Тёмная сторона

POV Тайлера Проснуться в камере получилось ещё до того, как включился свет в коридоре. Сон был не таким, как в первую ночь. Вместо размазанной крови и двух теней Хайдов мне снилась она. Я стоял на коленях в каменной клетке, к стенам тянулись цепи. Не наручники, а тяжёлые звенья, врезающиеся в кожу на запястьях и лодыжках. Любое движение отзывалось звоном металла и тупой болью. Хуже всего был железный обруч на шее, соединённый короткой цепью с кольцом в стене: стоило попытаться выпрямиться, и холодный металл впивался в горло, перекрывая воздух. Цепи держали и тело, и то, что жило внутри него. Передо мной стояла Уэнсдей. Косички аккуратно лежали на плечах. Руки были скрещены на груди. Она смотрела на меня спокойно, без жалости и без страха. Как анатом, изучающий интересный объект. — Ты сам выбрал, — сказала она ровно. — Позволил им решить, кто ты. Цепи лишь зафиксировали то, что ты о себе подумал. Я попытался ответить, но обруч на шее будто затянулся сильнее. Воздух обжёг лёгкие, мир поплыл. В последнюю секунду, прежде чем всё провалилось в чёрную вату, я успел увидеть, как она делает шаг вперёд и тянется рукой к моему горлу. Я дёрнулся — и проснулся. Реальная камера встретила меня тем же холодом бетона, но уже без сна. На руках и ногах звякнули цепи, стянувшие запястья и лодыжки. На шее ощущался вес железного кольца, но уже не фантомный, как во сне, а вполне настоящий. Я выдохнул, заставляя сердце биться медленнее. «Сейчас я человек. Сейчас я в клетке не потому, что меня ведут на убой, а потому что система так работает. Формально». От этой мантры легче не становилось, но хотя бы не хотелось выть. Утро второго дня началось с привычного скрежета замка и шагов в коридоре. Я автоматически напрягся, ожидая Сантьяго или дежурного. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и в проёме появился Гомес Аддамс. Он вошёл в камеру так, будто зашёл проверить знакомого клиента в неудачный день, задержал взгляд на цепях и железном обруче на моей шее, и на миг его лицо потемнело. Но уже через секунду на нём снова появилась широкая, безумная улыбка. — Мой любимый потенциально невиновный зять, — произнёс он. — Вижу, местная система правосудия всё ещё предпочитает театральность над практичностью. Я фыркнул, стараясь не думать о том, как именно это всё сейчас выглядит со стороны. — Рад вас видеть, мистер Аддамс, — хрипло сказал я. — В рамках возможного. — Гомес, — поправил он. — Мы уже на той стадии, где я защищаю тебя в суде и морально готов платить за вашу с дочерью свадьбу, — он сел на стул у стены. — Уэнсдей попросила меня заняться твоим делом, — продолжил он. — Формально — как адвоката. Неформально — как человека, который не позволит превратить тебя в удобного монстра только потому, что кому‑то лень искать настоящего. Я сглотнул. — Она рассказала вам о моей поездке в Бостон? — спросил я. Голос предательски дрогнул. — Да. А еще Уэнсдей довольно подробно изложила мне свою версию того, что произошло до нападения. Теперь твоя очередь. Перескажи всё, что рассказывал ей. И ничего не утаивай. Я начал говорить. Про встречу с Роуди в его квартире. Про его резкие слова и про то, как под ними проступала странная забота, которую я не сразу заметил. Про его просьбу «не лезть». Про то, как он почти приказал мне держать Уэнсдей подальше от этого дела: от старых убийств, от Стоуна, от общины, от всего. Я пересказал слова, которые потом повторял Уэнсдей почти дословно, потому что она вытянула их из меня, как хирург вытягивает осколки стекла. Гомес слушал внимательно, не перебивая. Только большие пальцы иногда крутили невидимое кольцо на руке. — И вы поругались, — тихо уточнил он. — Сказали друг другу всё самое неприятное. И ты ушёл. — Да, — я сжал зубы. — А потом его нашли в луже крови. Он кивнул без обвинения, просто отмечая очередной факт. — У меня для тебя есть хорошие новости, — сказал он. — На тебя нет прямых улик. Ни крови, ни отпечатков. Полиция изучает камеры, и картинка получается… не такой удобной, как им бы хотелось. Он усмехнулся уголком губ. — А ещё, — продолжил он, — здесь всё ещё принято притворяться, что закон работает. При отсутствии прямых улик и при наличии