Тёмная сторона

POV Тайлера На следующий день мы снова сидели в комнате Уэнсдей. Всё выглядело так же, как всегда: её стол, заваленный бумагами, мой ноутбук, Вещь, который время от времени забирался на клавиатуру, словно это его территория. Я устроился на краю её кровати, опираясь локтями на колени. Она сидела за столом, лист рецепта из дома Китона лежал перед ней, прижатый к столешнице чёрной ручкой. — Итак, — сказала она, не поднимая взгляд. — Патрик Китон. Почти наверняка Хайд. Убивает не кого‑то случайного, а Дэвида Стоуна. — «Не случайного» — спорно, — буркнул я. — На бумаге он выглядит как самый обычный мужик. Взрослый, семьянин, работа, ипотека, двое детей. Ни тебе Невермора, ни странных родственников, ни странных инцидентов. Она кивнула. — Именно поэтому он меня и интересует, — спокойно сказала она. — Если бы он был кем‑то вроде нас, я бы поняла мотив быстрее. Но он — нормальный, скучный, социально адаптированный человек. — Может, Китон просто сорвался. Хотя хайды не «просто» срываются. Им нужен триггер. Или цель. Или тот, кто эту цель обозначит, — я помолчал, потом выдохнул. — Смотри. Я почти уверен, что Китон как‑то связан с общиной. Но я сомневаюсь, что он был её полноценным членом. — Почему? — она чуть приподняла бровь. — Потому что после общины таблетки уже не нужны, — ответил я. — В этом весь смысл. Там учат самостоятельности. Если ты её освоил, коктейль больше не нужен. Если нет… тебя либо не выпускают, либо ты сам долго не живёшь, — провёл ладонью по волосам. — Так что, скорее всего, — продолжил я, — Китон либо ушёл до того, как научился контролю, либо ушёл уже с контролем, а потом сам решил начать убивать. Но тогда вопрос: какого чёрта он поехал в Милтон? И почему именно Дэвид Стоун, примерный семьянин из пригорода? — Возможно они были знакомы до всего этого, — предположила Уэнсдей. — Родственники. Соседи. Пациент и врач. Учитель и ученик. Любая связка, которая не лежит на поверхности. — Я гуглил его, — вздохнул я. — Ничего. Уэнсдей откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. — Есть ещё один момент, который мне не нравится, — сказала она. — Дом Китона. Я поднял взгляд. — Что с ним? — Ощущение, — она чуть сузила глаза, вспоминая. — Когда мы там были… Следы полиции — понятно. Бардак после обыска тоже. Но под всем этим был ещё один слой. Как будто после копов там побывал кто‑то ещё. Кто-то более аккуратный и целенаправленный. Я вспомнил ту странную пустоту в некоторых местах — не просто разобранные ящики, а словно вычищенные. И то липкое чувство чужого взгляда в спину. — Ты думаешь, кто‑то пришёл туда за тем же, за чем и мы? — спросил я. — Или за тем, о чём мы даже не знаем? — У меня ощущение, что кто‑то закончил уборку, пока нас не было, — ответила она. — Полиция забирает улики, но не вычищает следы так избирательно. Там были пустоты. Места, где явно что‑то лежало. Не на виду, но и не слишком глубоко. И это «что‑то» забрала не полиция. Я поёжился. — То есть у нас есть Хайд, который убил примерного семьянина, дом убийцы, в котором после полиции кто‑то ещё что‑то забрал, и рецепт на таблетки, которые давали новоприбывшим хайдам в общине. Осталось только понять, что все это значит. Мы ещё несколько минут перекидывались версиями: что если Стоун когда‑то донёс на кого‑то из изгоев, что если он был случайным свидетелем, что если его убрали «под шумок» других дел. Всё разваливалось на полпути. — Ладно, — устало сказал я, потянувшись к ноутбуку. — Давай попробуем старый добрый метод: интернет. Может, про Китона что‑то всплывёт. Старые статьи. Судимости. Форумы для конспирологов. Что угодно. — Не рассчитывай на здравый смысл в комментариях, — заметила она, но ноутбук пододвинула ближе ко мне. Я устроился рядом с её стулом так, чтобы экран был виден нам обоим. Вещь переместился на край стола, свесив пальцы вниз, будто тоже собирался участвовать. Я набрал в поисковике: «Patrick Keaton Milton убийство», потом просто «Patrick Keaton», потом добавил год, «арест», «пропал без вести». Пара старых заметок о пропавшем бухгалтере, один Патрик Китон из Огайо, какой‑то тренер по бейсболу. — Все не то, — пробормотал я. — Попробуй через дом, — сказала Уэнсдей. — Адрес. Соседи. Иногда проще найти оболочку, чем содержимое. Я кивнул и вбил адрес дома с жёлтой лентой. Пара упоминаний в местных новостях: «дом, где произошло жестокое убийство», фото, которое мы уже видели в деле, немного сплетен. Я уже собирался закрыть вкладку, когда взгляд зацепился за блок «похожие новости». Одна строка ударила, как током:

«Следствие: лесной пожар в округе признан преднамеренным поджогом. Основной подозреваемый — владелец сгоревшего дома».

