Тёмная сторона

POV Тайлера. Я думал, что привык к потере. Звучит мерзко, но это правда. Когда ты с детства живёшь с ощущением, что внутри тебя что‑то сломано, начинаешь заранее готовить себя к тому, что люди вокруг рано или поздно уйдут. Или ты уйдёшь от них. Или уйдёшь сквозь них, оставив после себя только кровь и крики. Но к этому все равно нельзя привыкнуть. Как можно принять то, что целая община, члены которой смотрели на меня не как на чужака, а как на кого‑то своего, превращается в ряды одинаковых холмиков? Как их имена остаются только на табличках и в моей голове? Как запах дыма до сих пор стоит в носу, хотя меня даже рядом не было во время пожара? Я снова потерял тех, кто был мне дорог. Снова. И в какой‑то момент мысль, которую я так долго гнал от себя, стала звучать слишком громко, чтобы её игнорировать: может, со мной нельзя быть рядом. Может, единственный способ кого‑то защитить — это держаться от всех подальше. Быть одному проще. Никого не подводишь. Никто не подводит тебя. Никого не хоронишь в земле. Теоретически это звучит логично. Именно поэтому я решил, что лучше спрятаться от всех. Дать себе… не знаю, что. Время, чтобы не разорваться от всего сразу? Я уставился в одну точку на стене и пытался не думать. Огонь. Люди, которых я знал по именам, по привычкам, по тому, как они смеялись в доме. Всё это всплывало снова и снова, как будто кто‑то нажимал повтор в моей голове. И поверх этого я видел её лицо. Уэнсдей. Она пыталась помочь мне. В своем фирменном стиле, конечно: немного отстраненно, порой пугающе хладнокровно, но за всем этим мрачным фасадом я чувствовал ее заботу и отчаянно за нее цеплялся. А я? Я как последний идиот грубо отверг все ее попытки. Наш последний разговор мучил меня, выжигая внутренности токсичным чувством вины. Я до сих пор видел перед глазами, как она тогда изменилась в лице, когда я сказал, что не хочу ни говорить, ни слушать. Это было не что‑то драматичное, не слёзы, не истерика. Просто тонкое, почти незаметное смещение. Как будто кто‑то закрыл ещё одно окно в доме, и стало чуть темнее. Я ненавижу, что помню такие детали. Ненавижу, что знаю, как она сжимает губы, когда что‑то задевает её сильнее, чем она готова признать. Как чуть дёргается уголок рта, когда она сдерживает саркастический комментарий. Как взгляд на долю секунды становится мягче, прежде чем снова превратиться в ледяной. Наш последний разговор крутился в голове, как заевшая пластинка. Я слышал свой голос — грубый, отстранённый, чужой. Видел, как в её взгляде что‑то гаснет. И понимал, что это не то, чего я на самом деле хотел. Мы через столько прошли вместе. Столько раз смотрели смерти в глаза, столько крови выпили друг у друга, чтобы в итоге понять, что хотим быть вместе. И как бы сильно я ни был убежден, что находиться рядом со мной смертельно опасно, я осознал одну непреложную истину: я не был готов отказаться от Уэнсдей. Ведь я люблю её. Но что самое невероятное — она любит меня. Не теми словами, которыми разбрасываются в фильмах. Не красиво, не правильно. Но по‑настоящему. До тошноты, до страха, до желания одновременно спрятать её от всего мира и оттолкнуть, чтобы этот мир до неё не дотянулся через меня. И, если рядом со мной опасно, значит, надо не бежать от неё, а сделать так, чтобы рядом со мной перестало быть опасно. Или хотя бы опасность была направлена не на неё. Решение пришло внезапно и просто: поговорить. Нормально и без криков. Объяснить все. Не оправдываться, а хотя бы дать ей знать, что дело не в ней. Что я отталкивал не её, а всё, что напоминало мне, что я всё ещё жив. Я поднялся, накинул куртку и вышел из комнаты, пока не передумал.