алиби закон требует отпустить задержанного. Я ожидаю, что это случится скоро. Очень скоро. Где‑то внутри действительно будто ослабло что‑то тугое. — Камеры… — начал я. — Они уже что‑то нашли? — Они их смотрят, — ответил он. — Особенно вокруг квартиры Роуди. Но об этом тебе лучше расскажет сама Сантьяго. Мне достаточно знать, что тебя физически не могло там быть. Я помедлил. — Вам… известно что‑нибудь о состоянии Роуди? — выдохнул я. Улыбка исчезла. — Чарльз пока в коме, — серьёзно сказал Гомес. — Но врачи говорят, что он выкарабкается. Состояние тяжёлое, но стабильное. Если никто не решит поиграть с его аппаратами, он выживет. Я опустил голову. Внутри что‑то сжалось и расправилось. Жив. Он жив. Это не стирало нашу ссору, но оставляло шанс что‑то ещё успеть… или хотя бы извиниться. — Есть ещё один момент, — добавил Гомес. — Когда его нашли, он был в человеческой форме. Одежда разорвана, кровь, следы когтей, но ни малейших признаков, что он обращался. Я поднял взгляд. — Он… даже не пытался? — переспросил я. — Похоже на то, — кивнул он. — Полиции предстоит много выяснить. Например, как нападавший вообще попал в его квартиру? — он поднялся. — Ты для них удобный подозреваемый, — честно сказал Гомес. — У тебя есть прошлое, есть ссора, есть Хайд. Но у тебя также есть железное алиби и моя дочь, которая готова сделать с прокурором то, о чём лучше не говорить вслух. А у меня — приличный опыт разбирать обвинения на части. Так что держись. Не говори ни слова без меня. И помни: пока у них нет прямых улик, они могут только строить теории. А теории хорошо ломаются, если у тебя в руках факты. После ухода мистера Аддамса камера стала ещё тише. Цепи на руках и ногах казались тяжелее, обруч на шее — толще. Я откинулся, прислонившись головой к стене. Перед глазами всплыло лицо Роуди в тот последний момент — усталое, злое, но тревожное. «Я прошу, чтобы вы с Уэнсдей немедленно прекратили это. Все эти поиски, допросы и копания в чужих делах. Это опасно». Тогда я решил, что он трус. Что он хочет вычеркнуть нас из уравнения, где слишком много крови. Сейчас я не мог не думать: может, он действительно пытался нас защитить. Не абстрактно — от «зла в мире», а от конкретных людей, чьи имена знал. От этой мысли стало мерзко. Будто я сам подтолкнул его туда, откуда он всю жизнь пытался уйти.

***

На следующее утро за дверью снова раздались шаги, ключ, замок. Я уже стоял, насколько позволяли цепи, когда решётка отворилась. В проёме появилась Сантьяго. Уставшая, с разбившимся хвостом, но собранная. — Повернись, — коротко сказала она, входя внутрь. Я послушался. Металл на запястьях звякнул. Она подошла со связкой ключей. Сначала к цепям на руках: щелчок, и тяжесть пропала, оставив на коже красные полосы. Потом к лодыжкам. Я едва удержался, чтобы не сделать сразу слишком широкий шаг — ноги отвыкли. — И это, — пробормотала она, дотягиваясь до железного обруча на моей шее. Пальцы нащупали замок. Короткий металлический звук – и вдруг стало легче дышать. Я машинально коснулся горла: на месте кольца осталась только тёплая, болезненно чувствительная кожа. Сантьяго собрала цепи, наручи и ошейник в одну тяжёлую связку и отступила. — Ты их больше не носишь, — сказала она. — По крайней мере, не сегодня. Я повернулся к ней лицом. — Что‑то изменилось? — спросил я. — Да, — ответила она. — По камерам видно, что тебя не было рядом с домом Роуди в момент нападения. Ты действительно был на вокзале. Регистраторы, билеты, наружные камеры — всё это складывается в нормальную картинку, без телепортации. Так что оснований держать тебя под стражей больше нет. Я моргнул. — То есть… я свободен? — Временно, — сухо уточнила она. — Расследование продолжается. Но да, свободен. Пойдём. Мы вышли в коридор, двинулись к посту. Уже у ее кабинета она остановилась. — Хочу показать тебе кое‑что, — сказала она. Шериф утроилась на своем месте и открыла ноутбук. Я сел напротив нее и стал ждать. Когда программа загрузилась, Шериф повернула ноутбук ко мне. На мониторе появилась запись с камеры у входа в дом, где жил Роуди. Я увидел, как человек в моей одежде — джинсы, толстовка, капюшон, большие солнцезащитные очки — выходит из подъезда