Рука на тачпаде замерла. — Что? — спросила Уэнсдей, уловив, как я напрягся. Я не ответил. Кликнул по заголовку. Открылась статья местной газеты. Дата — несколько дней назад.

«Следствие по делу о крупном лесном пожаре, унесшем жизни не менее двенадцати человек, вышло на новый этап. Экспертиза показала, что возгорание не было случайным и стало результатом преднамеренного поджога. В качестве основного подозреваемого рассматривается владелец сгоревшего дома, Чарльз Роуди…»

Слова поплыли. Я заставил себя дочитать.

«…окончательных доказательств вины Чарльза Роуди на данный момент нет. Следствие продолжает рассматривать и другие версии…»

В груди стало тесно, как будто кто‑то изнутри упёрся ладонями в рёбра. — Тайлер, — тихо сказала Уэнсдей. — Что там? Я всё ещё молчал. Только сжал челюсти так, что заныли зубы. Статье было уже несколько дней. Несколько дней, а от Роуди ни слова. Ни намёка. Ни одной фразы. Я откинулся на спинку стула, уставился в экран, не видя букв. — Тайлер, — повторила она уже жёстче. — В чём дело? Я снова не ответил, а просто потянулся к телефону. Пальцы сами нашли нужный контакт. «Чарльз». Гудки тянулись слишком долго. На третьем он взял трубку. — Привет, Тайлер, — его голос был уставшим, но привычным. — Как ты? — Почему ты не сказал мне правду? — выпалил я, не давая себе времени на вдох. На том конце повисла тяжелая пауза. — Я… — начал он, затем осёкся. — Я хотел сначала дождаться окончания расследования. Узнать, кто это сделал. Поймать виновных. А потом уже… — Поймать виновных? — я усмехнулся, но вышло хрипло и зло. — Ты в курсе, что главный подозреваемый — ты? Уэнсдей перевела на меня взгляд. Брови чуть сошлись. Вещь тоже замер, внимательно слушая. Снова тишина. Потом Чарльз тихо сказал: — Я знаю, что в статье написано. Я сжал телефон сильнее. — Ты должен был сказать мне, — выдохнул я. Злость чуть отступила, оставив после себя усталость. — Ты знал, что для меня этот пожар — черта. Что я… — голос дрогнул, я сглотнул. — Что я потерял там не меньше, чем ты. И ты решил, что лучше я узнаю об этом из интернета? — Я не хотел добивать тебя, — тихо сказал он. — Ты и так был на грани. Я выдохнул, опустив голову. Он был прав. В этом и была проблема. Через несколько секунд я продолжил. — Ладно, — сказал я, проведя рукой по лицу. — Я понимаю, почему ты так сделал. Но пожалуйста, больше не скрывай от меня такие новости. Пусть они и шокируют. Хорошо? — Хорошо, — ответил он после короткой паузы. — Обещаю. Я буду держать тебя в курсе. Всё, что узнаю от следствия — сразу тебе. — Спасибо, — кивнул я, хотя он не мог этого видеть. В этот момент взгляд зацепился за листок на столе. Рецепт. Аккуратные строки, знакомые названия препаратов. Я потянулся и, не отрываясь от разговора, включил на телефоне громкую связь. Положил его на стол между нами. Уэнсдей едва заметно кивнула. — Чарльз, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Можно спросить… кое‑что ещё? — Конечно, — ответил он. — Если это не о том, как я «предал твоё доверие», — в голосе мелькнула усталая попытка пошутить. — Не об этом, — я покосился на Уэнсдей. — Скажи… после того, как я ушёл, у вас было много новых? Пауза. Я почти слышал, как он нахмурился. — Новых… кого? — уточнил он. — Новых членов общины, — сказал я. — Таких как я. — Нет, — ответил он почти сразу. — Ни одного. После тебя я больше никого не брал. И до тебя это случалось… крайне редко. Ты же знаешь. Я кивнул — по привычке. — А были случаи, — продолжил я, — когда кто‑то уходил, так и не научившись контролю? Срывался? Убегал? Или вы его отпустили, хотя он был нестабилен? На этот раз пауза была длиннее. — К чему такие вопросы, Тайлер? — тихо спросил он. — Ты кого‑то конкретно имеешь в виду? — Я имею в виду, — сказал я, чувствуя, как внутри снова поднимается тяжесть, — что если кто‑то, не справившийся с контролем, решил мстить? За то, что его не спасли. За то, что он стал тем, кем стал. Это… возможно? — Нет, — твёрдо сказал он. — Таких случаев не было. Никогда. Я бы не отпустил того, кто не может держать себя в руках. И ты это знаешь. Я сжал пальцы. — А если он ушёл сам? — Тогда бы он не прожил и месяца, — жёстко ответил Чарльз. — Ты не хуже меня знаешь, какова природа Хайда. Без контроля или без хозяина он сгорает. Либо его ловят. Либо он убивает, пока его не убьют. Это не долгосрочная стратегия. — Но