***

Дорога до Офелия-холл показалась бесконечной. Я ловил на себе взгляды: сочувствующие, любопытные, даже осуждающие. Игнорировал все. В голове была только одна цель: дойти, постучать, извиниться и все объяснить. Я постучал. Раз, второй. Ответа не было. Внутри что‑то шевельнулось: нетерпение, смешанное с тревогой. Я толкнул дверь. Она была не заперта. Но в комнате было пусто. Точнее, почти пусто. На кровати Уэнсдей сидел Вещь и лениво листал какой‑то журнал, переворачивая страницы пальцами. — Серьёзно? — выдохнул я. — Ты читаешь журналы? Он подпрыгнул, резко захлопнул глянец и повернулся ко мне. Пальцы забарабанили по покрывалу, складываясь в быстрые жесты. — Спокойнее, — поморщился я. — Я ещё не настолько хорошо понимаю твой ручной язык. Он закатил… ну, если бы у него были глаза, он бы их закатил. Вместо этого он театрально ударил себя ладонью по «лбу», потом показал на меня, на дверь и на пустую кровать Уэнсдей. — Я вижу, что её нет, — процедил я. — Я как раз хотел спросить, где она. Вещь замер. Пальцы зависли в воздухе. Если бы руки умели выглядеть виноватыми, это было бы именно так. — Вещь, — медленно сказал я, чувствуя, как внутри поднимается нехорошее предчувствие. — Где Уэнсдей? Он попытался изобразить что‑то невинное. Типа «понятия не имею». Пальцы развели в стороны, как у человека, которого застали на месте преступления без улик. — Даже не думай мне врать, — я сделал шаг ближе. Он постучал пальцами по кровати, будто взвешивая, стоит ли говорить. Потом медленно, нехотя, начал складывать жесты. Я поймал знакомые: «поехала», «Платтсбург», «дом», «убийца». Секунда. Две. Смысл докатывается, как ударная волна. — Подожди, — я моргнул. — Она… поехала в Платтсбург. В дом Патрика Китона? Вещь кивнул. Пальцы дёрнулись, добавляя: «одна». Меня словно ударило током. — ОДНА?! — голос сорвался сам по себе. — Ты в своём уме?! Он отпрянул, сжал пальцы в кулак, потом снова задвигал ими, пытаясь оправдаться. Что‑то вроде: «она попросила», «я должен был остаться здесь», «следить за тобой». — Следить за мной?! — я почти рассмеялся, но получилось зло. — А кто, по‑твоему, будет следить за ней, пока она шастает по дому убийцы, который мог работать не один?! Вещь замер, видимо, наконец поняв ситуацию. — Ты должен был пойти с ней, — выдохнул я, чувствуя, как злость смешивается с паникой. — Или хотя бы сказать мне. Я бы… Я осёкся. Я бы что? Пошёл с ней? Да. Вмешался бы. Встал бы между ней и всем, что могло на неё напасть. Именно этого она и не хотела. Не после того, как я дал понять, что не хочу ни с кем общаться. Даже с ней. Поэтому и поехала одна. — Адрес, — сказал я, сжав зубы. — Дай мне адрес этого чертового дома. Вещь резко метнулся к столу, вытащил из ящика мятый листок, быстро нацарапал на нём адрес и сунул мне в руку.