Роуди. Потом Сантьяго промотала назад. На экране появился человек в тех же очках, но уже в другой одежде: нейтральная куртка, толстовка с капюшоном, другие джинсы. Ничего примечательного. Он быстро открыл дверь и вошел внутрь. — Это тот же тип, — сказала Сантьяго. — Те же очки, та же походка. До этого, — она перемотала назад, — он заходил в дом в одной одежде. После — вышел уже в другой. Лицо всё так же закрыто. Благодаря капюшону и этим чёртовым очкам мы не видим ровным счётом ничего. Я смотрел, как фигура исчезает за пределами кадра, унося с собой часть моей жизни, буквально надетую на себя. — На нем моя одежда, — сказал я глухо. — Но это неудивительно. После обращения в хайда его собственная одежда разорвалась в клочья. Поэтому он надел то, что нашел в квартире. Некоторые мои вещи есть у Роуди в квартире. — Есть у тебя хоть какие‑то предположения, кто это может быть, и почему именно Роуди? — спросила она, не отводя взгляда от экрана. Я ещё раз посмотрел на фигуру в капюшоне. На мои вещи на чужом теле. На те же очки с другой одеждой. В голове не было ни единой версии. — Нет, — сказал я после паузы. — Никаких. Она, кажется, и ожидала этого ответа. Или привыкла к нему. — Ладно, — сказала Сантьяго, вздохнув. — На сегодня достаточно. Сейчас мой помощник принесет твои вещи, и я отвезу тебя в Невермор. На улице стоял её служебный внедорожник с эмблемой шерифского участка. Мы сели: я на пассажирское, Сантьяго за руль. Двигатель загудел. Город проскочили молча. Я смотрел в окно на знакомые улицы, которые вдруг стали казаться чужими. Редкие люди на тротуарах, машины, вывески — всё это могло быть декорацией к чему‑то, что происходило за сценой. Когда дома начали редеть, а дорога потянулась к лесу и воротам академии, шериф заговорила: — Я скажу тебе честно, — сказала она, не отрывая взгляда от дороги. — Я с самого начала не верила, что это ты. Но по закону и по протоколу я была обязана тебя задержать. У тебя был мотив, был доступ в квартиру, была история. Плюс замок в его квартире не был взломан. Поэтому я не могла просто сделать вид, что ничего не вижу. Даже если очень хотелось. Я кивнул: — Понимаю. Впереди показались кованые ворота Невермора. Внедорожник мягко затормозил у входа. — Итак, — сказала женщина, глуша мотор. — Официально ты свободен. Неофициально — под очень пристальным наблюдением. Если вспомнишь хоть что‑то полезное — сразу ко мне. Я выбрался из машины. Холодный воздух ударил в лицо. Внедорожник развернулся и поехал обратно в Джерико, оставляя меня на дорожке, ведущей к башням. Я посмотрел ей вслед, потом на серое небо и на верхушки башен. И пошёл к общежитиям. На улице было сыро и холодно, но воздух казался почти сладким после того, как с меня сняли железо. Я вдохнул глубоко. Шея всё ещё помнила тяжесть обруча, а запястья – вес цепей. Но каждый шаг без звона металла был как заново добытая привилегия. На часах было семь утра, когда я поднялся по лестнице в башню Эдмунд и остановился у своей двери. Сердце колотилось, как после забега. Я открыл дверь, и мир на секунду сузился до одного кадра. Она лежала на моей кровати. В чёрной пижаме, с аккуратными косичками. Руки скрещены на груди. Лицо было спокойное, бледное, чуть повернутое к окну. Поза мертвеца. Её фирменная. Я тихо прикрыл за собой дверь и шагнул ближе. Одеяло было натянуто до груди, её ботинки стояли у стула, пальто висело на спинке. Она явно пришла сюда не на пять минут. Уэнсдей лежала на моей половине кровати. Там, где обычно спал я, когда она оставалась на ночь. Это почему‑то показалось особенно важной деталью. Я сел на край матраса и несколько секунд просто смотрел на неё. Впитывал то, что за последние сутки видел только в мыслях и снах: линию её бровей, маленькую морщинку между ними, бледные губы, которые могли одинаково легко разнести в клочья любой мой довод или подарить что‑то, ради чего стоило жить. Осторожно протянул руку и костяшками пальцев провёл по её щеке. Кожа была прохладной. Она едва заметно поморщилась, как будто я потревожил идеально выстроенную позу, а потом резко открыла глаза. Секунду она смотрела в потолок, возвращаясь из своих снов. Потом повернула голову ко мне. Её взгляд стал