есть же таблетки, — тихо сказал я. — Они могут поддерживать состояние. Не идеально, но… — Тайлер, — перебил он. — Этот коктейль давным-давно вывел отец Айседоры Капри специально для Хайдов. И рецепт на него хранится только у меня. В комнате стало слишком тихо. Даже Вещь перестал шевелиться. Рецепт на столе будто стал тяжелее. — Понятно, — выдавил я. Он вздохнул. — Послушай, — сказал он мягче. — Если ты… вдруг решил поиграть в детектива, Тайлер, то лучше не надо. Я говорю это не как наставник, а как человек, который видел, чем заканчиваются такие игры. Полиция разберётся. Это их работа. Не твоя. Я встретился взглядом с Уэнсдей. Она чуть склонила голову, уголок губ едва заметно дёрнулся — не улыбка, а что‑то вроде: «Ну конечно». — Ладно, — сказал я. — Не волнуйся. Я… просто хотел знать. Хорошо. Пока, Чарльз. — Пока, Тайлер. Я отключил звонок. Тишина в комнате стала натянутой, как струна. Мы с Уэнсдей несколько секунд просто смотрели друг на друга. Её взгляд был внимательным, пронизывающим. — Ты думаешь, — первой заговорила она, — что Чарльз Роуди может быть как‑то связан с Патриком Китоном? Я покачал головой. Слишком резко. — Я не знаю, — честно сказал я. — Но… он не мог. Он не такой. — Я тоже однажды так думала об одном человеке, — спокойно ответила она. — А потом оказалось, что он — монстр-убийца, действовавший по приказу женщины, которую я недооценила. Я отвёл взгляд. — Это не одно и то же, — выдавил я. — Чарльз… он никогда не манипулировал мной. Не использовал. Он пытался только помочь. — Я не утверждаю, что он виноват, — сказала она. — Я говорю, что он — единственный, по его же словам, кто имеет доступ к рецепту коктейля для Хайдов, — она постучала пальцем по листку. — И у нас есть этот чёртов рецепт из дома убийцы. Который, по его словам, был только у него. А теперь еще и то обстоятельство, что пожар в общине не был случайностью. Я смотрел на аккуратные строчки на бумаге и чувствовал, как внутри что‑то трещит между доверием и фактами. Между прошлым и настоящим. — Ты хочешь сказать, что поджог общины, появление Китона и убийство Стоуна могут быть частью одной цепочки? — спросил я. — Я хочу сказать, — спокойно ответила она, — что, возможно, кто‑то очень последовательно работает с Хайдами. Сначала использует одного из них для точечного убийства. Потом уничтожает место, где хайдов учат контролю. И этот кто‑то настолько боится улик, что возвращается в дом Китона после полиции. Я замер. Мысль, которая раньше только мелькала где‑то на периферии, теперь встала во весь рост. — Если общину подожгли не случайно, — медленно произнёс я, — значит, кто‑то знал, кто там живёт. Знал, как мы устроены. Знал про коктейль. Про систему. — Верно. И один такой человек есть, — Уэнсдей выразительно посмотрела на меня, а затем наклонилась вперёд, опершись локтями о стол. — Вопрос не в том, «мог ли Чарльз», — сказала она. — Вопрос в том, насколько ты готов допустить, что человек, который тебя «спас», мог одновременно быть частью системы, которая порождает таких, как Китон. И снабжает их тем же коктейлем. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не готов, — честно сказал я. — Но, похоже, придётся. Она кивнула без тени торжества. — Добро пожаловать в мой мир, — тихо произнесла она. — Здесь никто не такой, каким кажется. И почти все, кого ты любишь, рано или поздно оказываются связаны с монстрами. А иногда сами ими и являются. — Включая меня, — сказал я. — Включая тебя, — без колебаний ответила она. — Но есть разница между теми, кто признаёт, что он монстр, и теми, кто прячется за маской спасителя. Она снова посмотрела на рецепт, потом на меня. — Мы найдём, откуда он взялся у Китона, — сказала она. — И кто ещё, кроме Чарльза, мог до него дотянуться. Потому что если окажется, что кроме него — никто… Я кивнул, чувствуя, как внутри поднимается не страх и не злость, а что‑то холодное и упрямое. — Тогда, — тихо сказал я, — мне придётся задать ему ещё пару вопросов. Уже не по телефону. Уэнсдей чуть прищурилась, в её взгляде мелькнул тот самый хищный блеск. — Сначала факты, — напомнила она. — Потом обвинения. Вещь осторожно подтолкнул рецепт ближе к ней. Я смотрел на лист бумаги и понимал, что где‑то между строчками — не только ответ о Китоне и Стоуне. Где‑то между ними мог оказаться ответ о Чарльзе. И о том, кого еще он всё это время спасал.

