Палитра перемен

POV Том Боль пришла первой, вязким, тягучим, почти осмысленным теплом, расползающимся изнутри по телу, будто расплавленный металл медленно заполнял жилы. Она не была резкой, боль тянулась, проникала глубже с каждым вдохом, и именно в этом было её неоспоримое, почти животное подтверждение того, что он всё ещё жив. Это была его боль, и в этой принадлежности заключалось странное, горькое утешение. Он не сопротивлялся, это была его плоть, его кости, его дыхание, возвращённое из темноты. Значит, он жив. Лёгкие горели, будто впервые вспомнили, каково это дышать. Воздух входил рывками, неровно, тяжело, оставляя за собой сухой след и глухую ноющую боль под рёбрами. Мышцы отзывались слабым подрагиванием, как струны, натянутые слишком сильно. Сухожилия горели тугим, неприятным жаром. Он пытался заставить дыхание выровняться, приучить тело к новому ритму, но каждый вдох давался с усилием, каждый выдох срывался на дрожь. В груди билось что-то, то ли сердце, то ли сама магия, застрявшая между жизнями. Сознание приходило и уходило, всплывало короткими отрезками, как бледная пена на воде, и каждый раз, когда он проваливался обратно в темноту, его охватывало глухое раздражение. Быть в таком состоянии означало быть беззащитным, открытым, слабым. Он знал, что кто-нибудь посмеет воспользоваться этим, где-то глубоко внутри ползала тревога. Слишком часто в последнее время он чувствовал, что что-то должно случиться, неясное и чужое, что-то, не зависящее от его воли. Магия вокруг дрожала, как натянутая нить, и он впервые за долгое время не знал, кто дёрнет за неё первым. Когда боль, наконец, чуть отпустила, позволив собраться с мыслями, он заставил себя открыть глаза. Свет ударил резко, почти физически. Мгновение понадобилось, чтобы понять всё не так. Совсем не так. Он не был там, где должен. Не в лесу, перепрыгивая из тела в тело. Тело утопало в поверхности, похожей на кушетку или кровать, слишком мягкой, чтобы быть уместной. Какая-то часть его сознания отметила этот комфорт и почти поблагодарила, но другая, более жёсткая, ощутила раздражение. Всё было неправильно. Он попытался пошевелиться, но руки и ноги не откликнулись. Движение оборвалось, едва начавшись. Он почувствовал веревки на запястьях. Он зашипел, низко, глухо, и звук получился животным, почти утробным. В висках закружилась слабость, магия откликнулась болезненным толчком. Слабость раздражала и унижала. Нужно было найти палочку. Она должна быть где-то рядом. Он не боялся, но ощущение неправильности, густое, липкое, как дым после заклинания, не отпускало. Он чувствовал его вырвали из смерти, но сделали это не по его воле.

***

Взгляд Воландеморта потух, и он медленно, с натянутой осторожностью, повернул голову, следя за тем, как Блэк, словно ни в чём не бывало, выходит вслед за Поттером, оставляя его одного, беспомощного, обездвиженного, униженного в своей собственной слабости. Он слушал их шаги, удаляющиеся по коридору, и с каждым звуком чувствовал, как тишина становится гуще, плотнее, как будто мир вокруг намеренно сжимался. Он не мог этого объяснить. То, что открылось ему в сознании Поттера, не поддавалось осмыслению. Это не было ни иллюзией, ни наваждением, ни каким-либо изощрённым способом внушения, это было слишком живым, слишком настоящим, слишком похожим на правду, от которой хотелось отпрянуть. Он видел себя, но не того, кем себя знал, а что-то иное, жалкое, уродливое, созданное из остатков силы и фантомов гордыни, как трещина. Он хотел отрицать это, хотел найти рациональное объяснение ловушку, зелье, ментальное вмешательство, но чем дольше размышлял, тем отчётливее понимал: Поттер ничего не выдумал. Он не мог имитировать воспоминания. Легилимент его уровня распознал бы ложь, но то что Поттер показал, было похоже на подлинные воспоминания. А если это было, если он действительно умер, если мальчишка довёл его до конца, то всё, что он строил, всё, чем жил, лишено смысла. Мысль, что его можно победить, не просто раздражала, она разъедала изнутри, как кислота, прожигая даже те части сознания, где он когда-то считал себя неприкосновенным. Он привык быть тем, кто знает, кто контролирует, кто видит дальше всех, а теперь ощущал себя существом, которому показали мир, существующий без него, и этот мир, мерзавец, жил дальше, равнодушно, спокойно, будто его отсутствие ничего не изменило. Он закрыл глаза, стараясь выровнять дыхание, но в голове всё ещё стоял образ лысого, бледного тела, упавшего на холодный камень, с пустыми глазами, в которых не осталось даже гнева. Это не был он. Не мог быть. Он не мог так выглядеть, не мог так умереть, не мог быть