ясным, цепким. Она села, одеяло чуть сползло. — Ты решила воспользоваться ситуацией и пожить одна, без Энид? — спросил я. В уголках ее губ мелькнула тень привычного сухого удовлетворения. — Нельзя было упускать такую возможность, — сказала она. Я усмехнулся и, не сдержавшись, наклонился к ней. Она ответила сразу. Поцелуй вышел коротким, сонным с ее стороны и отчаянно живым с моей. После двух дней в камере он ощущался почти как возвращение в реальность. Я отстранился совсем немного. — Спасибо, — сказал я. — За то, что привлекла своего отца. Ее взгляд стал чуть внимательнее. — Он оказался полезен? — Более чем. И камеры подтвердили мое алиби. Поэтому меня отпустили. Я увидел, что она хотела спросить что-то еще. Наверняка уже выстраивала в голове следующую цепочку вопросов, от которых невозможно было отделаться простым «все в порядке». Но в этот момент на тумбочке зазвонил будильник. Резкий звук безжалостно разрезал тишину комнаты. Уэнсдей посмотрела в его сторону так, будто подумывала убить источник шума одним взглядом. Я хмыкнул. — Полагаю, это намек, что пора собираться на учебу, — сказал я. Она недовольно выключила будильник. — Мы еще не закончили разговор. — Не закончили, — согласился я. — Но, думаю, обо всем поговорим позже. А сейчас нам обоим лучше пойти на занятия. После короткой паузы она кивнула, словно временно принимала этот компромисс. Потом встала с кровати и направилась к ванной. — Я иду в душ, — сказала она. У самого порога Уэнсдей обернулась. В ее темных глазах уже не было и следа сонливости — только спокойная, уверенная решимость, от которой у меня всегда сбивалось дыхание. — И ты идешь со мной. Я даже не думал возражать.

***

После «утренних процедур» мы разошлись по своим занятиям, уже имея в голове общий план: вечером, после всех уроков, встретиться у неё в комнате в Офелия‑холл, сопоставить факты и наметить дальнейшие шаги. Она коротко бросила, что позовёт Агнес — «лишняя голова не помешает» — и на этом наш тактический брифинг закончился. Остальное предстояло додумать каждому отдельно до вечера. День тянулся вязко и липко. Почти каждая перемена превращалась для меня в маленький допрос. Люди не подходили слишком близко, но смотрели. Вопросы читались в глазах: «это правда ты?», «что с Роуди?», «не опасно ли рядом стоять?» Некоторые шептались за спиной, некоторые делали вид, что не замечают, но взгляд всё равно цеплялся и скользил дальше, как будто так безопаснее. Хуже всего было с теми, кто знал, как именно меня забирали. Энид я заметил ещё издалека — по цветным волосам и слишком активной жестикуляции. Она шла с девчонками‑сиренами, что‑то возбуждённо рассказывая, но, увидев меня, резко оборвала фразу. На лице на секунду отразилось похожее выражение, что и тогда в коридоре, когда за моей спиной щёлкнули наручники: смесь шока, ярости и бессилия. Тогда она стояла в нескольких метрах, так и не решившись подойти ближе. Но не потому, что боялась меня, а потому что рядом была Сантьяго, и любая попытка вмешаться превратила бы её в ещё одного задержанного. Я помню, как она сжала кулаки, как дрогнули плечи, и как Бьянка шагнула между ней и полицией, глухо бросив: «Не сейчас». Сейчас никакой полиции не было. Энид налетела на меня, как разноцветный ураган, вцепилась в плечи, потом в шею, сжала так, что на секунду перехватило дыхание. Я почувствовал, как она дрожит, как под всей этой поп‑эстетикой и громкими красками живёт очень конкретный страх и очень конкретная злость на тех, кто «забрал» ее друга у неё на глазах. Она отстранилась не сразу. Глаза были чуть влажными, но она вытерла слезы жёстким, быстрым движением, как будто злилась на себя за слабость. И только после этого позволила себе выдохнуть, посмотреть на меня уже более осознанно, сверху вниз, как бы проверяя целостность. Я коротко объяснил ей, что меня отпустили, что алиби подтвердилось. Рассказал про вечернюю встречу у них в комнате, про то, что нам нужна будет не только логика, но и энергия тех, кто не боится говорить вслух то, что все думают. К тому моменту, как мы разошлись по разным аудиториям, в её взгляде всё ещё была тень пережитого страха, но поверх него уже зажглось что-то другое — боевое.