***

В течение следующих дней всё остальное превратилось в фон. Пары, задания, разговоры, даже привычные вылазки с Уэнсдей казались чем‑то второстепенным, как шум за стеной. Внутри крутилась только одна петля: Чарльз. Пожар. Рецепт. Поджог. Двойная игра. Мысль о том, что опекун может быть причастен, не просто сидела — она ходила кругами, как зверь в клетке. Каждое утро начиналось с того же ощущения: будто что‑то забыл. Потом вспоминал — нет, ничего. Просто, возможно, человек, которому доверился, сжёг всех, кого вы оба называли семьёй. «Какой у него мотив?» — этот вопрос звучал внутри чаще всего. Деньги? Смешно. Если и могли быть деньги, то только вокруг рецепта. Но кому и зачем он понадобился настолько, чтобы ради него сжечь дом с людьми? Страх? Если к нему пришли и сказали: «Либо ты даёшь нам то, что знаешь, либо мы всё выжжем». Но тогда почему всё равно выжгли? Или это и было «не дал»? Контроль? Возможно, община перестала быть управляемой. Кто‑то из нас узнал лишнее о Роуди, о его прошлом, о том, кто стоит за ним. Увидел в нём не только спасителя. В таком случае пожар не столько трагедия, сколько зачистка. Радикальная, но логичная, если смотреть глазами человека, для которого люди — это ресурс. «Может, они что‑то узнали про него?» — эта версия липла к голове, как дым к одежде. Кто‑то из старших, кто жил там дольше, мог увидеть, услышать, сложить пазл. Случайно подслушанный ночной разговор. Чужой голос в телефоне. Слишком много денег, приходящих откуда‑то. Слишком много секретов, прикрытых словами «ради вашей безопасности». Но каждый раз, когда возникала картинка, как он хладнокровно планирует поджог, всё ломалось. Чарльз не был похож на человека, который способен на подобную жестокость. В памяти всплывали мелочи: как мы впервые разговаривали в его кабинете, и он объяснял, что будет дальше. Как протягивал стакан с водой и капсулу. Как терпеливо выслушивал очередные претензии Брендона, а потом также терпеливо на них отвечал. Как он отчаянно хотел найти Майклу хорошую семью. Это был образ доброго отца, строгого наставника, но не палача. Но с другой стороны, сам я тоже не был похож на монстра, разрывающего людей. Да, снаружи мы редко похожи на то, что творим внутри. От этого становилось только хуже. Вся защита «он не мог» рушилась. «Не похож» — уже не аргумент. Даже Лорел не была похожа на того, кто способен на все ради мести. Моя мать не была похожа на человека, который выберет смерть вместо сына. Слишком много вопросов, слишком мало твёрдой почвы. Как рецепт оказался у Китона? Почему кто‑то зачищал его дом после обыска? Чем больше я крутил это, тем яснее становилось: в голове это не решить. Можно бесконечно переставлять версии, но пока не посмотрю ему в глаза и не спрошу напрямую, всё так и останется дымом. Мысль о Бостоне пришла не сразу, а как будто выплыла из тумана. Сначала как слабый контур: «поехать». Потом уже конкретно: «поехать в выходные, когда Уэнсдей не будет рядом». Её семейный ужин стал удобной пустотой в расписании. Никаких вылазок, никаких новых улик, никакого «пошли, у нас дело». Только я и свободные два дня. Этого было достаточно, чтобы мысль перестала быть теорией и стала планом. Сначала было сопротивление. Был риск, что он скажет пару фраз, и я снова стану тем новеньким из общины, который цепляется за каждое его слово. Потом пришла другая волна: «Если не сейчас, то когда? Когда его арестуют? Когда кто‑то ещё умрёт? Когда ещё месяц будешь просыпаться среди ночи от запаха гари, так и не спросив?» Решение в итоге встало внутри как что‑то неизбежное: я поеду. Мне нужно увидеть его. Не по телефону, а живьём. Увидеть, как он реагирует, смотрит и дышит, когда речь заходит об общине. Чем ближе были выходные, тем меньше оставалось сомнений. Страх никуда не делся. Он сидел под рёбрами. Но поверх него выросло упрямство: либо он предал, либо нет. Продолжать жить в «может