в Бостон. Хоть ненадолго. Хотя бы на пару недель, чтобы сменить обстановку, отвлечься, поговорить с тем, кто был для него чем‑то средним между наставником и опекуном. Возможно, их общение помогло бы ему прийти в себя. По крайней мере, лучше, чем мои молчаливые попытки «быть рядом». Но, видимо, на Роуди сейчас навалилось слишком много проблем. Погибла не только община, погибла часть его жизни, его работы, его смысла. И он, как и Тайлер, сейчас пытался не развалиться на куски. В машине мы сели на те же места, что и по дороге сюда. Двери хлопнули, Капри завела мотор. Когда машина тронулась, я ещё раз посмотрела в окно на свежие холмики земли, выстроившиеся в ряд, как аккуратные, одинаковые шрамы на теле этого города. У каждого из них было имя. У каждого была история, которая закончилась в огне. Рядом со мной Энид тихо всхлипнула и прижалась плечом. Впереди сидел Тайлер, всё так же глядя в окно. Только теперь в отражении его лица читалось не только опустошение, но и какая-то жесткость. Я смотрела на затылок человека, которого имела смелость полюбить, и понимала: настоящие последствия этого пожара ещё даже не начались.

***

После похорон легче не стало. Символические ритуалы вообще переоценены. Люди любят верить, что после чёрного костюма, речи и нескольких лопат земли им станет проще дышать. На практике же воздух становится только тяжелее. С тех пор Тайлер словно окончательно ушёл под воду. Он всё так же был отстранён, но теперь эта отстранённость стала не просто фоном, а стеной. Гладкой, без трещин, без щелей, через которые можно было бы просунуть хотя бы мысль. Он продолжал появляться в нужных местах в нужное время: на лекциях, в столовой, в коридорах. Но это было механическое существование. Как будто кто‑то поставил его на автопилот, а сам ушёл далеко внутрь, туда, куда не добраться ни словом, ни взглядом. Я наблюдала за этим с раздражающей для самой себя регулярностью. Отмечала, как он перестал спорить со мной даже немного в тех редких случаях, когда наши пути пересекались. Как не цеплялся за мои мрачные комментарии. Как его глаза, когда‑то живые даже в самые тёмные моменты, теперь стали матовыми. Меня это злило. Злило, потому что я ненавижу бессилие. А ещё больше, когда оно касается не меня. Однажды, когда мы выходили из столовой, я всё‑таки позволила себе то, чего обычно не делаю на людях: просто взяла его за руку. Пальцы к пальцам. Я почуствовала тёплую кожу, знакомые шрамы, чуть учащённое биение пульса, поймав себя на мысли, что так давно к нему не прикасалась. Движение было почти автоматически выверенным, не слишком навязчивым, но достаточно отчётливым, чтобы он понял: это не случайность. Я рассчитывала хотя бы на микросекунду колебания, на то, что он не успеет спрятаться за своей новой маской. Но Тайлер мягко, почти бережно, убрал мою руку. Даже не посмотрел на меня. Просто вывернул кисть, освободился и сунул ладони в карманы брюк Словно я была не человеком, а случайным прикосновением к перилам. В груди что‑то неприятно сжалось. Я не люблю признавать наличие у себя подобных реакций, но игнорировать их было бы глупо. Это чувство напоминало ожог — лёгкий, но навязчивый. Я вдруг слишком отчётливо вспомнила, как он когда‑то, в самый разгар нашего личного апокалипсиса, сам потянулся ко мне. Но сейчас он меня полностью отталкивал. — Тайлер, — сказала я. — Нам нужно поговорить. Он остановился, но не обернулся. Плечи чуть напряглись. Я знала каждое движение его тела достаточно хорошо, чтобы считать это микросигналом: он слышит, но не хочет. — Не нужно, — отрезал он. Голос был глухим, без привычных интонаций. — Я не хочу. Внутри у меня что‑то холодно хрустнуло. Скорее всего это было то рациональное убеждение, что между нами существует хотя бы минимальный кредит доверия, который не сгорает вместе с домами. — Это не просьба, — спокойно уточнила я, хотя голос прозвучал чуть жёстче, чем я планировала. Он развернулся резко. Взгляд был острым, как осколок стекла. В нем не было привычной смеси иронии и скрытой теплоты. Только усталость и злость. И, что хуже всего, отчуждение. Будто я из живого человека превратилась в ещё один раздражающий фактор. — А я не твой проект, Уэнсдей, — сказал он жёстко. — Не твоя очередная загадка, которую нужно решить. Не твой монстр, которого нужно приручить. Я просто… не хочу. Ни говорить. Ни слушать. Ни… — он осёкся, сжал челюсть. — Дай мне на это право. Слова ударили точнее, чем любой нож. Не потому, что были несправедливы. Напротив: именно потому, что в них была доля правды. Я действительно привыкла рассматривать людей как задачи. Как головоломки, которые нужно собрать. И да, его я тоже пыталась «решить». Но разница была в том, что мне было не всё равно, чем именно он закончится. Мы несколько секунд молча смотрели друг на друга. Я пыталась понять: это он говорит или его боль? Насколько далеко он готов зайти в этом отталкивании? И не совершаю ли я сейчас ту же ошибку, что и все остальные — давя, когда нужно отступить. В его глазах читалось только одно: «Отстань. Пожалуйста». И это «пожалуйста» было самым громким из всего, что он не произнёс вслух. В итоге первой отвела взгляд я, потому что поняла: сейчас любое моё слово будет только загонять его глубже в ту яму, которую он так старательно себе выкапывает. А я не собиралась становиться ещё одной лопатой. Я развернулась и ушла. Больше к нему не подходила. Не звала, не пыталась остановить в коридоре, не садилась рядом намеренно. Только отмечала краем глаза, что он всё ещё ходит на занятия, всё ещё приходит в столовую, всё ещё ночью возвращается в свою комнату. Каждый раз, проходя мимо, я ловила себя на глупом, абсолютно нехарактерном ожидании: вдруг он сам позовёт. Вдруг скажет хоть что‑то, что можно будет ухватить, как нитку, и вытянуть его обратно. Но он молчал. Меня это бесило. То, что он выбрал самый деструктивный способ справляться. То, что мне вообще есть дело до его выбора. Я надеялась, что вскоре он сам отойдёт. Что эта фаза самоизоляции сменится чем‑то более конструктивным. Гневом, например. А я же в это время снова вернулась к расследованию, чтобы самой отвлечься от ненужных мыслей.