***

К вечеру академия притихла. Ближе к отбою академия жила приглушёнными голосами и шорохом. Я поднялся к двери Уэнсдей, постучал один раз. Она открыла почти сразу. Внутри уже были Энид и Агнес. Первая — свернувшись на своей кровати в розовом худи, как живой маркер «не в моём эстетическом кодексе». Вторая — на стуле у стола, яростно что-то ища в ноутбуке. Я сел на край кровати рядом с Уэнсдей. Она опёрлась спиной о стену, сложив руки на коленях. С таким видом, будто это не спальня, а оперативный штаб. — Ладно, — первой заговорила она. — Начнём с того, что знаем, а не с того, чего боимся. — Хороший девиз для футболки, — пробормотала Энид. — Только, пожалуйста, не в чёрно‑белой гамме. Уэнсдей закатила глаза и перевела взгляд на меня: — Перескажи, но только коротко, свою встречу с Роуди. Всё, что имеет хоть какое‑то отношение к «не лезьте». Я уже делал это несколько раз — для неё, для Гомеса, для Сантьяго. Но каждый раз, проговаривая вслух, я слышал в этих словах всё новые оттенки. — Он был зол, — начал я. — Но не… не на нас. На ситуацию. Может, на себя. Сказал, что наше вмешательство плохо закончится. Но про Стоуна он не сказал ни слова. — А его формулировки? — напомнила Уэнсдей. Я выдохнул, вспоминая дословно: — «Я не обязан с тобой делиться каждым контактом». «Я тебе не вру». «Все это может плохо закончиться». «Я не хочу, чтобы с тобой и с Уэнсдей что-то случилось», — выдохнул я, всматриваясь в пол, будто слова были написаны где‑то между трещинами. Повисла короткая тишина. Я чувствовал, как в голове Уэнсдей уже выстраиваются новые связи. — Стоун прислал ему письмо, — первой нарушила молчание Агнес. — Значит, они были не просто знакомы. Зачем убитому менеджеру писать главе общины хайдов? — Вариантов немного, — отозвалась Уэнсдей. — Или он что‑то от него хотел. Или что‑то про него знал. Или и то, и другое. — Может, он был его клиентом? — предположила Энид. — Роуди же не только глава общины, но и адвокат. — Тоже возможно, — покачал я головой. — Хотя Чарльз явно занервничал, когда я о нем спросил. А веди мог и соврать насчет старого клиента. — Тогда выходит, — медленно сказала Агнес, — что письмо либо с просьбой, либо с угрозой. «Помоги», «прикрой», «подтверди»… или «если ты не сделаешь Х, я сделаю Y». — Ты думаешь, он шантажировал Роуди? — спросил я. — Вполне может быть, — поддержала подругу Уэнсдей. — Стоун мог что-то знать об общине. Энид нахмурилась, прикусив губу. — А сам Роуди знал, что происходит? — тихо спросила она. — В смысле… знал ли он про остальные убийства? — Он знал достаточно, чтобы говорить «не лезьте», — ответила Уэнсдей. — И достаточно, чтобы бояться за нас, либо бояться нас. И, опять же, это не делает из него ни преступника, ни жертву. — Но если он видел последствия, — возразил я, — и ничего не сделал… — «Ничего не сделал» и «не сделал того, чего хотел бы» — разные категории, — сухо заметила Уэнсдей. — Он мог пытаться остановить все это. Но на него напали и вычернули из уравнения. Энид передёрнула плечами. — То есть у нас есть три сценария, — подытожила она, загибая пальцы. — Один: Роуди — соучастник, который прекрасно всё знал и помогал. Два: Роуди — свидетель, который всё видел, но боялся. Три: Роуди — тот, кто пытался что‑то остановить, но у него не вышло. И теперь он в коме, а мы сидим тут и гадаем, в какой он колонке. — Примерно, — сказала Уэнсдей. — И пока у нас нет его письма и его записей, все эти три версии остаются в игре. Теперь к технике, — продолжила она. — Человек в твоей одежде на камерах наблюдения. — На записи, которую показывала Сантьяго, — сказал я, — сначала в дом заходит человек в обычной одежде. Джинсы, куртка, капюшон, очки‑маска. Ничего особенного, кроме того, что всё закрыто. Потом, через какое‑то время, из подъезда выходит кто‑то в моих джинсах и моей толстовке. Опять же в очках и капюшоне. Походка очень похожа на незнакомца, который недавно