быть» стало уже невыносимо. Внутреннее правило сформулировалось само: не ехать за признанием, не ехать за местью, а ехать за информацией. Смотреть, слушать, фиксировать. Не бросаться обвинениями без доказательств. Не подменять факты болью. Ночь перед поездкой растянулась. Сон приходил урывками, каждый раз обрываясь на одном и том же месте: горящий дом и чей-то темный силуэт, скрывающийся за деревьями. К утру я был вымотан, но странно собран. Всё уже было решено. Билет на поезд купил заранее, рюкзак собрал, Уэнсдей заверил, что проведу выходные за учебниками. О поездке я решил сообщить ей уже после. Перед выходом я открыл выдвижной ящик стола, чтобы достать билет на поезд. Пальцы нащупали плотный картон самого билета, а рядом — знакомый гладкий край небольшой прямоугольной коробочки. Я замер. Она лежала там с января. Эту вещь я купил давно, ещё до пожара в общине, когда 14 февраля казалось чем-то далеким. Подарок для Уэнсдей на день всех влюблённых с заведомо идиотской идеей: вручить и посмотреть, как она сначала ударит меня за сам факт акцента на таком празднике, а потом, может быть, всё-таки оставит себе. Теперь это выглядело почти чужой жизнью. Я повертел коробочку в руках, прислушиваясь к тяжести под рёбрами, а затем положил подарок обратно, взял билет и вышел из комнаты. По дороге на вокзал город казался плоским, как декорация. Настоящее действие ждало впереди, в другом городе. В поезде я уставился в окно, механически отсчитывая остановки. Каждый километр приближал к человеку, который мог быть тем, кто когда‑то вытащил меня из ада. Или тем, кто этот ад снова устроил. Две версии Чарльза шли рядом, не давая выбрать одну.

***

Я стоял перед его дверью дольше, чем это было нужно. Ключи лежали в кармане, греясь от моей ладони. Я мог просто открыть и войти, но пальцы не тянулись к замку. Поэтому я просто нажал на звонок. За дверью какое‑то время было тихо. Слишком тихо, чтобы не начать придумывать, что он сейчас там делает: смотрит в глазок, решает, открывать или нет? Потом послышались шаги, щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. Чарльз выглянул, и по его лицу было видно: он точно не ждал меня сегодня. — Тайлер? — брови у него чуть поползли вверх. — Ты что здесь делаешь? «Хороший вопрос», — мелькнуло в голове. — Привет, — я попытался изобразить что‑то вроде лёгкой улыбки. По ощущениям вышло криво. — Да вот, решил приехать в гости. Он распахнул дверь шире, пропуская меня внутрь. — Входи, — сказал он. — Но ты мог бы хотя бы предупредить, что собираешься приехать. Телефон ещё никто не отменял. Я пожал плечами, стягивая куртку. Придуманный заранее текст сам лёг на язык. — Как‑то спонтанно вышло, — соврал я. — Уэнсдей уехала к родителям, в Неверморе делать нечего. Вот и подумал, что неплохо было бы навестить тебя. Половина меня надеялась, что он купится. Вторая половина была уверена, что нет. Он слишком хорошо умел считывать людей. Особенно меня. Роуди задержал на мне взгляд, но потом уголки губ чуть дрогнули. — То есть я у тебя в списке развлечений на случай скуки, — усмехнулся он. — Почётное место, — он покачал головой, но в глазах мелькнула тёплая тень. — Ладно, проходи, — махнул он рукой в сторону коридора. — Чаю? Кофе? Что там сейчас пьют юные бунтари, сбегающие из академий без разрешения? — Чай, — ответил я. — Кофе я и так пью литрами. Через пару минут он вернулся с подносом: две кружки, сахарница и тарелка с печеньем, которое он обожал. — Пойдём в кабинет, — сказал он. — Не хочу сидеть на кухне. Кабинет Роуди всегда казался мне странной смесью тепла и холода: книжные полки до потолка, мягкое кресло у окна, идеально ровный порядок на столе, аккуратные стопки бумаг, всё разложено по папкам. Как в его голове. Всё по полочкам. Мы устроились на креслах напротив стола. — Ну давай, — сказал он, облокотившись на подлокотник. — Рассказывай. Как там твой великий академический