***

Такси приехало быстро. Водитель бросил на меня быстрый оценивающий взгляд: один из тех, что за секунду измеряют твой уровень неадекватности и платёжеспособности. Дорога до Платтсбурга прошла в каком‑то мутном тумане. Я помнил только, как сжимал край потёртого сиденья так, что побелели костяшки пальцев, и как в голове крутилась одна и та же картинка: Уэнсдей в чужом доме, среди чужих теней, и кто‑то, кто может также наведаться туда. Несколько раз водитель пытался завести разговор: про погоду, про пробки, про то, что в Платтсбурге «сейчас творится чёрт‑знает‑что», но я отвечал односложными звуками. В какой‑то момент он понял намёк и включил радио погромче, заглушая тишину между нами. Когда он, наконец, затормозил у облупившегося двухэтажного дома с жёлтой лентой на крыльце, сердце стучало где‑то в горле. — Точно тут? — спросил он, оглядывая дом с сомнением. — Точно, — бросил я, сунул ему деньги, даже не дослушав сумму, и вылез из машины. Такси уехало, оставив после себя запах бензина и короткое эхо мотора, а я остался один перед домом. Но через пару минут я уже стоял в коридоре. Затхлый запах чужой жизни, остановленной на полуслове, ударил в нос. Я двинулся вперёд, прислушиваясь. Где‑то в глубине дома послышался тихий скрип. Потом глухой звук закрывающегося ящика. Я знал, на что Уэнсдей способна. Видел, как она справляется с вещами, которые свалили бы с ног любого взрослого. Но это не отменяло факта: она живая. Не неуязвимая. И да, рядом с ней обычно всегда есть кто‑то, кто подстрахует. Прокравшись по темному коридору, я замер на пороге спальни. Она была там. Живая и невредимая. Уэнсдей методично и невозмутимо рылась в шкафу убийцы, словно искала там свой любимый черный свитер. На кровати уже лежала аккуратная кучка: какие‑то бумаги, пара старых фотографий, пустые коробки от лекарств. Она была сосредоточена, брови сведены, губы сжаты в тонкую линию. Такое выражение я видел у неё, когда она собиралась кому‑то вскрыть грудную клетку. В переносном смысле. Хотя иногда и в прямом. Облегчение, на долю секунды захлестнувшее меня, тут же смыло раскаленной волной жгучей, неконтролируемой злости на ее безрассудство. Адреналин с силой ударил в виски. — Какого чёрта? — вырвалось у меня громко, прежде чем я успел себя остановить. Она замерла, потом медленно выпрямилась и обернулась. Её взгляд скользнул по мне сверху вниз, оценивающе, как будто я был не человеком, а неожиданной уликой, которую кто‑то подкинул на место преступления. Я сделал к ней несколько шагов, чувствуя, как в груди всё кипит. — Ты в своём уме? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. — Что ты здесь делаешь одна? — Я ищу зацепки, Тайлер, — её голос звучал так ровно, будто мы обсуждали погоду за утренним кофе, а не стояли посреди дома маньяка. — В отличие от тебя, я предпочитаю действовать, а не упиваться самобичеванием в четырех стенах. Меня словно хлестнули по лицу. Страх за неё, который я едва сдерживал всю дорогу, моментально трансформировался в обжигающую, слепую ярость. — Что?! — рявкнул я, шагнув так близко, что между нами почти не осталось расстояния. — Ты притащилась сюда! Одна! Ты хоть на секунду подумала своей гениальной головой, что сюда мог вернуться кто-то из его сообщников? Что ты бы даже удивиться не успела?! Уэнсдей даже не моргнула. Только чуть вздёрнула подбородок, глядя на меня своими непроницаемыми чёрными глазами. — Я не нуждаюсь в няньках. И уж тем более в тех, кто еще вчера доходчиво объяснил, что мое присутствие его тяготит. Так что избавь меня от своих истерик и не мешай работать. — Истерик? — я почувствовал, как у меня нервно дергается