Тёмная сторона

POV Уэнсдей Когда наш дворецкий высадил нас у ворот Невермора, вечер уже лег на шпили академии, как чёрный бархат. — Спасибо, Ларч, — кивнула я, забирая из его рук свою небольшую сумку. — Передай маме, что её попытка устроить «радостный, жизнеутверждающий семейный праздник» провалилась. Было слишком мало крови. Он одобрительно кивнул. Для Ларча провал являлся высшей формой комплимента. Пагсли уже вприпрыжку тащил свой рюкзак к Калибан-холлу, размахивая коробкой с оставшимся пирогом. Пирог, к слову, был вполне удачным: начинка из чёрной смородины, крысиных хвостов и тонко нарезанных перчиков чили. Дядя Фестер был тронут до слёз. В прямом смысле: острый перец попал в глаз, когда он сунул лицо в пирог, загадывая желание. Я шла по аллее к главному корпусу и прокручивала в голове выходные. День рождения Фестера удался на славу по меркам моей семьи. Электрические разряды, фейерверки из самодельных бомб. Пагсли попытался привязать к воздушным шарам кузена Итта и запустить его над кладбищем. Мама с папой устроили конкурс «кто дольше продержится в семейном кресле пыток», и, к их разочарованию, выиграл Ларч. Это было неплохо. В меру хаотично. В меру разрушительно. В меру смертельно. И всё равно где‑то в углу сознания постоянно горела тусклая, но упрямая лампочка: община Хайдов, которую сожгли намеренно. Расчётливо. С пониманием, как быстро огонь пойдёт по деревянным перекрытиям, где нужно перекрыть выходы, чтобы люди не успели выбраться. И среди тех, кто знал об этом больше, чем говорил, был человек, который для Тайлера фактически заменил отца. Чарльз Роуди. Но я не собиралась щадить этого человека только потому, что он умел хорошо играть роль заботливого опекуна. Я поднялась по лестнице, минуя знакомые витражи. В коридорах было тихо: большинство уже вернулось с ужина в столовой, кто‑то сидел в общих комнатах. Я шла быстро, мысленно составляя план. Нужно было: 1. Найти Галпина. 2. Вместе подумать, как разговорить Роуди. 3. Еще раз сопоставить все факты. Но помимо всего прочего, я просто соскучилась по Тайлеру. По его рукам, которые он всегда держал чуть напряжёнными, будто боялся сжать слишком сильно. По поцелуям, в которых было больше вины и жадности, чем ему хотелось бы признавать. По тому, как его дыхание сбивалось, стоило мне всего лишь провести пальцами по линии его шеи. Я не верила в терапевтическую силу объятий, но эндорфины никто не отменял. И после очередного раунда обсуждений возможной причастности Роуди к пожару в общине и к Китону ему действительно не помешал бы выброс этих примитивных, но эффективных химических веществ. И мне тоже. Мы оба были перегружены информацией, подозрениями и собственными демонами. Иногда проще всего было заглушить их руками на чужой коже и стоном в чужом горле. Я рассчитывала, что именно так и пройдёт этот вечер: сначала план разговора, потом разбор улик, потом секс, достаточно грубый и честный, чтобы хотя бы на какое-то время заставить его перестать думать о возможном предательстве его опекуна. Но все мои планы разбились о реальность. Не успела я закрыть за собой дверь нашей комнаты, как ко мне подскочила Энид. — Уэнсдей! — Энид буквально врезалась в меня, чуть не выбив сумку из рук. — Наконец-то ты вернулась! Я отступила на шаг, чтобы не получить по носу её локтем. — Здравствуй, Энид, — произнесла я. — Рада видеть, что твой голос всё ещё способен перекрыть любую пожарную сирену. Она, кажется, даже не услышала. — У нас тут такое, ты даже не… — Меня мало интересует светская жизнь Невермора, ты же знаешь. Так что избавь меня от рассказала о чьей-то очередной интрижке. — Дело не в этом! — она схватила меня за рукав и потащила к середине комнаты. — Это… это Тайлер. Я замерла. Внутри что‑то неприятно дёрнулось. — Что с ним? — спросила я, не двигаясь с места. Энид глубоко вдохнула, как будто собиралась нырнуть под воду. — Его… — она запнулась, слова, казалось, застряли