путь? Готовишься покорять мир экзаменами? — Скорее пытаюсь не утонуть в конспектах, — фыркнул я. — Но в целом… нормально. По крайней мере, меня ещё не выгнали. — Уже достижение, — кивнул он. — По предметам как? Я начал рассказывать: про преподавателя, который придирался к каждому слову, про лабораторную, которую пол группы завалили, про злоключения ребят с курса. Слова шли сами, по накатанной. Чарльз слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы, вставлял редкие комментарии. Всё это было до боли привычно, как десятки разговоров до этого. Будто ничего не изменилось. Только вот внутри у меня всё время зудела мысль: «Спроси. Спрашивай уже. Сколько можно ходить вокруг?» Он сам обходил тему общины так аккуратно, словно боялся задеть стекло, которое могло треснуть. И я тоже. Мы оба делали вид, что это стекло не занимает половину комнаты. Я ловил моменты, когда разговор поворачивал ближе. — Слушай, а ты… — начал я и тут же осёкся. Что ты? «Не ты ли стоишь за поджогом?» Прекрасно. Очень тонко. — Что? — поднял он на меня взгляд. — Ничего, — отмахнулся я. — Забыл, что хотел сказать. Он чуть сузил глаза, но промолчал. Я сглотнул, загоняя дурные мысли обратно. Если я сейчас начну, то уже не остановлюсь. А я всё ещё не понимал, чего именно хочу от него: признания? Извинений? Подтверждения, что он действительно что‑то скрывает? Пару минут мы ещё говорили о всяких мелочах: о том, как у него на работе, о какой‑то новой статье, которую он читал, о том, что в Джерико наконец‑то починили светофор на перекрёстке. Всё это звучало как фоновый шум. Я кивал, вставлял реплики, но основная часть меня была занята другим: как подвести разговор к общине так, чтобы он не захлопнулся, как мышеловка. «Может, спросить про следствие? Типа «а к тебе приходили ещё полицейские после пожара?» Или… или про других? Про тех, кто там был. Про тех, кто не вышел. Каждый вариант в голове звучал либо слишком прямолинейно, либо слишком жалобно. Я не хотел выглядеть ни обвиняющим, ни просящим. Ни тем более — раненым. — Ты сегодня какой‑то… — он чуть наклонил голову, — рассеянный. В Неверморе точно все в порядке? «В Неверморе — да. Не в порядке тут. И в тебе», — подумал я. — Всё нормально, — сказал вслух. — Просто… много всего навалилось. Он хотел что‑то ответить, но в этот момент у него в кармане завибрировал телефон. Он бросил короткий взгляд на экран, и в его лице что‑то изменилось на долю секунды. Слишком быстро, чтобы понять, что именно, но достаточно, чтобы я это заметил. — Извини, — сказал он, поднимаясь. — Мне нужно ответить. Это ненадолго. — Конечно, — кивнул я, хотя внутри всё сжалось. Он вышел, прикрыв дверь кабинета. Я остался один, с кружкой остывающего чая и собственными мыслями, которые роились, как осиный улей. Я оглядел комнату. Всё то же: полки, стол, кресло. На стене фотография общины до пожара: люди, улыбающиеся в объектив, Чарльз, стоящий в центре с рукой у меня на плече. Я отвернулся. Взгляд сам скользнул к столу. Там лежали аккуратные стопки бумаг, пара папок, блокнот, ещё несколько разрозненных листов и вскрытый конверт, положенный чуть в стороне. Не в папке, не спрятанный в ящик. Просто так. Как будто он недавно его читал. Или собирался. Я какое‑то время просто смотрел на него. Но любопытство взяло вверх. Я встал и подошел к столу, чувствуя, как внутри всё сжалось в тугой комок. Я взял конверт в руки. Он был самым обыкновенным и дешевым, не похожим на тот, что тогда присылали Аддамсы. На белой поверхности чёрным шрифтом значилось имя отправителя. Дэвид Стоун. У меня на секунду перехватило дыхание. Сердце словно провалилось куда‑то в живот. Стоун. Я пробежался глазами по адресу отправителя: Smith street, 16. Сомнений не осталось. Это тот самый убитый Дэвид Стоун. Имя на конверте было чётким, реальным и почти издевательским. Как будто кто‑то специально оставил его на видном месте, чтобы я