входил. Но лица в обоих случаях — ноль. — То есть он сначала пришёл «как он сам», — подвела итог Уэнсдей. — А потом вышел «как ты». — Да, — кивнул я. — Видимо, нашел мои вещи и надел их после обращения. — А если он специально хотел подставить именно тебя? — предположила Агнес. — Нападение случилось в день твоего визита к Чарльзу. — Но я никому не говорил о том, что еду в Бостон, — возразил я, — не сидел же он в кустах около академии, в надежде, что я вообще из нее выйду в тот день? — Если есть цель, — сказала Уэнсдей, — убийца пойдет и на такое. Но маловероятно. А вот то, что убийца видел тебя, входящим в квартиру, очень даже возможно. Скорее всего, ты даже немного сместил его планы относительно Роуди. Он дождался, когда ты уйдешь, и уже после этого сам пошел в квартиру. — Сантьяго сказала, что когда Чарльза нашли, — сказал я, — он был в человеческой форме. Без признаков обращения. — Да, — кивнула Уэнсдей. — Отец тоже это подчеркнул. Разорванная одежда, кровь, следы когтей — но ни одного маркера трансформации. Как будто он до последнего держался за человеческое. — Может, он не успел? — осторожно предположила Энид. — Вдруг нападение было слишком быстрым? — Такое возможно? — спросила Агнес. — Возможно, — повторил я. — Но… Мысль, которая весь день сидела где‑то на краю сознания, наконец встала в центр. — Он мог знать его, — вырвалось у меня. Уэнсдей перевела взгляд на меня: — Объясни. Я вздохнул. — Роуди знал того, кто на него напал, — сказал я. — Лично. — Почему ты так уверен? — спросила Агнес. — Потому что он не обратился, — ответил я. — Хайд в бою — это чистая ярость. Если бы на него напал кто-то неизвестный, Чарльз бы обратился, чтобы защитить себя. Я сделал паузу, подбирая слова точнее: — Единственная причина сознательно не обращаться в такой момент — если ты боишься не за себя, а за того, кто перед тобой. Потому что в облике Хайда ты можешь убить кого угодно. Даже своего. Но он не обратился, чтобы не ранить нападавшего. В комнате стало очень тихо. — И ещё, — продолжил я. — В квартиру не вломились. Замок не взломан. Дверь… либо открыли ключом, либо открыли изнутри. Значит, скорей всего, он сам его впустил. Открыл тому, кого ждал. Или, по крайней мере, не считал угрозой. — Внутри началась ссора, — подхватила Уэнсдей, глядя на меня внимательным, острым взглядом. — Ссора людей, которые давно знают друг друга. В какой‑то момент один из них… — она едва заметно улыбнулась краем рта, — не выдерживает, обращается и нападает. — А второй до последнего остается человеком, — закончила за неё Агнес. — Потому что не может заставить себя ударить в ответ того, кого… когда‑то, возможно, считал своим. Энид поёжилась. — Вы сейчас говорите так спокойно, — пробормотала она, — а у меня мурашки по всему телу. Какой‑то хоррор с элементами мыльной оперы. «Лучший друг превратился в монстра и разорвал тебя, потому что ты слишком его любил». — Мозг всегда любит драматизировать, — отрезала Уэнсдей. — Но факты остаются фактами. Роуди впустил своего. Не защитился. И, похоже, до последнего пытался не превратить его в добычу. Она чуть наклонила голову, глядя в одну точку на стене, будто видела там не обои, а схему с нитями. — Значит, — продолжила она, — наш нападавший: первое — связан с Роуди достаточно близко, чтобы тот ему доверял; второе — знает о существовании и сущности Хайдов; третье — возможно в курсе, что у Роуди хранится одежда Тайлера; четвертое — грамотен в обращении с камерами и понимает, как использовать чужой образ так, чтобы подставить, но не засветиться. — Тогда ему особенно неприятно будет узнать, — мрачно усмехнулся я, — что меня отпустили, и его план не сработал. — Но пока это лишь теории и возможные варианты событий, — сказала Уэнсдей. — Нужно больше информации Агнес сложила руки на коленях. — Хочешь, чтобы я поискала что‑то конкретное? — спросила она. — Людей, которые были связаны с Роуди и