у неё в горле. — Его арестовали. Комната на секунду будто сместилась. Не сильно, не так, чтобы я потеряла равновесие, но достаточно, чтобы воздух стал гуще. — Конкретизируй, — сказала я. — Кто, где, за что. — Полиция, — выпалила она. — В столовой. Сегодня утром. Они пришли прямо во время завтрака. С директором. Сказали… — она сглотнула, — сказали, что он арестован за покушение на убийство Чарльза Роуди. Слова легли ровно, как пули в барабан. «Покушение». «Убийство». «Чарльз Роуди». — Опиши, что именно произошло, — сказала я. Голос звучал ровно. Слишком ровно, если судить по тому, как Энид дёрнулась. — Они зашли в столовую, — затараторила она. — Назвали его по имени, все сразу уставились… Сантьяго сказала эту фразу, про арест и покушение, я думала, это какой‑то дурацкий розыгрыш, но… но у второго были наручники. Тайлер сначала просто сидел, как будто не понял, что происходит, потом встал. Он ничего не говорил, Уэнсдей. Вообще. Просто смотрел. Я представила это: зал, полный свидетелей, официальные формулировки, наручники на запястьях. Тайлер, который молчит. — Сопротивлялся? — уточнила я. — Нет, — покачала она головой. — Он… он спросил только: «Он жив?» И шериф только сказала: «Пока да». И всё. Они увели его. Картер шел рядом, как каменный. Я побежала за ними до самых ворот, но меня не пустили дальше. Сказали, что это «дело полиции». А потом… — её голос дрогнул, — потом все начали смотреть на меня, как будто я должна знать, что происходит. Я же его подруга, да? Я же живу с тобой, а ты — с ним… ну, не живёшь, но… Она путалась в словах, но мне было не до лингвистики. Покушение, значит. Неудачное. В этом было что‑то почти закономерное. Человек, который, возможно, годами играл с огнём, в конце концов оказался на линии пламени. Но обвинение в адрес Тайлера было не просто ошибкой. Это было орудием. И кто‑то очень аккуратно направил его туда, где больно. — Когда это произошло по времени? — спросила я. — Сегодня утром. На завтраке. Часов в девять, наверное, но… — Хватит, — мягко остановила я её. — С момента ареста прошло не менее десяти часов. За это время его могли уже допросить, оформить документы, перевезти. — Куда? — растерянно спросила она. — В участок? В тюрьму? В… психушку? — В участок, — ответила я. — Это стандартная процедура. Пока ему не предъявили официальное обвинение, держать его где‑то ещё было бы преждевременно. Энид уставилась на меня в шоке. — Ты говоришь об этом так спокойно, — прошептала она. — Как будто это… не он. Не Тайлер. — Спокойствие — единственное, что в этой ситуации имеет смысл, — сказала я. — Паника не помогает никому. Она судорожно выдохнула. — Ты… ты же веришь, что он этого не делал? — спросила она. — Скажи, что веришь. Я задумалась ровно на секунду. Не потому, что сомневалась, а потому, что привыкла взвешивать слова. — Я верю, что у них нет доказательств, — сказала я. — И что у Тайлера есть алиби. Он был в академии все выходные. Здесь полно свидетелей. Если они решили повесить это на него, им придётся очень постараться. Энид дёрнула плечом, отвела взгляд. Я заметила, как она прикусила губу. — Что? — спросила я. — Просто… — она замялась, теребя край свитера. — Я… не уверена насчёт «все выходные». Я прищурилась. — В смысле? — Я… не видела его всю субботу, — выдохнула она наконец. — То есть вообще. Ни утром, ни днём. Он появился только после ужина. Поздно. И был… ну… в очень плохом настроении. Такой, как будто его только что переехал грузовик, а потом сдал назад. Картинка в моей голове неприятно сдвинулась. — И сегодня на завтраке был мрачнее тучи, — она беспомощно развела руками. — Но я не знаю, где он был в субботу, Уэнсдей. Правда не знаю. Я отметила это как новую переменную. Алиби, которое казалось очевидным, вдруг покрылось трещинами. Не смертельными, но достаточно глубокими, чтобы по ним могли пройтись те, кто очень хочет сделать из него виновного.