столь... ничтожным. Но память, чужая, навязанная, всё равно казалась до боли знакомой, как старая рана, которую трогаешь и вдруг понимаешь, что да, это твоё. Поттер. Он произнёс это имя мысленно, с тем же холодом, с каким раньше произносил проклятия. Поттер, мальчишка, случайность, ошибка судьбы, недоразумение, которое он должен был уничтожить, вдруг стал носителем знания, которое перечёркивает саму его суть. Он не боялся, страх был слабостью, он знал это слишком хорошо, но то, что он ощущал сейчас, было хуже страха. Это была неуверенность, редкое, отвратительное чувство, как если бы сама магия, его магия, колебалась, сомневалась, стоит ли служить ему дальше. Он сжал зубы, и тихий звук, почти неслышный, вырвался сквозь них, как парселтанг. Ему хотелось уничтожить это имя, это лицо, эту уверенность в глазах. Но вместе с яростью пришло осознание: впервые за всю жизнь он не знал, с чего начать. Не знал, что именно разрушить, чтобы вернуть контроль над собой, над магией, над миром. Если Поттер действительно знает будущее, если всё это правда, то всё, за что он боролся бессмысленно. Магглы найдут их и ничто не будет иметь значения. Проведя ночь за размышлениями он пришёл к ужасным выводам. Во-первых, он действительно сошёл с ума из-за крестражей. Он вспоминал не образы, а состояния: холодное удовлетворение, когда первое убийство открыло перед ним новую грань власти; восторг, когда магия подчинялась безоговорочно, как преданная тварь, виляющая хвостом перед хозяином; и то медленное, почти сладкое искажение, которое он не заметил сразу, когда сила перестала быть инструментом и стала оправданием. Он хотел поверить, что всё было неизбежно, что человек с его потенциалом не мог прожить иначе, что война всего лишь логическое продолжение его гениальности, но где-то в глубине понимал: это ложь. Неудобная, болезненная, но всё же ложь. Он не был гением, бросившим вызов смерти, он был мальчиком, который когда-то слишком испугался собственного страха и решил, что единственный способ не чувствовать, это уничтожать. Теперь, когда он вновь чувствовал себя цельным, тишина внутри казалась не облегчением, а пустотой. Он думал о войне. О своих «воинах», о Пожирателях, которые смотрели на него с фанатичным обожанием, не замечая, что он презирает их сильнее, чем врагов. О людях, которых он казнил, не потому что это было нужно, а потому что это давало мгновенное ощущение контроля, ту ложную ясность, которая длится секунду, а потом оставляет за собой только пустоту. Он вспомнил, как считал убийство языком, на котором говорит власть, и только теперь понимал, что этот язык не способен ни на одно слово, кроме самого себя. И если раньше он мог оправдать каждую смерть, каждый приказ, каждый обман потому что это будто бы вело к цели, то теперь он не мог даже вспомнить, какая цель у него была. Бессмертие? Смешно. Он получил его и что? Его сознание гнило, как тело без души. Он всегда верил, что человек либо господствует, либо подчиняется. Что мир держится на иерархии силы. Что доброта, любовь, сострадание просто слабость, оправдание для тех, кто не смог выжить. Но теперь, когда он видел, во что превратилась магия под его властью слабая, выжженная, почти умирающая, он впервые допустил мысль, что, возможно, именно он и был слабым. Слабым настолько, что не выдержал бы быть человеком. Он вспомнил себя юным Томом Реддлом, мальчиком, который стоял перед зеркалом и впервые осознал, что боится не смерти, а исчезновения. Он хотел быть вечным не потому, что любил жизнь, а потому что не верил, что кто-то способен его помнить. Он создал Тёмного Лорда, чтобы мир не забыл имя, которое никто не называл с любовью. Он думал о Дамблдоре, о его жалкой философии, о «величии выбора», о том, что сила это не власть, а воля не использовать её. Он тогда смеялся. А теперь понял: в этой фразе было то, чего он никогда не имел: свобода. Потому что тот, кто не может отказаться от силы, не владеет ею. Он — раб. Всё его существование, вся война, весь культ, все крестражи это была огромная, изощрённая тюрьма, построенная им самим. Он замуровал себя в вечность и сам же выкинул ключ. И теперь, когда Поттер вернул ему жизнь, но отнял смысл, он понял, что смерть, возможно, никогда не была врагом. Она была тем, что он слишком боялся понять: завершением, а не поражением. Он не побеждал смерть, он просто бежал от неё кругами, как загнанный зверь, пока не вернулся туда, откуда начал. Он закрыл глаза, чувствуя, как магия тихо пульсирует в воздухе. И впервые за долгие годы он ощутил не ярость, не желание отомстить, а холодную, бездонную усталость. Усталость от того, что всё это было зря.