***

В этот раз я решила изменить тактику. Дома некоторых жертв я уже видела. Запах крови, хаос, горе, которое въедается в стены. Это было полезно, но недостаточно. Слишком многие любят смотреть на трупы. Слишком немногие на тех, кто их оставляет. Я решила поехать не в дом жертвы, а в дом убийцы. Патрика Китона. Полиция уже закрыла дело. Патрика официально признали виновным, а его смерть стала удобным концом истории. Но меня не устраивало, насколько гладко всё сходилось. Слишком правильный убийца, слишком аккуратная развязка. Если он действительно был лишь пешкой, то следы должны были остаться именно там, где он жил. В его привычках, в вещах, в мелочах, которые не попадают в протоколы. Я решила отправиться в Питтсбург одна, даже без Вещи. Оставлять Тайлера без присмотра в его нынешнем состоянии было бы преступной халатностью. Я могла бы, конечно, убедить себя, что он достаточно разумен, чтобы не спрыгнуть с крыши общежития в три часа ночи. Но его разум сейчас был под вопросом. А я предпочитаю опираться на факты, а не на надежды. — Будешь следить за Тайлером, — сказала я Вещи, сидя на кровати и застёгивая ремень с ножами. — Если он решит внезапно сбежать, устроить самоубийственный поход или просто перестанет двигаться дольше двенадцати часов — немедленно сообщи Роуди. Вещь выразительно щёлкнул пальцами, изображая военную честь. Потом, к моему удивлению, нарисовал на листке маленькое сердечко и стрелу, перечёркнутую крест‑накрест. — Я не бросаюсь чувствами, — сухо заметила я. — Я бросаюсь только в опасность. И в этом, кстати, сейчас нуждаюсь. Он обречённо «вздохнул»: пальцы сложились в жест, очень похожий на усталость, но всё же согласился. Я видела, как он колеблется: отправиться со мной, как обычно, или исполнить поручение. В итоге победило второе. Одна из немногих причин, по которым я терплю его, — способность понимать, когда спорить бесполезно. Когда дверь за ним закрылась, в комнате повисла непривычная тишина. Без его шороха, без тихих стуков по столу, без того странного ощущения, что за тобой кто‑то постоянно наблюдает, но не с целью убить, а с целью подать вовремя платок. Я поймала себя на мысли, что часть меня хотела бы, чтобы Вещь поехал со мной. Вдвоем бы мы быстрее управились. Но я уезжала, оставляя за спиной не только школу, но и Тайлера. В состоянии, которое я ненавидела и которое не могла исправить.

***

Дом Патрика Китона был небольшой, двухэтажный, с облупившейся краской на крыльце и давно не подстриженными кустами. Типичный дом человека, у которого давно не доходили руки до домашних дел. Через семь минут после прибытия я уже стояла в гостиной. Ещё через три убедилась, что сигнализация отключена, а ближайшие соседи достаточно глухи и заняты собой, чтобы не обратить внимания на тихие шаги внутри «запечатанного» дома. Я начала свой обыск с очевидного. Рабочий стол. Тумбочка у кровати. Ванная. Кухня. Я искала не прямые улики, их давно забрали. Меня интересовали обрывки: записи, счета, странные контакты, визитки, чеки, фотографии. Все, что любит упускать полиция. Патрик оказался скучным человеком. По крайней мере на поверхности. Счета за электричество, просроченная подписка на кабельное, лекарства от бессонницы и тревоги. Несколько фотографий, но ни одной свежей. На всех он был один. Одиночество просачивалось из вещей так же отчётливо, как запах старого табака из стен. Я невольно провела параллель: человек, живущий в таком доме, был идеальной мишенью для того, кто умеет находить трещины в чужой психике и расширять их до пропасти. Почему-то я стала мысленно сравнивать его с Тайлером: тоже одиночка. Тоже с тенью в голове. Вопрос, который я не хотела формулировать, всё равно всплыл: что будет, если я оставлю его в покое надолго? Сможет ли он справится со всей этой ситуацией? Или, наоборот, замкнётся настолько, что перестанет быть чем‑то, кроме призрака в стенах Невермора? Я отмахнулась от этих мыслей и вернулась к обыску с удвоенной тщательностью. Если я не могла даже сейчас вытащить Тайлера из собственной головы, то хотя бы могла ускорить процесс обыска, чтобы снова оказаться к нему поближе. Через двадцать минут методичного осмотра я начала раздражаться. И снова всё было слишком нормальным. Слишком чистым. Такое чувство, будто кто‑то прошёлся здесь вторым слоем, уже после официальных обысков, и убрал всё, что могло бы заинтересовать меня. Я как раз закрыла очередной пустой ящик комода и поднялась, чтобы перейти в другую комнату, когда за спиной раздался злой голос: — Какого чёрта? Я замерла на долю секунды и только затем медленно обернулась.