***

До полицейского участка мы с Вещью добрались достаточно быстро. Я скользнула вдоль стены, считая камеры. Две у входа, одна над стойкой дежурного, одна в конце коридора, ведущего к камерам. Достаточно, чтобы отпугнуть местных подростков. Недостаточно, чтобы остановить меня. — Сейчас, — прошептала я, не оборачиваясь. Вещь, сидевший у меня под лацканом, мягко сжал ткань. Он нервничал — я чувствовала это по тому, как его пальцы чуть дрожали. Я отметила это как любопытный симптом привязанности. Он сорвался с плеча и побежал по стене, цепляясь пальцами за неровности штукатурки. Маршрут был отработан ещё в истории с Ксавьером. Полиция Джерико отличалась завидной стабильностью: они не меняли ни схему камер, ни распределительный щит. Я могла бы возмутиться их ленью, если бы она не была мне так выгодна. Через полминуты лампочка под ближайшей камерой едва заметно моргнула. Потом ещё раз. Статический шорох в динамике, короткая пауза — и изображение пошло по кругу. Видеодоказательства — религия современного обывателя. А у любой религии есть свои фальшивые чудеса. — Пять минут, — прошептала я. — Семь, если дежурный окончательно отупел от скуки. Вещь показал большой палец и исчез в вентиляционной решётке. Он любил эту часть — обходить системы безопасности, как будто участвовал в собственном шпионском фильме. Меня это устраивало: увлечённый сообщник — полезный сообщник. Я двинулась по коридору к камерам. Ночью участок был почти пуст. Дежурный в форме зевал над монитором, лениво перелистывая бумаги. Он не смотрел на экраны, просто создавал видимость наблюдения. Типичный представитель системы: уверен, что контроль — это наличие оборудования, а не умение им пользоваться. Дверь в комнату для допросов была приоткрыта, свет внутри бил в глаза полосой. Там, вероятно, Сантьяго оставила свои папки с делом, аккуратно разложенные по стопкам. Я отметила это как потенциальную цель на будущее. Сейчас приоритет был другой. Камеры находились в дальнем крыле. Металлические двери, узкие окна, решётки. Архитектура, созданная не для содержания людей, а для демонстрации власти над ними. Большинство сломается ещё на подходе, просто от вида всего этого. Меня такие интерьеры скорее успокаивали: они честно признавались, чем являются. Я бесшумно подошла к нужной решётке. Тайлер стоял лицом к стене. На нём были цепи — тяжёлые, с ограничителями на запястьях и щиколотках, и металлический ошейник, прикреплённый к стене. Переигрывание в безопасность было настолько очевидным, что граничило с фарсом. Но я знала, откуда растут корни: страх перед Хайдом у них был не теоретическим. Часть меня — холодная, рациональная — отметила: «Так проще. Чем сильнее они его демонизируют, тем легче будет доказать, что они ошиблись адресом». Другая часть — та, которую я не любила признавать — ощутила раздражение. Не от цепей как таковых, а от того, что их надели на него без моего участия. — В этот раз ты пришла навестить меня гораздо быстрее, чем в прошлый, — сказал Тайлер. Голос был хриплым, но ровным. — Прогресс. Он медленно обернулся. Лицо было бледнее обычного, под глазами легли тени. Усталость, напряжение, недосып — я видела это сотни раз на других людях. Но на нём видеть не хотела. Не потому, что меня это ранило. Потому что это было слишком личным напоминанием о том, что он не только монстр, но и человек. Губы дёрнулись в попытке улыбки. Ему почти удалось. Почти. Потом он опустил глаза, будто не имел права смотреть на меня прямо. Интересно, кто внушил ему эту мысль сильнее: я или все остальные. Я подошла ближе к решётке. — Где ты был в субботу? — спросила я, не тратя время на ритуальные «как ты» и прочие социальные украшения. — Ты уверял меня, что