челюсть. — Я пытаюсь спасти твою чертову жизнь! Потому что ты ведешь себя как безрассудная идиотка! Её глаза опасно сузились. Тонкий ледяной фасад дал трещину. — Не смей, — голос Уэнсдей упал до зловещего шепота, от которого в любой другой ситуации у меня бы мурашки побежали по спине. — Не смей так со мной разговаривать, Галпин. Ты не имеешь ни малейшего права врываться сюда и читать мне морали! Мой контроль окончательно лопнул. Я больше не соображал, что делаю, все инстинкты свелись к одному первобытному порыву. Шаг, резкий рывок, и я грубо впечатал её спиной в стену рядом со шкафом. Дерево глухо стукнуло от удара. Я навис над ней, тяжело дыша, уперевшись руками в обои по обе стороны от её лица и отрезая все пути к отступлению. Она не испугалась. Наоборот, в её расширившихся зрачках вспыхнул темный, дикий вызов. — Пусти, — процедила она сквозь зубы, хотя её руки даже не попытались меня оттолкнуть. — Нет, — выдохнул я ей прямо в губы. Злость билась в венах вперемешку с чем-то куда более опасным и дурманящим. — Я имею право. Потому что я чуть с ума не сошел, пока ехал сюда. Потому что я ненавижу себя за то, что сказал тебе в нашем последнем разговоре. И потому что, если с тобой что-то случится… я этого не переживу. Она открыла рот — наверняка чтобы ответить очередной колкостью, чтобы снова попытаться ранить меня словами, — но я не дал ей этого сделать. Я впился в её губы жадно и отчаянно, выплескивая в этот поцелуй весь свой липкий страх, всю скопившуюся ярость и ту самую тошнотворную, неправильную любовь. На долю секунды она замерла, словно от шока, а затем её холодные пальцы мертвой хваткой вцепились в мои волосы. Она притянула меня еще ближе, отвечая с такой же неистовой, разрушительной страстью, словно мы оба пытались доказать друг другу, что всё ещё живы. Её губы были холодными, как мрамор, но под этим льдом бушевало пламя, которое обжигало меня изнутри. Я не думал, не анализировал, а просто действовал, ведомый этой безумной смесью злости и желания. Мои руки скользнули вниз, грубо сжимая её талию, прижимая её тело к своему так сильно, что она выгнулась, издавая приглушенный стон прямо мне в рот. Уэнсдей не сопротивлялась. Нет, она атаковала в ответ. Это не было любовью. Это была война. Её глаза, тёмные и яростные, встретились с моими, и в них не было ни капли сожаления. Её ногти впились в мою шею, царапая кожу, оставляя жгучие следы, которые только подливали масла в огонь. Она оторвалась от моих губ на миг, чтобы прошипеть: — Ты… сволочь… Я развернул её лицом к стене одним резким движением, прижимая её грудью к холодным, пыльным обоям. Я все еще был одет в пуховик, но я даже не стал его снимать, а лишь рванул молнию до конца. Руки дрожали, когда я задрал подол её чёрного платья. Под ним были только тонкие чёрные колготки, облегающие ноги, как вторая кожа. Я зацепил пальцами резинку у талии и резко рванул вниз до середины бёдер. Колготки сползли, цепляясь за кожу, обнажая бледные бёдра и оставляя на них тонкие красные следы. Я не торопился. Сначала медленно провёл пальцами между её ног, проверяя, что она была готова. Её тело дрогнуло под моими пальцами, бёдра чуть раздвинулись, мышцы внутри пульсировали, приглашая. Она соскучилась по мне. Это осознание ударило в грудь, как молния. Я прижался губами к её уху, голос сорвался на хрип: — Видимо, сволочизм тебя очень возбуждает. Она не ответила. Только прерывисто выдохнула и прогнулась назад, прижимаясь ягодицами к моей ладони. Я быстро освободил себя, нетерпеливо рванул её трусики в сторону и вошёл в неё одним долгим, мучительным толчком. До предела. Она втянула воздух сквозь стиснутые