***

Следующее утро застало Гарри за завтраком на кухне Гриммо. Он пил крепкий чёрный кофе, пытаясь прогнать остатки усталости, давившей на плечи тяжёлым плащом. Сириус, напротив, с аппетитом уплетал яичницу, которую приготовил Кричер, к удивлению всех, не пытался их отравить. — Ну и как наш почётный гость? — с набитым ртом спросил Сириус. — Дышит, — коротко ответил Гарри, отставляя пустую кружку. — Пойду проверю, не сжёг ли он себе мозги за ночь, пытаясь снять наручники. Спустившись в подвал, Гарри застал Тома Реддла бодрствующим. Тот сел на кровати, прислонившись спиной к стене, его алые глаза были ясны и полны холодной, выверенной ярости. Наручники на его запястьях были целы. — Приветствую, — голос Реддла был ровным, без намёка на вчерашнюю хрипоту. Он выглядел собранным, его разум, судя по всему, полностью восстановился за ночь. — Я провёл ночь в размышлениях. — И к каким выводам пришёл? — спросил Гарри, останавливаясь в паре метров от кровати. — К тому, что твоя история, сколь бы невероятной она ни казалась, возможно может быть правдой, — он с лёгким презрением окинул взглядом свою камеру. — Путешествие во времени, Дары Смерти... Мне нужно больше деталей. Гарри оценивающе посмотрел на него. Вот это уже больше похоже на того Реддла, которого он помнит из воспоминаний Дамблдора. Холодный, расчётливый, отбросивший эмоции ради анализа. — Говори, — кивнул Гарри. — Ты утверждаешь, что целью является спасение магического мира от исчезновения, — начал Реддл. — И для этого тебе требуется моё содействие. Озвучь конкретный план. Не размытые требования министерству, а пошаговую стратегию. Каков твой первый ход? Гарри на секунду задумался. Возможно, стоит дать ему немного контроля, превратить из пленника в соучастника. — Ты знаешь всех своих Пожирателей, их слабости, их связи. Мне нужен кто-то в Департаменте тайн. Алый взгляд Реддла сверкнул интересом. — Ордонанс? Он был ценным агентом. Что тебе нужно в Отделе тайн? — Подтверждение одной теории, — уклончиво ответил Гарри. — И доступ к определённым артефактам. — Я не тот человек который удовлетворится такими размытыми ответами, — Реддл язвительно усмехнулся. — Нет, не тот, — холодно ответил Гарри, — по ходу создания приюта и изъятия детей выяснилось много неприглядных деталей. Во первых, многие дети появившиеся в приюте, мне не знакомы. Они не дожили до Хогвартса. Большинство из них имеют обскуриальные признаки, а учитывая что полноценных обскуров давно не было, они умирают до Хогвартса. Мне нужна помощь кого-то вроде невыразимцев, у меня не хватает сил со всем этим разбираться. Это первостепенная проблема которую стоит решить. Реддл смотрел на него с новым интересом. — Ты хочешь сказать, что определённая часть грязнокровок не доживает до Хогвартса, — медленно сказал он. — Не грязнокровок, — скривился Гарри, доставая газету с статьей про Теда и передавая Реддлу, — каждый из детей которых мы протестировали у гоблинов, имеют предка сквиба. Гарри наблюдал за осознанием появляющемся на лице мужчины, пока тот вчитывался в статью. — Это невероятно, — удивлённо сказал Реддл. — Как ты хочешь добиться власти? — Для начала ты соберёшь всех своих Пожирателей и объявишь о своём возвращении. Также, ты снимешь метку со всех кто хочет уйти. После мы вызволим твоих людей из Азкабана, они пройдут лечение, это обязательное условие. Я не собираюсь смотреть как бешеная Беллатриса бегает по миру и пытает всех круциатусом. — Фрэнк Лонгботтом своим заклинанием спровоцировал у неё выкидыш, имей немного уважения, — рявкнул Реддл. Гарри этого не ожидал. Об этом никому не было известно и он не думал, что Беллатрисе нужны были