проведёшь все выходные в академии. Он помолчал. Недолго. Просто достаточно, чтобы я увидела, как он отвёл взгляд в сторону, сжав челюсть. Я почти слышала, как внутри него борются две части: та, что хочет защитить меня от правды, и та, что устала от лжи. — В Бостоне, — сказал он наконец. — Поехал поговорить с Чарльзом. Внутри всё неприятно сжалось от раздражения, что он принял столь важное решение без меня. И от того, что это решение было преждевременным. — Прекрасно, — тихо произнесла я. — Ты тайком уехал повидать своего опекуна, и в этот день он едва остается жив. — Я не нападал на него, — резко сказал он, поднимая взгляд, полный не только твердости, но и страха. Страха не перед судом, не перед полицией. Перед тем, что я могу ему не поверить. — Да, мы повздорили. Но я просто уехал. Просидел на вокзале несколько часов, пока ждал поезд. Всё. Я смотрела на него молча. Я всегда ненавидела, когда меня умоляют поверить на слово. Но в его случае я уже давно торговала чем‑то другим: интонациями, микродвижениями, тем, как меняется его дыхание, когда он лжёт. Сейчас оно не менялось. — Я верю, что ты не нападал, — сказала я наконец. Это была не уступка чувствам. Это был вывод. Тайлер выдохнул так, будто всё это время задерживал дыхание. Плечи чуть опустились, цепи негромко звякнули. Я ощутила, как во мне что‑то тоже расслабилось, будто выпрямилась тугая пружина в районе солнечного сплетения. — Почему вы поссорились? — спросила я. — Подробно. Без эвфемизмов и самозащиты. Он отвёл взгляд обратно к стене, но голос стал более ровным, как у человека, который переключился в режим отчёта. — Мне надоело гадать, — сказал он. — Причастен он ко всему происходящему или нет. Я поехал, чтобы… аккуратно расспросить его о рецепте. О том, были ли у него подопечные вне общины. А потом я случайно увидел на его столе конверт, — продолжил он. — Письмо. На нём был обратный адрес и имя. Дэвид Стоун. Имя прозвучало, как выстрел. Я ощутила знакомое возбуждение: ещё одна ниточка, ещё один слой в этом многослойном деле. Я подошла вплотную к решётке, обхватив холодные прутья пальцами. Металл был неприятно гладким, почти стерильным. В отличие от всего, что происходило вокруг. — Ты прочитал его? — спросила я. — Само письмо. — Нет, — покачал он головой. — Не успел. Чарльз вернулся. Увидел, что я роюсь на его столе. Разумеется, ему это не понравилось. А я… — он криво усмехнулся, — я вспылил. Замечательно. Двое не совсем эмоционально стабильных людей выясняют отношения в замкнутом пространстве. Что могло пойти не так? — Я начал спрашивать про Стоуна, — продолжил он. — Про его убийцу. Он понял, что мы с тобой роемся в этом деле. Сказал, что мы не понимаем, во что лезем. Что это не наше дело. — И ты ушёл, — закончила я за него. — Да, — кивнул он. — Ушёл. Сел на вокзале и просто ждал поезд, пытаясь успокоиться. Картина выстраивалась: ссора, бегство, тупое сидение в транзитной зоне. Типичная человеческая реакция на перегрузку. — Уже на вокзале получил от него сообщение, — тихо добавил Тайлер. — «Напиши, когда доберёшься до Невермора». Как будто мы не орали друг на друга совсем недавно. Привычка сильнее ссор. Даже у тех, кто считает себя свободным от привязанностей. В этом мы с ним были похожи больше, чем мне хотелось бы. — Подойди к решётке, — сказала я. Он замялся, но послушался. Цепи лязгнули, когда он сделал пару шагов вперёд и остановился почти вплотную к прутьям. Положение было унизительным по конструкции, но он держался прямо. В этом тоже было что‑то… правильное. Он положил руки на решётку. Запястья в стальных браслетах, кожа под ними покраснела. Я машинально отметила: если его здесь продержат дольше суток, начнутся ссадины. Если