зубы, но не вскрикнула. Только ладони упёрлись в стену, пальцы растопырились, сминая обои, чтобы удержать равновесие. Её тело содрогнулось от внезапного вторжения, но она выгнулась, принимая меня. Я сразу начал двигаться быстро и резко, входя и выходя из неё в бешеном ритме. Каждый толчок был как удар, как выплеск всей накопившейся ярости и страха. Уэнсдей опиралась на стену крепче, ладони скользили по обоям. Я чувствовал, как ее тело отзывалось, мышцы внутри сжимались вокруг меня жадно, почти болезненно. Чувствовал, как она дрожит, как её колени подгибаются, но она держалась, встречая каждый мой рывок. Она молчала. Было слышно только ее дыхание, срывающееся на каждом толчке. Но её тело отвечало: бёдра подавались назад, встречая меня жадно, мышцы внутри сжимались вокруг меня так сильно, что я чувствовал каждую её судорогу. Её колени стали подгибаться сильнее. Дыхание превратилось в короткие, сдавленные стоны, которые она глушила, прикусывая губу. Она уже не просто опиралась на стену: ладони скользили вниз, тело выгибалось в моих руках. Я грубо схватил её за косы, рванув назад и наматывая чёрные пряди на кулак, прижимая её ближе к себе. Её голова запрокинулась, шея обнажилась, и я впился в неё губами, покусывая кожу, оставляя влажные, жгучие следы. Каждый укус был как вспышка злости и желания, смешанных в одно. Я чувствовал, как она приближается, как всё в ней натягивается, и это подтолкнуло меня на грань. Но я понимал: она упрямо сдерживает своё удовольствие, не даёт себе сорваться первой, будто мстит мне. Это разозлило меня ещё сильнее — и в то же время раззадорило. Но я знал её слишком хорошо. Знал, что сломает эту стену. Моя свободная рука скользнула под платье, под тонкую ткань, и я больно ущипнул её за соски, зная, как ей это нравится, как эта вспышка боли всегда толкает её за грань. Уэнсдей вскрикнула — коротко, резко, почти против воли, — и кончила мгновенно. Тело содрогнулось в конвульсиях, мышцы внутри сжались так сильно, что это почти добило и меня. — Не смей… меня… так… больше… пугать, — повторял я, вбиваясь в неё резкими толчками, губы не отрывались от её шеи — покусывали, целовали, шептали прямо в кожу. Последние рваные толчки, и я выскользнул в самый последний момент.

***

Мы сидели на полу, прислонившись спинами к холодной стене, вдыхая тяжелый от пыли и того, что несколько минут назад произошло между нами, воздух. Мы молчали. Не потому что не было что сказать. Наоборот, слов было слишком много. Они мешались в голове, как обломки после взрыва. Я первым протянул руку. Осторожно обнял Уэнсдей за плечи и притянул ближе. Она не отстранилась, просто чуть сместилась, позволяя мне устроиться удобнее. Я наклонился и коротко поцеловал её в висок, будто боялся спугнуть. — Ты простишь меня за «безрассудную идиотку»? — тихо спросил я, чувствуя, как у меня предательски хрипит голос. Она не сразу ответила. Её профиль был резким на фоне бледной стены, а взгляд был устремлён куда‑то вперёд на полупустой шкаф, как будто там могло быть что‑то интереснее, чем наш разговор. — Это было грубовато, — наконец сказала она. Я усмехнулся, выдохнув. — Знаю, — я чуть сильнее сжал её плечо. — Я… правда перегнул. Но я очень испугался за тебя, Уэнсдей. По‑настоящему. Она повернула голову и посмотрела на меня. В её глазах уже не было того лезвийного холода, который резал меня в спальне минутами раньше. Осталась лишь усталость. И что‑то мягче, чем она сама, наверное, была готова признать. — Ты не обязан извиняться за страх, — сказала она. — Это нормальная реакция. Извиняться нужно за другое. Я мельком посмотрел на неё. — За что? — За то, что ты