Это по любви

***

      Антон с самого начала не хочет идти на эту тусовку. Это Борька — староста его группы и живое олицетворение фразы "инициатива имеет инициатора" — чуть ли не силой его сюда притащил, потому что организует все это дело брат Саши, друга Бори и старосты группы с параллельного потока, и этот самый брат, который играет то ли на гитаре, то ли на баяне (Антону, если честно, до лампочки), в честь праздника смены веков устроил у себя дома новогодний квартирник, на который позвал всех своих знакомых и знакомых знакомых. И знакомых знакомых знакомых. И даже нескольких незнакомых.       Все это поясняет, размахивая руками и возбужденно то повышая, то понижая голос, Антону Боря по пути на праздник. Антон не слушает — смотрит под ноги, наблюдая, как рыхлый снег проваливается под его ботинками. Не таким он представлял свое тридцать первое декабря, но отказать так увлеченному идеей Боре казалось просто кощунством. Да и с другой стороны — а что делать в пустом общежитии? Там вообще заняться нечем, а так он хотя бы встретит начало нового века с другом.       О том, что помимо Борьки на квартирнике будет еще толпа незнакомых ему людей, Антон старается не думать.       — Борь… — Робко прерывает он монолог друга.       — А?       — А я там знаю хоть кого-нибудь кроме тебя?       — Ну… — Борис задумывается. — Сашу ты точно должен был видеть, он староста на нашем потоке, Артур тоже должен быть…       — Вот как.       Антон замолкает.       Перспектива складывается нерадостная. Он уже жалеет, что вообще согласился пойти на этот квартирник. Даже ради Бори — Боря-то знает этих людей, ему будет, с кем повеселиться помимо Антона, а Антон знать не знает никакого Сашу и никакого Артура. И знакомиться, если честно, желания нет.       Не таким он представлял начало нового века.       Лучше бы в общаге сидел.       Антон угрюмо пинает рыхлый снег под ногами. Борис вопреки обыкновению молча идет рядом — обычно его не заткнуть. В воздухе повисает неловкость.       «Ну и поделом, — Злобно думает Антон, — сам меня сюда притащил, а теперь сказать нечего. Ну ничего — с Сашей своим наговоришься еще. Ты у нас болтливый...»       До нужной девятиэтажки они идут в гробовом молчании.

***

      Борька буквально за руку втаскивает Антона в тесный шумный прокуренный коридор. Повсюду раздается смех и музыка. Городецкий всматривается в лица — некоторые из них кажутся смутно знакомыми.       Девушку, которая тут же повисает на Бориной шее и целует его в щеку, оставляя смазанный след красной помады, кажется, зовут Ольга. Она учится на их факультете, но на курс младше. Антон вежливо здоровается с ней и оставляет куртку на переполненной вешалке.       Вон тот парень в сером костюме с неприятной рожей, наверное, Артур — староста группы на параллельном потоке. Антона передергивает — не-ет, с этим он точно пить не будет. И разговаривать тоже.       Антон узнает еще пару лиц, прежде чем Боря отрывается от Ольги (или, скорее, она от него) и ведет его в комнату, откуда раздаются звуки электрогитары.       — Сейчас я познакомлю тебя с Сашей и... И Сашей. Они близнецы, так что не пугайся. — Бормочет Борис ему на ухо. Антон только морщится — что он, близнецов не видел, что ли?       Только непонятно, почему обоих зовут Саша.

***

      Первый вопрос, который чуть не срывается с губ Городецкого, когда тот заходит в комнату — а где, собственно, близнецы?       Потому что два человека, которые протягивают ему руку, выглядят совершенно по-разному.       — Саши, это Антон. Антон, это Саши. — Представляет их друг другу Борька.       Тот Саша, что стоит справа — длинноволосый, в футболке «Green day», с лучезарной улыбкой — усмехается:       — Меня можешь звать Лайком. Чтобы не путаться.       — А... — Непонимающе тянет Антон. Не таким он представлял себе таинственного хозяина квартиры. — А почему...       — С документами в роддоме путаница произошла. Так получилось, что мы оба Александры. И родились в один день. Нам даже разные фамилии взять пришлось, чтобы в школе не путали — Саша фон Киссель, а я Шереметьев.       — А. — Кивает Городецкий. Он все равно ничего не понял.