дольше трёх — воспаление. Полиция, конечно, уверена, что Хайды не склонны к жалобам на условия содержания. Я провела пальцами по его руке. Медленно, от костяшек до браслета. Кожа была тёплой. — Я вытащу тебя отсюда, — сказала я. — По Бостону куча камер. Они должны были засечь, как ты уходишь из дома Роуди. Как сидишь на вокзале. Плюс камеры на вокзале Джерико. Это вопрос времени. И с хорошим адвокатом тебя быстро выпустят. Я говорила не для того, чтобы его успокоить. Я проговаривала вслух план, который уже начал складываться в голове: взломать или получить доступ к камерам Бостона, вычислить маршрут, найти временные метки. Подключить отца — он обожает демонстрировать свою юридическую состоятельность. Для него это будет лучшим подарком: реальное дело, где можно укусить систему за горло. Он глубоко вздохнул, но в глазах ещё оставалась тень. — Это ещё не всё, — сказал он после короткой паузы. — Сантьяго… мы с ней долго разговаривали. Она сказала, что по характеру ран, на Чарльза напал Хайд. Следы… такие же, как от когтей монстра. Внутри всё щёлкнуло, как переключатель. Одна часть меня ощутила знакомое возбуждение: ещё одна загадка, ещё одна возможность доказать, что я права, а они — нет. Другая — холодно просчитала риски: если это действительно Хайд, значит, действует группа, либо кто‑то научился подделывать следы. В обоих случаях это было… интересно. — С этим мы тоже разберёмся, — ответила я. — Сейчас главное — вытащить тебя. Остальное решим потом. Он кивнул и на секунду закрыл глаза. В этот момент он выглядел не как чудовище в цепях, а как человек, который очень устал быть этим самым чудовищем. Странно, что меня это не раздражало. Обычно чужая усталость вызывала у меня лишь научный интерес. Я посмотрела на него и вспомнила, что сегодняшний вечер я представляла иначе. — Знаешь, не так я планировала провести ближайшие часы, — произнесла я вслух. Он открыл глаза и чуть заметно ухмыльнулся. — И как же ты их планировала провести? — спросил он. Голос прозвучал мягче, с тем оттенком, который появлялся только когда мы оставались наедине. Я на секунду замолчала, позволяя себе роскошь не отвечать сразу. Обвела его взглядом — от ошейника до цепей на запястьях — и медленно провела языком по губам, почти машинально. В голове мелькнуло: «Странно, насколько органично на нём смотрятся цепи. Ещё страннее было то, насколько мне это все-таки нравится». — Решетки, разделяющей нас, явно не было в сценарии, — сказала я наконец. — Но цепи на тебе могли бы пригодиться. Честность — лучший способ вывести собеседника из равновесия. И одновременно проверить, насколько далеко он готов зайти, даже будучи закованным. Он хмыкнул. В глазах мелькнуло что‑то живое, почти озорное. Хороший знак: если у него хватает сил на подобные реакции, значит, его ещё не сломали. Он потянулся ко мне через решётку — насколько позволяла цепь на шее — и я подалась вперёд. Его губы нашли мои, поцелуй вышел коротким, жадным и на удивление осторожным для человека в кандалах. Металл решётки упирался мне в грудь, ошейник звякнул, когда он попытался потянуться ближе. Я сжала его пальцы, не давая ему дёрнуться сильнее. В этот момент я отчётливо поняла, насколько сильно скучала по его прикосновениям. Не как по отвлечению, не как по способу снять напряжение после расследования. А как по чему‑то, что стало частью привычного ритуала. А я ненавижу, когда мои ритуалы нарушают. Мы оторвались почти одновременно. — Тебе нужно уходить, — тихо сказал он, не убирая руки. — Пока тебя не заметили. И… уже поздно. «Поздно» — понятие относительное. Для меня ночь всегда была лучшим временем для работы. Но он имел в виду другое. Тайлер на секунду замолчал, потом чуть сжал