решил, будто я беспомощна, — её голос оставался ровным, но в нём звенела сталь. — Будто не понимаю, куда лезу и чем рискую. — Я никогда так не думал, — я покачал головой, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ни секунды. Но Уэнсдей…Ты самое дорогое, что есть в моей жизни. Звучит пафосно, но это так. И когда ты просто отправляешься в дом убийцы одна… Я сделал паузу, подбирая слова. — Я не считаю тебя слабой, — выговорил я медленно, чтобы она не успела вставить что‑нибудь колкое. — Ни секунды. Наоборот. Ты самый смелый человек, которого я знаю. Но это не значит, что я буду спокойно смотреть, как ты снова и снова ныряешь в опасность, будто тебе нечего терять. Она молчала пару секунд, изучая моё лицо так, будто искала там подвох. — Ладно, проехали, — наконец произнесла она. Я не успел выдохнуть облегчённо, как она продолжила: — Просто я не знала, что делать. Я бы позвала тебя, но ты сам отдалился в своём горе. Ты выстроил вокруг себя стены, а потом возмутился, что я не догадалась, как через них пробраться. Больно, но справедливо. — Я знаю, — тихо сказал я. — Мне просто нужно было немного времени, чтобы не развалиться на части при тебе. — В следующий раз, — она чуть наклонила голову, — попробуй хотя бы обозначить, что ты не исчезаешь навсегда. Я не телепат. — Постараюсь, — я криво усмехнулся. — Обещаю. Мы ещё немного посидели в тишине, лучшая лишь свое дыхание. Через минуту я поднялся на ноги и протянул ей руку. — Вставай, детектив, — сказал я. — У нас всё ещё есть дом убийцы, который нужно обыскать. Она посмотрела на мою ладонь, как на предмет, который нужно классифицировать, потом всё‑таки вложила в неё свою и поднялась. Движение было плавным и уверенным, словно несколько минут назад она не позволяла себе ничего похожего на уязвимость. Я отпустил её руку с лёгкой неохотой и повернулся к кровати. На покрывале был аккуратный хаос: квитанции, какие‑то счета, распечатки, обрывки писем, старые фотографии. Жёлтая, выцветшая жизнь Патрика Китона, разложенная по слоям. — Что‑нибудь нашла? — спросил я, наклоняясь над бумагами. Уэнсдей нахмурилась. — Пока нет, — отозвалась она, подходя к стеллажу у стены. — Большинство из этого — бытовой мусор. Коммунальные счета, доставка еды, пара штрафов за парковку. Ничего, что кричало бы: «Я тайный маньяк». Уэнсдей фыркнула и принялась методично осматривать полки: книги, коробки, стеклянные банки с каким‑то хламом. Я раскладывал бумаги в небольшие кучки: «финансы», «медицина», «прочее». Пальцы автоматически сортировали, пока взгляд скользил по строчкам. Фамилия. Адрес. Сумма. Подпись врача. Дата. И тут взгляд зацепился. Рецептурный бланк. Печать клиники. Неразборчивый росчерк врача. Название препарата. Я замер. Я знал это название слишком хорошо. В горле пересохло. Я взял лист ближе к свету, ещё раз пробежался глазами по строчкам, проверяя, не ошибся ли. Те же дозировка, когда Хайд внутри выл от отсутствия хозяина, а я от боли в теле и галлюцинаций. — Уэнсдей, — хрипло позвал я. — Иди сюда. Уэнсдей оказалась рядом через пару секунд, как будто телепортировалась. — Что? — спросила она. Я молча протянул ей рецепт. Она взяла лист, пробежалась взглядом по строкам. Брови чуть дрогнули. — Ты знаешь, что это? — уточнила она. — Знаю, — я сглотнул. — Мне давали то же самое. Когда… пытались стабилизировать меня, если так можно сказать. Она ещё раз посмотрела на бланк, потом на меня. — То есть, — медленно произнесла девушка, — Патрик Китон принимал те же таблетки, что и ты. — Похоже на то, — я кивнул. Сердце стучало глухо, как будто где‑то вдалеке. — Это не антидепрессанты и не что‑то для сна. Это именно та химия, которой меня держали в узде. Но в общине это временная мера, пока ты не научишься справляться самостоятельно. Она перевела взгляд обратно на рецепт. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который я уже научился узнавать: она только что нащупала новую ниточку. — Значит, он мог быть хайдом, — сказала она. — И даже быть связанным с вашей общиной. Я протянул руку, забрал рецепт у неё и аккуратно сложил лист пополам. — Это надо сохранить, — сказал я. — И никому не показывать, пока мы не поймём, что, черт возьми, происходит. — Согласна, — она кивнула. — Это не то, что я хочу видеть в руках у местной полиции. Они либо не поймут, либо поймут слишком буквально. Я сунул рецепт во внутренний карман куртки, чувствуя, как бумага шуршит о подкладку, будто напоминая о себе. Мы ещё какое‑то время обыскивали дом, комната за комнатой. Но кроме пыли, старых вещей и пустых бутылок ничего не нашли. Никаких тайников, никаких дневников с признаниями, никаких цепей на стенах. У нас был только рецепт. — Похоже, на сегодня всё, — наконец сказала Уэнсдей, вернувшись в спальню. — Если здесь и были настоящие улики, их уже забрали. Или он позаботился, чтобы их не было. — Тогда у нас есть только это, — я постучал пальцами по карману. — И твоя интуиция. — Этого достаточно, чтобы начать, — отозвалась она. — Остальное добудем. Мы спустились вниз. Дом казался ещё более пустым, чем когда я вошёл сюда впервые. Как будто, вытащив из него одну важную деталь, мы обрушили всю конструкцию. На крыльце воздух показался почти свежим, несмотря на запах сырости и старой краски. Солнце клонилось к закату, окрашивая облупившиеся стены в тускло‑оранжевый. — Вызовешь такси? — спросила она. — Уже, — я достал телефон, открыв приложение. Пара кликов, и нам пообещали машину через десять минут. Мы отошли от крыльца и встали у обочины. Дорога была почти пустой. Где‑то лаяла собака, в соседнем доме хлопнула дверь, мелькнула чья‑то тень за занавеской. Я сунул руки в карманы, пытаясь согреться от внезапного холода, который пробрал меня до костей. Но этот холод был не от погоды, а от того, что мы только что узнали. Хайд. Ещё один. Возможно такой же, как я. Возможно хуже. Возможно бывший член общины. И где‑то в этом уравнении стояла Уэнсдей. Всегда идущая туда, где тоньше лёд. Я смотрел на ее профиль, когда отчётливо почувствовал на себе чей-то взгляд. И не просто случайный, а пристальный, даже выжидающий. Как прицел прямо между лопаток. Я медленно оглянулся. Вроде бы ничего. Пустая улица, редкие машины вдалеке, дома с закрытыми окнами. Никаких фигур в тени, никаких силуэтов в проёмах дверей. Но ощущение не проходило. Кожа на затылке стянулась, как от мороза. — В чём дело? — спросила Уэнсдей. Она стояла рядом с руками в карманах пальто и внимательным взглядом. — Да так, показалось, наверное, — медленно сказал я, ещё раз окидывая взглядом дома. Она чуть прищурилась, и тоже оглядела улицу. На секунду её лицо стало совсем неподвижным, как у хищника, принюхивающегося к воздуху. Тут из‑за поворота показалось такси. Черный кузов, знакомый логотип на двери. Машина подкатила к обочине, и фары на мгновение ослепили нас. — Поехали, — сказала Уэнсдей. Девушка села назад, и я закрыл дверцу. Сам же обошёл машину и ещё раз машинально оглядел улицу. Ничего. Только дом с жёлтой лентой, похожий на старую рану, и ощущение, что кто‑то всё ещё стоит где‑то вне поля зрения. Я сел в такси, захлопнул дверь. Машина тронулась. Дом убийцы остался позади, медленно уменьшаясь в зеркале заднего вида, пока не превратился в маленькое тёмное пятно. Ощущение чужого взгляда не исчезло до самого поворота на шоссе.