нашёл. Или наоборот, чтобы в последний момент спрятать. Я даже не успел решить, заглядывать внутрь или нет. В этот момент дверь кабинета резко открылась. — Что ты делаешь? — голос Чарльза прозвучал жёстко, без обычной мягкости. Я обернулся. Он стоял на пороге, смотрел на меня так, будто впервые видел. Взгляд был холодным и прищуренным. Не как у опекуна. Как у врача, поймавшего пациента на лжи. — Ты почему роешься в моих документах? — спросил он уже тише, но от этого не менее опасно. Кровь ударила мне в голову. Стыд и злость смешались в один ком. — Откуда ты знал Стоуна? — вылетело первым, что пришло в голову. Я поднял конверт чуть выше, как улику. — Это не твоё дело, — отрезал он. Что‑то внутри меня щёлкнуло. — Не моё дело? — я почувствовал, как голос срывается. — Ты серьёзно? Он сделал шаг в комнату, дверь за его спиной захлопнулась. — Положи конверт на стол, Тайлер, — сказал он. — И сядь. — Нет, пока ты не ответишь, — я даже не подумал подчиниться. — Как давно ты с ним общался? Сколько писем он тебе отправил? О чём вы говорили? — Я повторяю, — его глаза потемнели, — это не твоё дело. — Этого человека недавно застрелили! — я сорвался на крик. — В упор. И по всей вероятности это сделал хайд! Слова вылетели раньше, чем я успел их остановить. Слишком много всего накопилось, чтобы фильтровать. Роуди нахмурился. — Откуда у тебя такая информация? — спросил он медленно. — Это неважно, — бросил я, сглотнув. Он смотрел на меня пару секунд, и я почти физически видел, как в его голове складывается пазл. Глаза сузились. — Я наслышан о любви твоей подружки к расследованиям, — произнёс он. — Так что могу представить, как вы это выяснили. Меня передёрнуло от его тона. Как будто он говорил не о девушке, которую я люблю, а о надоедливой школьнице, мешающей взрослым заниматься делами. — Не приплетай сюда Уэнсдей, — прошипел я. — Она хотя бы не врёт мне в лицо. — Я тебе не вру, — отрезал он. — Я просто не обязан делиться с тобой каждым своим контактом. Особенно когда это может… — Может что? — перебил я. — Разрушить картинку, в которой ты — благородный спаситель, а не человек, по уши замешанный во всём этом? «Скажи «нет», — почти умолял кто‑то внутри. — Скажи, что это не так. Что ты не с ними. Что ты не знал». Он резко выдохнул, будто сдерживал раздражение. — Я прошу, — сказал он уже жёстче, — чтобы вы с Уэнсдей немедленно прекратили это. Все эти поиски, допросы и копания в чужих делах. Это опасно. — И что же будет, если не прекратим? — спросил я. — Всё это может плохо закончиться, — спокойно ответил он. — Это угроза? — я сделал шаг к нему. В груди уже не просто жгло — полыхало. Он тоже шагнул вперёд. Теперь между нами оставалось меньше метра. Я чувствовал его дыхание, видел, как дёргается жилка на шее. — Это предупреждение, — сказал он. В следующую секунду он рывком потянулся к конверту и вырвал его из моих рук почти без усилий. Бумага неприятно хрустнула. Чарльз отступил на шаг назад, сжимая конверт так, что побелели костяшки пальцев. Лицо у него было спокойным, но глаза… В них мелькало что‑то, похожее на страх. Или на злость. Или на все сразу. — Я просто не хочу, чтобы с тобой и с Уэнсдей что‑то случилось, — произнёс он ровно. — Всё. Занимаетесь учёбой, сдавайте экзамены, живите нормальной жизнью. А не лезете в то, что вас может убить. Я посмотрел на его напряженные плечи, а затем и на конверт в его руке. Слова застряли где‑то в горле. Я понял, что если сейчас открою рот, то либо скажу что‑то, после чего назад дороги уже не будет, либо просто сорвусь так, что уже не остановлюсь. Поэтому я ничего не ответил. Вместо это я развернулся и быстрым шагом вышел из кабинета, направляясь в сторону выхода. Натянув куртку, я вышел из квартиры и с силой захлопнул дверь. Звук разнёсся по лестничной клетке, отдаваясь где‑то в груди. Я остановился на секунду, хватая ртом воздух, как после забега. В голове шумело.