причины для пыток. — Далее нужно навести напряжения и напугать общественность, желательно без убийств, — скривился Гарри, — потом мы захватим Хогвартс и потребуем переговоров. Треть Визингамота твои миньоны, они помогут настоять на большинстве требований. Дамблдор старик, который верит в лучшее в людях. Его величайшая сила, это же его величайшая слабость. Он не станет рисковать жизнями учеников. Если мы создадим угрозу внутри стен, угрозу, которую он не сможет игнорировать, он пойдёт на переговоры. — Как ты хочешь это сделать? — спросил Реддл рассматривая Гарри. — Сонные чары, — ухмыльнулся Гарри, гордясь своим гениальным планом. Реддл молча обдумывал его слова. Гарри видел, как тот мысленно проигрывает сценарий. — Рискованно, — наконец произнёс он. — Но... изящно. Я не знаю, хватит ли у нас сил на такие сильные чары. Гарри в ответ выпустил всю свою магию, давая понять, что ему хватит сил сделать это в одиночку. Он с удивлением и раздражением отметил, что Воландеморт сидит с прямой спиной и широко раскрытыми глазами. Когда он провернул этот трюк с Сириусом и Барти, они оба потеряли сознание от перенапряжения в воздухе. С огромным недовольством он стянул магию обратно в тело. — Как? — хрипло спросил Реддл. — Секрет. Мужчина скривился, но допытываться не стал. — Что насчёт меня? — спросил Реддл. — Я предполагаю, ты не собираешься держать меня в этом подвале вечно, как зловещий трофей. — Для начала я возьму клятвы, — твёрдо сказал Гарри. — Какие? — Как минимум не преследовать Снейпа, как максимум не пропагандировать чистоту крови. — Я не дам Непреложный Обет, — зло сплюнул Воландеморт. — Мне он и не нужен. Клятва на магии, потерять магию страшнее чем умереть, не так ли? Реддл скривился, поняв, что сам загнал себя в ловушку. — Как ты снял мою метку? — Однажды, твой бывший последователь, позже ставший мне хорошим другом, получил очень тёмное проклятие и оно прицепилось к метке, — объяснил Гарри, вспоминая, как искал способ спасти Драко, — мы перепробовали всё, но проклятие словно срослось с меткой. Я потратил много сил на поиск решения, пока не додумался избавиться от метки. Учитывая, что на тот момент, я прожил половину жизни с твоим крестражем, я нашёл способ имитировать твою магию. Помогло и то, что наши палочки близнецы. Сейчас у меня нет доступа к этой палочке, но то, что я всё ещё ношу в себе крестраж, сработало как нельзя лучше. Реддл сидел, уставившись на него с такой злобой. — Ты сам напал на младенца и искромсал свою душу, не смотри на меня так, — проворчал Гарри. — Палочки близнецы? — Позже объясню. — А что я получу от этого сотрудничества, Поттер? — Реддл откинулся на подушки, и в его алых глазах вспыхнул знакомый огонь амбиций. — Помимо сомнительной чести быть твоим орудием? Гарри понимал, что ему придётся дать ему что-то существенное. — Ты получишь легализацию многих ветвей магии. Доступ к знаниям, которые были для тебя закрыты. Ты сможешь использовать магию без ограничений, которые наложили законы Министерства. — Гарри сделал паузу для драматизма, — я дам тебе информацию, которая уничтожит авторитет Дамблдора в глазах Волшебного мира. Он видел, как в алых глазах вспыхивает борьба между гордыней и одним из самых заветных желаний. Гарри знал, насколько тот ненавидит Дамблдора и скорее всего не удовлетворился бы смертью старика. Было ли Гарри жаль директора? Возможно, немного. Но как говорится, высшее благо, превыше всего, про себя рассмеялся он, собственной шутке. Он повернулся, чтобы уйти, давая тому время на раздумья. — Я пришлю к тебе гостя, — бросил Гарри через плечо и вышел, оставив Тома Реддла наедине с его мыслями, амбициями