мои пальцы. — Подожди, — сказал он. — Я… кое‑что хотел тебе отдать. Я приподняла бровь. Тайлер отпустил одну руку от решётки, неловко потянувшись к карману джинс. Цепи лязгнули, ошейник натянулся, но ему всё же удалось вытащить сложенный вчетверо листок. Он протянул его мне через прутья. — Попросил у Сантьяго бумагу и ручку, — пояснил он. Я взяла записку. Бумага была слегка помята, на одном краю виднелся еле заметный след от пальцев с чернилами. Интересно, сколько раз он её переписывал, прежде чем остановиться на этой версии. Я уже начала разворачивать листок, но он резко покачал головой. — Не сейчас, — сказал он. — Пожалуйста. Я замерла, прищурившись. — Ты серьёзно думаешь, что способен вызвать у меня терпение? — Я думаю, ты способна на стратегическую отсрочку любопытства, — парировал он. — Завтра меня вряд ли выпустят. А… это я хотел бы отдать тебе это именно завтра. Я моргнула. — С каких это пор ты начал планировать подарки по календарю? — спросила я. — И при чём здесь вообще «отдать завтра», если я уже держу это в руках? Он чуть улыбнулся, опуская взгляд. — Завтра четырнадцатое февраля, — сказал он. — День всех влюблённых. Я уставилась на него. Мозг автоматически перебрал даты, внутренний календарь щёлкнул, подтверждая: да, действительно. Я настолько была погружена в убийства, поджоги и Хайдов, что коллективная истерия по поводу розовых сердечек прошла мимо моего поля зрения. Приятное упущение. — Прекрасно, — сухо сказала я. — Коммерческий праздник, основанный на навязчивой моногамии и завышенных ожиданиях. И ты решил поучаствовать в этом карнавале? — Прежде чем ты сломаешь решётку и придушишь меня за это, — спокойно продолжил он, — просто… завтра зайди в мою комнату и загляни в ящик стола. Там твой подарок. А потом уже прочитай записку. Он говорил почти буднично, но я видела, как у него чуть напряглась линия плеч. Для него это было важнее, чем он хотел показать. Часть меня автоматически захотела отмахнуться. Сказать, что я не нуждаюсь ни в подарках, ни в датах, ни в символических жестах. Другая часть — та, что всё ещё ощущала вкус его губ и холод металла под пальцами, — решила, что разрушить эту попытку прямо сейчас было бы неправильно. Я демонстративно закатила глаза, давая ему понять, что официально считаю всё это глупостью. — Если окажется, что ты спрятал там плюшевого медведя, — сказала я, складывая листок и убирая его в карман пальто, — я действительно сломаю решётку и придушу тебя. — Учту, — хрипло усмехнулся он. — Мишек не будет. Я почувствовала, как бумага шуршит у меня в кармане, и отметила, что теперь у меня есть ещё один повод дожить до завтра без ареста и без смертельных ранений. Любопытство надёжнее любой романтики. — Ладно, — сказала я. — Твой нелепый ритуал принят к сведению. Я коснулась пальцами кармана, словно проверяя, на месте ли записка, и только после этого отступила от решётки. — Уэнсдей, — окликнул он меня вполголоса, когда я уже разворачивалась. — Да? — Не лезь никуда, пока я здесь, — сказал он. В его голосе не было приказа, только просьба и плохо спрятанный страх. — Пожалуйста. Я посмотрела на него через плечо. Он просил невозможного. Попросить меня «никуда не лезть» — всё равно что попросить Вещь не шевелиться или попросить моего отца не улыбаться на похоронах. Противоестественно. Но, учитывая все, что произошло за последнее время, плюс наш разговор в доме Китона, я все же сказала: — Обещаю. Тайлер, кажется, хотел что‑то добавить, но передумал и просто кивнул. Я развернулась и пошла по коридору обратно, считая шаги и секунды до того момента, как запись с камер снова станет линейной. Вещь где‑то над головой уже готовился вернуть системе её иллюзорное всевидение.