***

Энид оживлённо рассказывала, размахивая вилкой, про новую коллекцию свитеров, которые она нашла в онлайн‑магазине. Я сидел рядом, кивал в нужных местах и почти ничего не слышал. Воскресное утро в Неверморе было шумным, как всегда: кто‑то смеялся на весь зал, где‑то гремела посуда, за дальним столом вампиры спорили о чём‑то, шипя друг на друга. Запах кофе, подгоревших тостов и сиропа висел в воздухе. Всё было слишком нормальным. В душе же было все наоборот. Перед глазами снова и снова всплывала вчерашняя картинка: конверт в моей руке, имя «Дэвид Стоун» на белой бумаге, взгляд Роуди, когда он вырывал это письмо, и его ровный голос: «Я просто не хочу, чтобы с тобой и с Уэнсдей что‑то случилось». Я проглотил кусок тоста, который, кажется, пережёвывал последние пять минут. После того, как я хлопнул его дверью, я почти на автомате дошёл до вокзала. Ноги сами вели в нужном направлении. На вокзале было холодно. Я сел на пластиковую скамейку, уткнулся локтями в колени и просто сидел. Люди ходили туда‑сюда, объявления о поездах звучали над головой, а я варился в собственных мыслях. «Он знал Стоуна. Переписывался с ним, — крутилось в голове. — Скорее всего он и с Китоном был знаком. Слишком много совпадений». Каждый раз, когда я вспоминал, как он сказал «это не твоё дело», внутри всё сжималось от злости. И… от чего‑то ещё. Похожего на разочарование, которое я не хотел признавать. Телефон тогда завибрировал в кармане неожиданно. На экране высветилось: «Роуди». Сообщение было коротким: «Напиши, когда доберёшься до Невермора». Я уставился на эти слова, как будто там должно было быть ещё что‑то. Объяснение. Извинение. Или хотя бы: «Мы поговорим спокойно, когда ты остынешь». Ничего. Только просьба отчитаться, что я доехал живой. Как будто он всё ещё имел право это просить. Пальцы сами набрали: «Доберусь — напишу». Потом стёрли. Потом: «Не волнуйся, я не ребёнок». Стерли снова. В итоге я просто заблокировал экран и сунул телефон обратно в карман, не ответив. Чарльз больше не писал и не звонил. И за всю дорогу обратно я так и не решился первым открыть наш диалог. Каждый раз, когда тянулся палец, внутри поднималась волна упрямства: «Нет. Хватит. Теперь он пусть объясняется». — Как считаешь, Тайлер? — Ага, — выдохнул я, даже не успев толком осознать, что именно она сказала. — Ты вообще меня слушаешь? — она ткнула меня локтем в бок. — Слушаю, — соврал я. — Свитер с котёнком‑оборотнем. Уровень милоты зашкаливает. — Я про котёнка говорила минуту назад, — прищурилась она. — Сейчас я обсуждала, что надо устроить день пижам в общежитии. Ты где летаешь? «В Бостоне, — хотел сказать я. — На той скамейке, где я сидел и думал, что, возможно, мой опекун связан с убийствами». — Просто не выспался, — отмахнулся я. «Напиши, когда доберёшься до Невермора». — Нормально все, — сказал я. И снова укусил себя изнутри за это «нормально». Ничего нормального не было. Я поймал себя на том, что уже в третий раз за утро машинально проверяю телефон. Экран был пуст. Ни от него, ни от кого другого. «Ну и ладно, — упрямо подумал я. — Мне от него ничего не нужно. Хочет молчать — пусть молчит. Мы сами разберёмся». Под «мы» я подразумевал себя и Уэнсдей. Даже если она сейчас в другом городе, я знал: как только она вернётся, мы снова возьмёмся за расследование. И теперь в этой истории было ещё одно имя — Чарльз Роуди. — Ты точно в порядке? — не отставала Энид. — Ты сегодня какой‑то… ну, ещё более мрачный, чем обычно. Скучаешь по Уэнсдей? — Есть такое, — выдохнул я, — Поскорее бы она приехала. Энид улыбнулась и вернулась к своему завтраку. Я взял кружку с кофе, сделал глоток. Напиток был тёплым, но вкус почти не чувствовался. Все рецепторы, кажется, были заняты другим — воспоминанием о том, как он стоял в дверях кабинета и говорил: «Это предупреждение». «Предупреждение о чём? — снова и снова возвращался мозг к одному и тому же. — О том, что если мы продолжим копать, он нас убьет?» — Тайлер, — протянула Энид, — хватит уже зависать. Я не успел ничего ответить. За моей спиной раздался громкий, резкий голос, перекрывший гул столовой: — Тайлер Галпин. Зал будто на секунду притих. Звук моего имени, произнесённый так официально, так жёстко, прошил меня от затылка до пяток. Я обернулся. У входа в столовую стояли двое в полицейской форме и директор Картер. Ко мне же шла шериф Сантьяго. В ее глазах не было холодной решимости. Лишь что-то между сожалением и разочарованием. — Ты арестован за покушение на убийство Чарльза Роуди, — отчётливо произнесла Сантьяго.