Стоуном? — Всё, что сможешь достать, — ответила Уэнсдей. — Больше о Стоуне. Любые пересечения. Имён никогда не бывает слишком много. Особенно, когда кто‑то пытается стереть следы. Агнес кивнула, а Уэнсдей продолжила, посмотрев на меня и на Энид: — И ещё. Криминальные сводки. Ищите любые сообщения о новых убийствах или странных нападениях близ Бостона и вокруг. Особенно за последние пару дней. Возможно, наш нападавший решил проверить свою удачу ещё раз. — Я возьму соцсети, чаты, городские группы, — подхватила Энид. — Если кто‑то где‑то увидел хоть одну каплю крови, об этом точно уже посплетничали. — Тогда я полезу в мелкие местные ресурсы, форумы, блоговскую труху, — сказал я. — Там иногда всплывает то, что не доходит до новостей. Мы разошлись по своим «рабочим местам»: Агнес осталась за стом, Энид уселась по‑турецки на кровать, а я остался на краю матраса рядом с Уэнсдей, открыв ноутбук. Некоторое время в комнате слышалось только постукивание по клавишам и редкие вздохи. Минут через двадцать первой отозвалась Энид: — Ничего, — сказала она. — По крайней мере, ничего подходящего. Ни массовых убийств, ни таинственных тел. Обычная муть: драка в баре, авария, ограбление без жертв. Она помолчала и добавила: — Единственное, что хоть как‑то выделяется — это запись из Питтсбурга. Какой‑то молодой санитар из морга напился вусмерть во время смены. Но это максимум про плохое обращение с собственным организмом, а не с чужими. — М‑да, — протянула Агнес. — Не очень вдохновляюще. — Чем меньше случайных убийств, тем больше шансов, что наш относится к системе, а не к хаосу, — заметила Уэнсдей. — Но, к сожалению, это не упрощает нам задачу. Спустя ещё несколько минут Энид нахмурилась, уткнувшись в телефон: — Эй… тут не убийство, но странная пропажа. Мы с Уэнсдей переглянулись. — Объявление о пропавшем, — пояснила Энид. — Джексон Браун. Имя не о чем не говорит? Имя отозвалось неприятным холодком. — Картаж, — уже глядя на меня, сказала Уэнсдей и подошла к Энид, протянув ладонь. — Дай. Энид вложила ей телефон. Уэнсдей пробежала глазами по тексту: — Местный житель Джексон Браун, заядлый охотник, пропал во время охоты в лесу неподалёку от Картажа, — прочитала она вслух. — По словам соседей, он прекрасно знал местность, ходил туда много лет. Домой не вернулся. Поисковые отряды результата не дали, — она пролистала ниже. — Летом в той же зоне пропали туристы. Их тела по сей день не найдены. Уэнсдей на этом месте украдкой посмотрела на Энид. Та уже опустила глаза. Пальцы вцепились в подушку, хвост ярких волос соскользнул на лицо, частично его закрывая. В этом жесте было всё: память, вина и молчание. — Откуда ты его знаешь? — поинтересовался я. — Мы познакомились с ним летом, когда вместе с Фестером искали Энид. Джексон действительно говорил, что часто охотится и прекрасно знает местность, — тихо сказала Уэнсдей, возвращая телефон. — Он не мог вот так просто заблудиться. Даже если очень старался. И это сбивает с толку, — признала Уэнсдей. — Но сейчас это побочная линия. Мы не можем разорваться на все возможные ужасы, которые так любезно подсовывает нам вселенная. Вернёмся к Брауну позже. Сейчас — Роуди. И мы снова уткнулись в гаджеты, пока Уэнсдей гипнотизировала свою доску с заметками по убийствам. Было уже очень поздно, когда Агнес поднялась. — Мне нужен сон, — сказала она. — Если хотите, чтобы завтра я не путала жертв и подозреваемых в отчётах. — Иди, — кивнула Уэнсдей. — И старайся не умереть во сне. Это осложнит нам доступ к архивам. Агнес фыркнула, пожелала нам спокойной ночи и ушла. Энид продержалась ещё минут десять. Потом её телефон мягко плюхнулся на подушку, а сама она завалилась набок и вырубилась, обняв вторую подушку. Спала она так же интенсивно, как и жила. Комната притихла. Свет настольной лампы выхватывал доску с уликами и наши силуэты. Я сидел с ноутбуком на коленях, но новости уже превращались в