***

На следующий день я проснулась раньше будильника. Ночь была короткой и рваной: каждый раз, когда я закрывала глаза, видела то цепи на его запястьях, то окровавленного Роуди, то две тени Хайдов, накладывающиеся друг на друга, как плохо выровненные кадры плёнки. После завтрака я поднялась в свою комнату, достала хрустальный шар и поставила его на стол. Связаться с отцом оказалось проще, чем я ожидала: видимо, он уже не отходил далеко от своего шара, предвкушая мой звонок. Отец, конечно, был в курсе. О Чарльзе Роуди, о нападении, о том, что полиция, по своей извечной привычке, выбрала самого удобного подозреваемого. Его возмущение было бурным и театральным, как всегда, но под ним чувствовалась настоящая злость на систему, которая вновь решила подменить расследование линчеванием. Я объяснила ему, чего хочу: чтобы он стал адвокатом Тайлера. Не просто консультантом, не просто голосом на другом конце связи, а человеком, который официально возьмёт на себя его защиту. Сказала, что уверена: Тайлер не нападал на Роуди, и что, если мы позволим полиции идти по линии наименьшего сопротивления, его просто разобьют об общественное мнение. Отец отнёсся к этому всерьёз. Для него это было не просто просьба дочери, а вызов его профессиональной гордости: вытащить того, кого уже мысленно повесили. Он пообещал связаться с местным отделом, официально заменить адвоката по назначению и не допустить преждевременного перевода Тайлера в тюрьму. Когда связь прервалась, я осталась одна со своими мыслями. Они были, как обычно, не самыми приятными компаньонами. Напавший на Роуди был Хайдом. Сантьяго не перепутала бы характер ран, даже если бы очень захотела. Но и сам Роуди — Хайд. Был ли он связан со всеми этими убийствами? Со Стоуном. С общиной. С теми жертвами, о которых мы знали. Был ли Чарльз всего лишь хранителем секрета или одним из его архитекторов? Я гоняла эти вопросы по кругу весь понедельник, с перерывами на занятия, которые казались особенно бессмысленными на фоне свежего почти убийства и ареста. Литература, биология, история. Всё это составляло фон, на котором моя голова была занята только одним делом. Ситуацию усугубляло то, что в академии сегодня был особенный день. Четырнадцатое февраля. Невермор бурлил гормонами и нервным хихиканьем. В коридорах шуршали обёртки от шоколадных конфет, в руках скрючивались букеты, ползали записочки с признаниями. Парочки целовались в каждом тёмном углу, словно пытались побить рекорд по количеству обменов слюной на квадратный метр. Я чувствовала себя в виварии с розовыми кроликами, у которых временно отобрали инстинкт самосохранения. Чтобы избежать всего этого, я после последнего урока свернула не к своей комнате, а к башне Эдмунд. Там, где находилась комната Тайлера. Башня встретила меня привычной тишиной и запахом старого камня, который мне всегда нравился больше, чем запахи дешёвых духов и цветочных букетов. Дверь в его комнату поддалась, как всегда, без сопротивления. Я закрыла её за собой и на секунду остановилась. Здесь всё было по‑прежнему. Кровать с небрежно заправленным серым пледом. Школьный пиджак, брошенный на стул. Книги на полке, часть из которых я уже перелистывала, когда впервые пришла сюда. Но самое главное — аура самого Тайлера, которая уже успела проникнуть в каждый уголок этой комнаты. Я пришла сюда, чтобы подумать о деле подальше от общего безумия. Но мысли о расследовании начали растворяться, как только я увидела его стол. А точнее ящик стола. Записка в моём кармане напомнила о себе шорохом бумаги. Я машинально коснулась её через ткань пальто. «Завтра зайди в мою комнату». Завтра уже наступило. Я подошла к столу и открыла правый ящик. Внутри, поверх аккуратно сложенных тетрадей и нескольких ручек, лежала небольшая чёрная коробочка без надписей. Минимализм я приветствовала. Он лишал иллюзий. Я взяла её, открыла крышку и посмотрела внутрь. На чёрной подложке лежал браслет из крупных овальных звеньев холодного серебристого металла. Звенья были соединены чётко, без лишних украшений, но на них висели три подвески. Первая слева — миниатюрный бумажный стаканчик для кофе. Даже не просто стаканчик, а с крошечной, но отчётливо читаемой надписью «COFFEE» поперёк. Я невольно вспомнила то утро во «Флюгере», его испуганный взгляд через пар кофемашины. Вторая подвеска представляла собой маленький топорик. Лезвие, рукоять, крошечные прорези — оружие в миниатюре. Башня Яго. Его просьба о смерти, мой замах над его прикованным телом и острое как бритва осознание, что я не желаю ему такой участи. Третья подвеска — кинжал. Тонкий, детально проработанный, с аккуратной гардой и рукоятью, на которой можно было рассмотреть крошечные насечки. Он не был похож на тот, что Тайлер подарил мне на день рождения. Но это было неважно. Я поймала себя на том, что просто стою и смотрю на свой подарок, а время тянется, как растёкшийся сироп. Браслет… мне нравился. Слишком. Он был не просто украшением. Он был хронологической записью нашей общей истории, сжатой до трёх точек. Знакомство. Освобождение. Прощение. Я аккуратно взяла браслет, почувствовала его вес на ладони. Он был ощутимо тяжёлым для такой вещи, и это тоже мне импонировало. Красота без веса не заслуживает внимания. Я положила браслет обратно в коробку и достала из кармана пальто сложенный вчетверо листок. Та самая записка, которую он вчера сунул мне через решётку. Я развернула её. Почерк был узнаваемый: чуть наклонённый, местами не слишком ровный, но аккуратный. Он явно писал медленно, подбирая слова.