***

      Антона мутит. Может, от выпитого алкоголя, а может — от людей вокруг. Саша, который Лайк, сыграл и спел пару песен, которые Антону не понравились, Саша, который фон Киссель, предложил сыграть в мафию, где Антона сначала убили, а потом вычислили, Саши вместе всех напоили и от Городецкого наконец отстали, чему тот был очень рад.       Уйти на балкон и выкурить сигаретку-другую сейчас кажется самым правильным решением.       Холодный воздух отрезвляет.       Антон делает затяжку. Жмурится, глотая горький дым, и подставляет лицо мелкой снежной крошке, оседающей на волосах и ресницах. В целом, здесь не так плохо — сейчас его никто не трогает, не тащит орать под гитару «Батарейку» или «Пачку сигарет» и не заставляет принимать участие в дебильных играх. Делай, Городецкий, что хочешь.       Вид ночного города, тонущего в огнях, расслабляет.       Антон думает, что сейчас ему точно никто не нужен.       — Скучаешь один?       Ну вот, накаркал.       Антон оборачивается. Лайк, хозяин квартиры, бочком пробирается на балкон, стараясь не задевать комплект летних шин и старые лыжи, и облокачивается на перила рядом с ним.       — Нет. Просто перебрал немного — Нехотя бросает Городецкий. — Стою, трезвею, дышу воздухом.       — Понятно. — Лайк хлопает себя по карманам и чертыхается. — Антон, слушай, а у тебя сигаретки не будет?       Ого, он запомнил его имя. Как мило.       Антон тянется за пачкой.       — Только “Беломор”. Будешь?       — Пес с ним, давай сюда.       Лайк делает затяжку и, выдыхая дым, интересуется:       — Ты же не протрезветь сюда вышел, да?       Отвечать не хочется. Какое, собственно, этому Лайку дело, до того, зачем Антон вышел?       Вышел и вышел.       Потому что захотелось.       — Тебе-то какая разница? — Хмуро огрызается Городецкий, делая еще одну затяжку и почти докуривая до фильтра.       Лайк лишь разводит руками.       — Ну, это не дело, когда кто-то веселится и встречает праздник, а кто-то угрюмо курит в одиночку. Не в моих правилах.       — Слушай, Лайк. Меня на эту тусовку практически насильно притащил Борька, я здесь никого не знаю, и знать, если честно, не хочу. Это конечно очень мило, что ты тут ходишь и занимаешься благотворительностью, развлекая всех гостей по очереди, но мне это не нужно. Правда. Поэтому иди и поговори с кем-нибудь другим. Вон, Артур без твоего внимания загибается. — Антон жестом указывает в сторону комнаты, где сквозь заинденевшее стекло угадывается худой силуэт, развалившийся на диване и потягивающий что-то из стакана.       — Артуру сейчас не нужно ни мое, ни чье-либо еще внимание. — Усмехается Лайк. — Ему и так хорошо. Сейчас напьется до нужной кондиции и пойдет с Борей об идеалах и взглядах спорить. — Они постоянно ругаются, — поясняет он, замечая непонимающий взгляд Антона, — в основном насчет политики. Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково... — Лайк цитирует «Служебный роман» и смеется.       Антон не отвечает — лишь поджигает вторую сигарету в попытке спрятать возникшую вдруг из ниоткуда неловкость.       Некоторое время они курят в полной тишине.       Внезапно Лайк достает плеер и протягивает ему один наушник.       — Моя любимая песня. Послушай. Тебе понравится.       Антон недоверчиво смотрит — но берет, ожидая услышать что-то вроде «Сектора Газа» или «Красной плесени». Но, вопреки ожиданиям, в наушнике раздается совершенно другое.