серый шум. Мысли снова и снова возвращались к Роуди, к его квартире, к письму, к тому, что он мог оставить в ящиках стола или в папках на полке. — Нам нужно съездить к нему домой, — сказал я, не отрывая взгляда от экрана. — В выходные. — В Бостон, — уточнила Уэнсдей. — Да, — кивнул я. — Возможно, полиция не нашла то письмо. Или не поняла, насколько оно важно. Да и вообще… не мешало бы посмотреть его бумаги. Записи, заметки. Всё, что у него было. Вдруг там есть то, что он не успел нам рассказать. Или не решился. Слова давались тяжело. В глубине души я не хотел находить среди его вещей доказательства того, что он был не просто свидетелем, а частью всего этого ада. Думать о том, что человек, который вытаскивал меня из ямы, мог стоять у края другой ямы с лопатой, было почти невыносимо. Я услышал её шаги, лёгкие, но уверенные. Уэнсдей подошла и села рядом, так близко, что матрас чуть прогнулся. — Я понимаю, — тихо сказала она, глядя вперёд. — Насколько отвратительна сама мысль о том, что тот, кто тебя спасал, мог стоять рядом, когда тебя снова ломали. Я сжал пальцы на краю ноутбука так, что костяшки побелели. — Но если мы хотим правды, — продолжила она, — нам придётся быть максимально беспристрастными. Насколько вообще это возможно для людей, которые знают, что такое благодарность и привязанность. Роуди может оказаться монстром. Может — тем, кто пытался удержать монстров. Может и тем, и другим сразу. Пока мы не увидим всё, что он оставил, мы играем в угадайку. Я кивнул, опуская голову. — Попробую, — выдохнул я. — Но если окажется, что он действительно… — слово застряло, — не обещаю, что смогу реагировать так же хладнокровно, как ты. Она помолчала, потом аккуратно взяла меня за подбородок и развернула лицо к себе. Пальцы были тёплыми, взгляд — ясным и острым. — Я и не жду от тебя хладнокровия, — прошептала она. — Мне достаточно честности. И того, что ты не будешь закрывать глаза, если факты окажутся уродливыми. Она на секунду задержала мой взгляд, потом едва заметно улыбнулась уголком губ. — В Бостон мы поедем, — добавила она. — Посмотрим его квартиру, его бумаги, его призраков. Но перед этим нам придётся пережить один особо отвратительный ритуал. — Какой ещё? — спросил я так же шёпотом. — Тот самый чертов день всех влюблённых, — поморщилась она. Я невольно усмехнулся: — Ты же терпеть не можешь этот праздник. Да и потом, он уже прошел. — Я и не собираюсь его любить, — парировала она. — Я просто переименую его. Лично для нас это будет день твоего освобождения из‑под стражи. Так он хотя бы звучит менее липко. — Переименованный День святого Валентина в честь выходящего на свободу монстра, — пробормотал я. — Вполне в твоём духе. — Кроме того, — её голос стал ещё тише, — мне понравился твой подарок. И я бы тоже хотела подарить тебе что‑то от себя, — сказала она. — То, что ты рядом, — ответил я, — уже… больше, чем любой подарок. Уэнсдей закатила глаза и сказала: — Как бы там ни было, в пятницу вечером мы празднуем. У тебя в комнате после отбоя. И это не обсуждается. — Ладно, — кивнул я. — Пятница. Вечер. Моя комната. Праздник освобождённого монстра. На секунду между нами повисла пауза — странно спокойная, почти лёгкая на фоне всего, что мы обсуждали. Потом она чуть потянулась вперёд и мягко коснулась моих губ. Поцелуй был коротким, тихим, как многоточие вместо громкого финала. Просто факт: я здесь, с тобой, несмотря на всё. В голове по‑прежнему крутились Бостон, письмо, возможные тайны в ящиках стола Роуди. Боль от мысли, что он мог оказаться чудовищем, никуда не исчезла. Но рядом с этой тяжестью появилось что‑то другое — тонкое, упрямое ощущение опоры. Благодаря ней внутри стало чуть тише. Не светлее, но мысли, которые ещё недавно давили, как обруч на шее, теперь словно ослабили хватку. Не потому, что проблемы исчезли, а потому что я вспомнил – мне уже давно не нужно справляться с ними один на один.