«Уэнсдей,

я знаю, как ты относишься к этому празднику. Если бы существовал отдельный День всеобщего лицемерия, его, вероятно, отмечали бы в ту же дату. И, будь у меня немного больше здравого смысла, я бы просто проигнорировал четырнадцатое февраля и сделал вид, что это обычный день.

Но у меня проблемы со здравым смыслом, когда дело касается тебя.

Я долго думал, что тебе можно подарить. Цветы — слишком предсказуемо. Шоколад — банально и не соответствует твоему эстетическому профилю. Сердечки, мишки и всё остальное розовое безумие я сразу вычеркнул, потому что люблю свою жизнь и дорожу целостностью своих костей.

И я вспомнил, с чего всё началось. С твоего внезапного появления во «Флюгере». Ты просто зашла за своим любимым напитком, а для меня это стало началом всего. Я не знал тогда, что ты настолько изменишь мою жизнь. Поэтому первая подвеска — это тот самый кофе. Наше знакомство. То, как ты посмотрела на меня через стойку и попросила квад со льдом, как будто приговаривала к казни не только зёрна, но и меня.

Потом, конечно, много всего произошло. Наше сближение, мое разоблачение, арест. Но все же я решил отметить события в башне Яго. Я не забуду тот момент, когда ты стояла надо мной с этим топором в руках. Знаешь, я был уверен, что ты выполнишь мою просьбу. Но ты поступила иначе. В ту ночь ты разрубила мои оковы. И я сейчас не только про те, что держали мои руки. Поэтому вторая подвеска — топор. Мой шанс к становлению новым человеком, который дал мне не кто‑то свыше, а ты.

Ну и, конечно, кинжал. Твой. Тот, который ты тогда держала так, как будто он был продолжением твоей руки. В день, когда ты дала нам шанс. Я до сих пор не могу поверить в это. Поэтому третья подвеска — кинжал. Символ того, что ты позволила мне быть рядом, даже зная, кто я, что я делал и что во мне живёт.

Я не знаю, сколько у меня будет впереди дней, чтобы дарить тебе что‑то. Не знаю, сколько из них мы проведём вместе, а сколько — по разные стороны решёток, океанов или просто собственных страхов. Но я знаю точно: каждый из этих дней я уже не смогу прожить так, как будто тебя нет.

Я люблю тебя, Аддамс.

Не так, как это показывают в дурацких фильмах, где люди стирают себя ради кого‑то ещё. Ты бы стала презирать меня, если бы я попытался стать тенью рядом с тобой. Я люблю тебя так, как умею: помня, что раньше ты была отдельным миром, в который я только надеялся заглянуть. Сейчас ты впустила меня внутрь, полностью, без запасного выхода, и каждый день, который я провожу в этом мире рядом с тобой, — больше, чем я когда‑то думал, что могу заслужить.

Твой (даже если ты никогда не подпишешь под этим ни одного документа),

Тайлер»

Я дочитала и ещё несколько секунд просто смотрела на строчки. Записка была слишком откровенной. Слишком честной. И слишком его. Смешение самоиронии, боли, благодарности и той странной упёртой нежности, с которой он всегда смотрел на меня, когда думал, что я это не замечаю. Часть меня хотела фыркнуть и отбросить это в категорию «романтическое безумие, несовместимое с нормальной работой мозга». Но другая часть — та, что уже признала, что скучала по его прикосновениям и его голосу, — аккуратно сложила листок обратно и спрятала в карман, рядом с холодным металлом браслета. Четырнадцатое февраля в Неверморе по‑прежнему оставалось днём всеобщей истерии. Но для меня оно стало днём, когда заключенный в цепях умудрился подарить мне что‑то, от чего я не захотела избавиться.