Кто-то заметил, а кто-то спросил,

А третий запишет ответ

Я так надеюсь, тебе хватит сил,

Ну а может быть нет

      Антон с легким удивлением вслушивается в приятную спокойную мелодию. От Лайка, казалось бы, можно ожидать все — от панк-рока до попсы, особенно учитывая его собственный репертуар, но именно эта песня почему-то не хочет вязаться с его образом. Самому Антону такие песни по душе — отдаленно напоминает «Сплин», но веет странным светом и радостью. Песня звучит, как начало нового этапа. Как ожидание чего-то очень хорошего.       Вот тебе и «Сектор Газа»...       Лайк не замечает удивленный взгляд Городецкого — он медленно докуривает свой “Беломор”, тихо подпевая песне.

Кто-то был первым, а кто-то вторым,

Но я хотел быть за чертой

Там где кончается розовый дым,

И где я останусь с тобой

      У Лайка необычный голос. Глубокий, тягучий, с небольшой хрипотцой. Таким голосом грех не заслушаться — и Антон заслушивается, невольно слушая не саму песню, а этот голос, который отчего-то завораживает своим звучанием.

Рано или поздно,

Что-то происходит на Земле

Рано или поздно,

Я узнаю голос в тишине

      Сигарета дотлела уже до половины, но Антон не делает ни одной затяжки — он, словно загипнотизированный, следит за чужими губами. Отчего-то в голове вертится только одно слово.       Красиво.       Уличный фонарь бросает мягко-оранжевый отсвет на профиль Лайка, подчеркивая острые черты лица и слегка выбившиеся пряди длинных русых волос. Антон перестает моргать, стараясь запомнить все — длинные ресницы, тлеющую сигарету в пальцах, родинку на шее — все, что он сейчас видит в застывшем и сузившимся до одного мгновения мире.

Рано или поздно,

Нам не помешает свет дневной

Рано или поздно,

Все умрет, а ты останешься со мной

      Где-то далеко-далеко, на периферии внимания слышится гул голосов и бормотание телевизора. До Нового Года остается не больше пяти минут. «Наверное, нас потеряли» — отстраненно отмечает Антон. Ну и пусть. Последнее, чего ему сейчас хочется — прерывать этот волшебный момент. Даже ради встречи двадцать первого века.

Где-то нас помнят, а где-то нас ждут

А где-то тебя уже нет

Все же останься на пару минут

И на тысячу лет

      Не надо было так много пить — думает Антон, внимательно разглядывая облачко пара, вылетевшее из приоткрытых покрасневших на холоде губ Лайка.       А если...

Время сомнений оставлю другим

И окажусь за чертой

Там, где кончается розовый дым

И где я останусь с тобой

      Миг — и Антон, зажмуриваясь, тянется к губам Лайка. Страшно — сейчас он оттолкнет, обругает, может, даже врежет, — но нет, вместо ожидаемой брани Антон чувствует на губах что-то мягкое, теплое и шероховатое. Его ведет от количества выпитого алкоголя и чего-то еще, что мгновенно ударяет в голову, разбиваясь на потоки искр.       Антону страшно открывать глаза.       Все органы чувств напряжены до предела. Каждое касание чужих рук, каждое движение губ, каждый толчок Лайка навстречу — он целуется быстро, напористо — все это сливается вместе, ощущается одним большим комком эмоций, который Антон не может распутать. Часы отсчитывают первые секунды нового века. Удары сердца глухо отсчитывают секунды их поцелуя.

Рано или поздно,

Что-то происходит на Земле

Рано или поздно,

Я узнаю голос в тишине

      Антону не хочется разрывать поцелуй. И не хочется знать, что будет дальше. Этот глупый пьяный поцелуй на рубеже веков не должен закончиться никогда — но он все же заканчивается, когда теплая сухая ладонь касается его подбородка и чуть приподнимает вверх.       — Антон. — Мягко зовет его тот самый голос с хрипотцой, которым он так заслушивался. — Посмотри на меня, Антон.

Рано или поздно,

Нам не помешает свет дневной

      И Антон смотрит. Боязливо открывает глаза, щурится от света и смотрит в такие же пьяные, как и он сам, орехово-медовые глаза напротив.       И отчаянно хочет, чтобы его двадцать первый век прошел так же, как он его встретил.

Рано или поздно,

Все умрет, а ты останешься со мной